Колокольчики молчат, орхидеи вянут

Запах антисептика неприятно бьёт в нос. Глухие шаги и едва различимые голоса слышны по ту сторону двери. Почему в больницах свет всегда такой яркий и агрессивный? Риндо немного прищурился, стараясь сфокусироваться на объектах кабинета. Настенные старые часы невыносимо громко тикали, раздражая пациента всё больше с каждой секундой. Младший Хайтани сидел на краешке больничного кресла, сжав пальцы в замок. Его ладони были влажными, но он всё равно продолжал сжимать их крепче, словно от этого зависело, распадётся ли он на части прямо сейчас. В кабинете стояла тревожная тишина — не та, что умиротворяет, а та, что сгущается перед чем-то важным, чем-то, что уже не исправить. Врач перелистывал документы. Слишком долго. Слишком сосредоточенно. — Хайтани Риндо, — наконец подал голос врач. Он говорил спокойно, с тем нейтральным участием, которое медики оттачивают годами, чтобы их слова не ранили, а только звенели в воздухе, как капли на кафеле. — Симптоматика... подтверждается. Вас уже беспокоит кашель? Риндо кивнул. Один раз. Почти незаметно. — Грудная боль? Цветочные выделения? Гематоморфные прожилки? Он кивнул снова. Ему казалось, если он откроет рот — оттуда снова посыплются лепестки. Поэтому он молчал. Врач отложил папку. Он не смотрел прямо в глаза, скорее — мимо. Куда-то в пустоту между ними. — У вас ханахаки. Нерецидивная форма. Прогрессирующая. На этих словах в кабинете будто стало ещё тише. Лампы гудели громче, но всё вокруг казалось замедленным. Даже дыхание. — Орхидеи... — продолжил врач, но тут же запнулся, словно не хотел продолжать этот и без того затянувшийся приём. — Очень редкая и агрессивная форма. Современная медицина пока не нашла способа полностью излечить этот вид. Было проведено несколько операций, но даже после этого орхидеи возвращались и прорастали снова. Риндо потупил взгляд в пол и хотел было задать вопрос, но ощущал, как лёгкие неприятно обвивает что-то, а ко рту подступают те самые отвратительные лепестки. Он инстинктивно зажал рот рукой, но тут же свернулся пополам от очередного спазма. — Господи, санитаров! — врач выскочил в коридор, но даже за эти секунды Риндо успел упасть на бок. Пол холодный. Боль — ослепляющая. Воздух — всё равно что стекло: режет горло, но не насыщает. Резкая боль прошила грудную клетку, как будто кто-то сдавил сердце кольцами из железа. Риндо дёрнулся, губы распахнулись в беззвучном вдохе, и сухой, резкий, разрывающий кашель нарушил пространство кабинета. Он слышал топот чьих-то ног, буквально ощущал на себе пытливые взгляды других пациентов, сидящих в коридоре, но не мог разогнуться. Его плечи содрогались при каждой попытке вдохнуть, но он лишь чувствовал, как задыхается, выблёвывая всё больше невероятно прекрасных лепестков. Его схватили чьи-то руки и усадили, немного придерживая. Это были обеспокоенные санитары, но Риндо не мог различить ни одного силуэта. Глаза слезились, очки уже давно валялись где-то на полу, а изо рта сыпались эти чертовски огромные, перемешанные с кровью лепестки орхидей. Плечо неприятно кольнуло, и он почувствовал, как лекарство распространяется по крови. Он буквально ощущал, как корни орхидей смягчаются и больше не так сильно обвивают лёгкие. Цветы почти моментально перестали проситься наружу, и вот уже спустя пару минут он издаёт первый сиплый, но такой глубокий и желанный вздох. Он слышит, как санитары