Любовь или Ложь

Идиллия их странного брака была прочной, но не монолитной. Как и в любой семье, тут случались бури. И если стычки между Ви и Узи напоминали летнюю грозу — громко, яростно, но быстро и с очищающим дождем в виде страстного примирения, то конфликты с Эном были другими. Тихими, холодными, затяжными. Именно такая ссора случилась сейчас. Все началось с ерунды. Эн, вечный добряк, взял на себя сверхурочный рейс коллеги, у которого родился ребенок. В итоге он пропустил их годовщину — тот самый день, когда они втроем решили быть вместе. Не официальную свадьбу, а тот вечер первых признаний. Когда он, измотанный, но счастливый от своего благородства, вернулся домой, его встретила ледяная тишина. На столе не было ужина. В гостиной сидела Узи, уткнувшись в телефон, с каменным лицом. Ви, развалясь на подоконнике в своей любимой позе кошки-вампира, смотрела в окно, и по напряженной спине было ясно — она не в себе. — Привет, я дома! — попытался он, снимая пальто. Молчание. —Вы... как? —Замечательно, — шипяще прошипела Узи, не отрываясь от экрана. — Праздновали втроем. Вернее, вдове. Очень душевно. Эн понял. Черт. Годовщина. —Девушки, я... я же объяснил в сообщении. У Джона ребенок... —Мы всё поняли, капитан, — это была Ви. Её голос был гладким и холодным, как лезвие. — Чужие дети, чужие семьи — это важно. А мы тут сами как-нибудь. Разберемся. Он пытался оправдываться, говорить о ответственности, о доброте. Но чем больше он говорил, тем глубже уходили в себя девушки. В итоге он сдался и ушел в душ. Вечер прошел в гнетущем молчании. Он пытался заговорить — в ответ получал односложное «угу» или ничего. Когда они легли спать, девушки устроились друг к другу, спиной к нему, создав непрошибаемый женский бастион на его же кровати. На следующий день стало только хуже. За завтраком Узи ехидно поинтересовалась, не нужно ли ему снова лететь «спасить мир», а Ви мимоходом заметила, что «некоторые так увлечены помощью посторонним, что забывают посмотреть, не горят ли их собственные». Эн терпел. Он мыл посуду, убирал, пытался шутить. Все впустую. Обида копилась и в нем. Он же поступил правильно! Почему они его не понимают? Кульминация наступила вечером. Он попросил передать соль. Просто передать соль. Узи проигнорировала. Он повторил. Она медленно повернулась к Ви. —Вить, ты слышала? Кто-то просит соль. А у нас, кажется, соли нет. Закончилась на чужих праздниках. Это было уже слишком. —Хватит! — Эн редко повышал голос, но сейчас он прорвался, громкий и сдавленный от обиды. — Я всё понимаю, вы расстроены! Но я не совершил преступления! Хватит вести себя как дети! Наступила мертвая тишина. Узи побледнела, её фиолетовые глаза вспыхнули гневом. Но заговорила первой Ви. Она медленно встала, подошла к Узи и встала рядом с ней, скрестив руки на груди. Её жёлтый взгляд был безжалостным. — Во-первых, не кричи на неё, — ледяным тоном сказала она. — Во-вторых, мы не дети. Мы — твои жены. Или забыл? Тот, кто должен был быть с нами в самый важный для нас день, предпочел чужих. И теперь ты учишь нас, как себя вести? Эн смотрел на них — на двух разгневанных, прекрасных женщин, стоящих плечом к плечу против него. Эта самая женская солидарность, которую он в шутку называл «девичьим тайным обществом», в тот момент жгла его изнутри. Он чувствовал себя не просто виноватым, а преданным. И одиноким. — Я понял, — тихо сказал он и отодвинул свой стул. — Я... я пойду подышу. Он вышел на балкон, захлопнув за собой дверь. Холодный ночной воздух обжег легкие. Он сжал перила, глядя на огни города. Обида комком застряла в горле. Он знал, что был не прав. Но почему они не могут его просто отругать, накричать, как делают это между собой? Почему это всегда — единый фронт, где он всегда виноват по умолчанию? Внутри было тихо. Он слышал лишь неразборчивый шепот. Его адвокат-психопатка и его язвительная фиалка. Совещаются. Выносят ему приговор. И в этот момент он понял самую простую и горькую вещь: в их тройственном союзе он был основой, фундаментом. Но когда фундамент давал трещину, две стены, которые он держал, смыкались, чтобы не упасть, — но смыкались против него. Он не знал, как выйти из этого. Впервые их любовь казалась не спасением, а ловушкой. Он стоял на балконе, и гнев медленно остывал, оставляя после себя тяжёлую, свинцовую усталость. Городской гул доносился сверху, но казался бесконечно далёким. За стеклом царила тишина — не мирная, а зловещая, натянутая, как струна. Внезапно дверь на балкон со скрипом открылась. Он не обернулся, лишь сжал перила сильнее. Шаги были лёгкими, кошачьими — Ви. Она прислонилась к перилам рядом, не глядя на него. —Она плачет, — сухо констатировала Ви. —Из-за соли? — не удержался от сарказма Эн. —Из-за всего. Из-за пропущенного праздника. Из-за того, что