выдыхают и помогают пересесть на врачебное кресло. Девушка вернула ему очки и подала салфетку. Младший Хайтани быстро натянул их обратно и дрожащей рукой пытался стереть кровь с лица, но сделал лишь хуже. — Простите, — прохрипел Риндо, хотя голос был не его. Словно кто-то другой, чужой, говорил через сломанные связки. — Я... Он запнулся. Не было смысла оправдываться. Ни перед врачом, ни перед собой. Медик тем временем вернулся, уже без суеты, но с заметной настороженностью во взгляде. Он закрыл дверь, встал у края стола, будто не хотел приближаться слишком близко. — Это только начало, — проговорил он, и голос его прозвучал тише, почти сочувственно. — Приступы будут повторяться. Особенно если вы продолжите подавлять чувства. Риндо не мог признаться. Как вообще можно себе это представить? Он признается в любви родному брату. В его голове мелькнул образ Рана, и в ту же секунду корни орхидей неприятно зашевелились внутри, доставляя нестерпимую боль. Риндо быстро собрался и посмотрел на врача: — Я не согласен на операцию, — тихо, словно с опаской, произнёс он. Конечно, младший Хайтани боялся умереть, но в душе он был тем ещё садистом — даже по отношению к самому себе. Врач презрительно фыркнул и скрестил руки на груди: — Вы понимаете, что при таком раскладе вам осталось от силы жить неделю? Максимальный срок, — он показал два пальца, и взгляд лиловых глаз резко помутнел. Две недели? Этого не может быть. Ханахаки требуется около месяца на развитие. Он ведь читал... «Агрессивная форма», — пронеслось у него в голове. — Вам ведь даже таблетки ничем не помогут. Вам нужны инъекции. Вы хоть понимаете, какая там доза? — в голосе врача начало прослеживаться раздражение. — Значит, пропишите мне инъекции. Риндо начинало всё это порядком раздражать. — Я настаиваю на операции, — продолжил врач. Младший Хайтани фыркнул, но тут же закашлялся вновь — теперь уже почти по инерции. Удаление чувств. Забвение. — Операция убивает... не только цветы, — выдавил он. Врач чуть качнул головой. Молчание нависло в кабинете глухо, как плотный смог. За дверью кто-то говорил на повышенных тонах — звук жизни, обычной, без боли и лепестков, казался чужим. Нереальным. — У вас агрессивная форма. Орхидеи не дают времени на раздумья, — продолжал врач, но тут же сменил тему: — Мы можем дать препараты для контроля симптомов. Они не остановят болезнь, но немного отсрочат... Орхидеи обычно прорастают слишком глубоко. Для полного излечения требуется, чтобы объект вашей привязанности ответил вам взаимностью... Но операция могла бы помочь, если вы согласитесь провести её в ближайшие дни. И больше никогда ничего не чувствовать? Нет уж, спасибо. Риндо едва заметно мотнул головой. Ответа не последовало. — В таком случае, я могу предложить вам курс поддерживающей терапии. Она не лечит, но… замедлит развитие. Симптоматика будет контролируемой. По крайней мере, какое-то время, — скрепя сердцем, врачу всё же пришлось согласиться с упрямством Риндо. Он не мог уговаривать пациента вечно. Риндо поднялся. Всё внутри горело, будто под рёбрами тлел дым. Он коротко кивнул, будто выслушал очередную лекцию в университете, и направился к выходу. — Хайтани, — окликнул врач. — Если станет хуже… не затягивайте. Обратитесь. Хотя бы ради себя. Дверь закрылась мягко, почти беззвучно. Но хлопок отразился в груди глухим эхом. А где-то на языке уже начал распускаться новый лепесток.

***

Ещё около недели Риндо пытался продолжать жить свою обычную жизнь. Разумеется, первым делом он закупился прописанным препаратом и благодаря этому смог поддерживать темп ещё около недели, после чего его организм явно начал сдавать. Хайтани всё чаще думал, всё больше читал, и с каждым днём осознание скорой смерти словно било арматурой по голове. Он стал меньше есть. Его сон стал особенно беспокойным, если он вообще мог заснуть. Бессонница... И он снова открывает ноутбук и снова читает об орхидеях. Оказывается, орхидеи умеют выживать почти при любых условиях. Они — буквально неописуемой красоты сорняк. Оказывается, чтобы дать первые цветы, орхидеям требуется от трёх до семи лет, зато после они цветут с завидной периодичностью и постоянством. Оказывается, орхидеи "злопамятны": если поставить горшок прямо под солнце или, наоборот, запереть в тени — навряд ли цветы появятся снова. Оказывается, чувства Риндо — идеальная почва для экзотического цветка... Младший Хайтани долго размышлял над тем, какие цветы ему достались, но, казалось, ничего более, кроме этих ужасной красоты бутонов, не могло подойти Рану. Его стиль не вписывается в "сад нормальности". Он утончённый и такой уникальный. Он по-своему красивый, и в то же время не каждый может оценить его по достоинству. Его мягкая, тонкая, почти полупрозрачная кожа — словно лепестки в утреннем свете.Чувствительная к прикосновению, уязвимая, легко поддающаяся следу боли — но именно в этом и её прелесть. Ран такой же сильный и в то же время утончённый, словно стебель орхидеи — на ветру даже не шелохнётся, хотя, казалось бы, его так легко сломать. Его тело... Риндо вспомнил, как по утрам Ран сидит на кухне в шёлковом халате. Фигура брата — как орхидея в высоком стеклянном цилиндре. Изящная, эстетически совершенная, чуждая суете. Ключицы — острые, будто очерченные резцом, проступают, как жилки на лепестке, на оголённых участках тела. Они придают телу ту самую деликатность, а ещё к ним так хочется прикоснуться. Его волосы собраны в неаккуратную гульку, что чудом держится на одной шпильке. Есть что-то женственное в их длине, но не в ощущении. Жёлтый в этих волосах — не солнечный, а хищный, осиный... Лёгкие сдавило спазмом, от чего Хайтани на секунду перестал дышать, но вот он уже жадно глотает воздух, пытаясь успокоиться и больше не думать о брате в таком ключе.