ты на неё накричал. Из-за того, что ты... — она запнулась, подбирая слова, — что ты заставил её почувствовать себя неважной. А для неё это хуже всего. Эн молчал. Он знал. Знал, как Узи борется за своё место в мире, как ей нужны подтверждения, что её любят, что её видят. — А ты? — тихо спросил он. — Ты тоже из-за этого? Ви коротко,безрадостно рассмеялась. —Я? Мне похуй на дурацкие даты. Но я видела, как она ждала. Видела, как она накрывала на стол, выбирала вино... и как потом тухла, когда пришло твоё сообщение. И когда ты на неё крикнул... — Ви повернула к нему голову, и в её жёлтых глазах горел холодный огонь, — у меня руки задёргались. Потому что тех, кто её обижает, я рву на куски. Даже если это ты. Он наконец посмотрел на неё. В её словах не было угрозы, только констатация факта. Жестокой и честной. — Я понимаю, что был не прав, — выдохнул Эн. — Но почему вы всегда против меня? Почему нельзя просто... поговорить? Почему сразу этот fucking единый фронт? Мне же вдвойне больно. Я виноват, и я один против вас двоих. Ви изучала его лицо, его сломленную позу. Вдруг её взгляд смягчился. Она потянулась к нему и приложила ладонь к его щеке. Кожа её руки была прохладной. — Потому что мы — слабые, — неожиданно тихо сказала она. — А ты — сильный. Ты — наш якорь. И когда якорь дёргается, две лодки, привязанные к нему, сталкиваются. Им больно. И они хватаются друг за друга, чтобы не утонуть. Он закрыл глаза, прижавшись к её прохладной ладони. В её словах была ужасающая правда. — Я не хочу вас ранить, — прошептал он. —Знаю, идиот, — её голос снова приобрёл привычную хрипотцу, но теперь в ней слышалась усталая нежность. — Но выходит то, что выходит. Иди к ней. Она там, в ванной, тушь размазывает по физиономии. — А ты? —А я постою тут. Подумаю о вечном. И о том, как бы тебя не придушить за то, что довёл нашу фиалку до слёз. Эн кивнул и, сделав глубокий вдох, зашёл в квартиру. В гостиной было пусто. Он подошёл к двери в ванную и тихо постучал. — Узи? Можно? В ответ послышались подавленные всхлипы.Он толкнул дверь. Она сидела на краю ванны, сгорбившись, уткнувшись лицом в полотенце. Её плечи мелко дрожали. Сердце Эна сжалось. Он медленно подошёл и опустился перед ней на колени, обхватив её за талию и прижавшись лицом к её коленям. — Прости, — выдохнул он. — Прости меня. Я был ослом. Эгоистичным, слепым ослом. Узи пыталась что-то сказать, но её голос срывался на рыданиях. —Ты... ты п... променял нас... на кого-то... —Нет, — он поднял голову, заглядывая ей в лицо, залитое слезами и размазанной тушью. — Нет, никогда. Я просто... я был идиотом, который не понял, что самое важное — это здесь. Не там, в небе, а здесь, с вами. Она смотрела на него своими огромными фиолетовыми глазами, полными боли и надежды. —Ты н... накричал на меня... —Знаю. И мне стыдно. Это непростительно. Я позволю тебе и Ви целую неделю надо мной издеваться. Буду мыть посуду, гладить твои худи... всё, что захочешь. Узи всхлипнула, и в этом звуке уже пробивалась тень её обычного ехидства. —М... мои худи не гладят. Ты вообще ничего не знаешь. Он улыбнулся, чувствуя, как камень с души понемногу сдвигается. —Тогда научусь. Всему научусь. Только прости. Она медленно опустила руки и посмотрела на него. Потом её пальцы вцепились в его волосы, притягивая его ближе. —Ты об... обещаешь, что больше не пропустишь ничего важного? —Клянусь своей фуражкой. —И не будешь кричать? —Только если на нас падать будет самолёт. Она наконец рассмеялась — сдавленно, сквозь слезы, и притянула его к себе в объятия. Он обнял её крепко, чувствуя, как её худощавое тело перестаёт дрожать. — Я люблю тебя, фиалка, — прошептал он ей в волосы. — Вы обе — весь мой мир. В этот момент дверь в ванную приоткрылась, и на пороге появилась Ви. Она наблюдала за ними с лёгкой, кривой ухмылкой. — Ну что, помирились? — спросила она, скрестив руки на груди. — А то я тут уже план мести продумывала. Очень творческий, с использованием авиационного керосина и её лака для волос. Узи вытерла лицо и фыркнула. —Отстань, психопатка. Он уже достаточно настрадался. Ви вошла, села на корточки рядом с ними и обняла обоих, прижавшись щекой к спине Узи. —Ладно, ладно. Но посуду он всё равно моет. Месяц. И мою кожанку почистит. Эн, зажатый между двумя своими жёнами, почувствовал, как окончательно отпускает. Да, они были взрывоопасной смесью. Да, их женская солидарность могла свести с ума. Но это была его смесь. Его безумие. Его дом. — Идёмте спать, — сказал он, с трудом поднимаясь с колен. — Наш бутерброд меня заждался. И в ту ночь, когда он лёг на спину, а к нему с двух сторон прижались Ви и Узи, каждая уткнувшись лицом в его плечи, он понял: даже самая страшная ссора стоила того, чтобы ощутить это мгновение абсолютного, безоговорочного прощения.