***

— Тебя не нарисуешь ни на работе, ни на учёбе. Думал, ты где-то загулял, а тут и Санзу заинтересовался твоим отсутствием. Я было думал, ты с ним зависаешь, — говорил Ран куда-то в пустоту кухни. Он не задавал прямых вопросов, но тон заставлял оправдываться. — Приболел, и я брал отпуск, раз уж ты интересуешься, — Риндо криво улыбнулся, глядя в сторону брата. Ему становилось всё хуже. Он с трудом заставлял себя поесть хоть что-нибудь, делая вылазку на кухню раз в день. И вот сейчас ему не повезло столкнуться там с братом. Под глазами младшего Хайтани виднелись болезненные, синие мешки. Его лихорадило, температура не спадала, а препарат почти перестал действовать уже спустя неделю. На плаву держали лишь виски с джином. Ему было отвратительно от самого себя, но он напивался в попытках ослабить хватку орхидей, что беспощадно обвивали лёгкие, грозясь разорвать их на части в любую секунду. И это работало. Хотя бы изредка он мог спать, не просыпаясь каждые полчаса от удушья, а приятное тепло алкоголя словно парализовывало все органы чувств. Только на утро его настигал изнуряющий кашель, а изнутри лезло всё больше злосчастных цветов, вперемешку с кровью. Риндо прятал их среди прочего мусора и складывал в мешки, что уже приличной горой лежали у него в комнате. Выйти на улицу или устроить уборку сил не было. — Не знал. Работал, — протянул Ран. Голос старшего Хайтани был негромким, но цепляющим. Он звучал как лепесток, скользящий по стеклу: тонко, с хрупким поскрипыванием, будто каждая фраза могла рассыпаться, если к ней прикоснуться неосторожно. Пауза. Тишина между ними — неуютная. Ран внимательно смотрит на младшего брата. Он чувствует, что что-то не так, но не давит. — Ты стал как-то... не знаю. Чёрнее, что ли. Даже волосы будто потускнели. Всё в порядке? Может, лучше сходишь к врачу? Или я тоже могу взять отпуск и остаться с тобой, — продолжил разговор старший Хайтани, набирая палочками вок. Слова Рана отдались в голове глухо, как будто из глубины воды, но пронзили слишком точно. Он ощущал, как внутри поднимается тяжёлое, давящее, знакомое чувство. Орхидея шевельнулась, будто отреагировав на голос брата. Пальцы задрожали. Он крепче сжал палочки, будто так можно было удержать цветы, рвущиеся наружу. Грудная клетка вздымалась тяжелее, чем обычно. Боль ещё не пришла, но её тень уже скользила под кожей. "Не говори со мной так! Не смотри так! Не спрашивай! Я скоро не выдержу". — Не нужно, — выдавил Риндо, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Он облизнул пересохшие губы и добавил чуть тише: — Всё в порядке. Он даже не поднял глаз. Не мог. Потому что знал: стоит взглянуть на брата — и этот ужасный, разрастающийся в нём цветок просто пробьёт его лёгкие насквозь своими корнями. Очередная пауза повисла в воздухе невыносимым грузом. Ран начал было вставать из-за стола. — Ран, скажи, а ты любишь орхидеи? — неожиданно остановил его Риндо. — Орхидеи?.. — переспросил тот слегка удивлённо. — Ну… да. Красивые. Стильные такие. Капризные, правда, но это придаёт им особого шарма. Почему спрашиваешь? Риндо пожал плечами, как будто это ничего не значило. Просто разговор. Но внутри всё уже скручивалось. Он почти чувствовал, как цветы в лёгких тянутся к голосу брата, распуская лепестки от одного только слова — орхидея. Он чуть улыбнулся уголком губ — и эта улыбка была полна боли. — Просто так.

***

Они не виделись с братом ещё пару дней. Риндо избегал встречи с ним всё это время. Ему не хотелось, чтобы Ран видел его в таком состоянии. Он был бы рад умереть в одиночестве, но внутри неприятно кололо от мысли, что брат сам по себе даже не пытался спросить о его состоянии. Неизвестно, что вообще было больнее: этот холод между ними или проклятые орхидеи... Атмосфера была довольно гнетущей. Комната казалась темнее обычного. Даже днём сюда не заглядывало солнце — тяжёлые шторы плотно закрывали окно, и лишь одна подсветка создавала хоть какой-то уют. В воздухе стоял горьковатый запах сухих лепестков, смешанный с металлической ноткой крови — еле уловимой, но въедливой. Риндо почти не вставал. Он спал — урывками, мучительно. Кашель не давал покоя: глухой, с хрипами, прерываемый резкими спазмами. Иногда, когда всё становилось совсем плохо, он прижимал ладонь к губам, а после — мог тихо дать волю эмоциям. Изнутри его жгло. Словно что-то расползалось по лёгким, больно сжимая их — словно в наказание за каждую попытку вздохнуть. Орхидеи были беспощадны: они росли, цвели, прорывались к горлу, и всё чаще он ловил себя на том, что боится глотнуть воздуха. Он почти не ел. Вода казалась тяжёлой, как ртуть. Голова всё чаще гудела от слабости, а в груди было ощущение, будто его сердце — в коконе из шелковистых лепестков, туго затянутом. Иногда ему казалось, что он дышит через ткань — плотную и влажную; не воздух, а туман, пропитанный пыльцой. Он избегал звуков. Избегал шагов в коридоре, голоса Рана. Иногда делал вид, что спит. Иногда действительно спал, устав от собственного тела. Но чаще — просто молчал. Потому что, если он откроет рот, может быть, снова начнётся. К вечеру третьего дня Риндо почувствовал — не столько физическую боль, сколько глухой, настойчивый укол вины. Он лежал, уткнувшись лбом в колени, и думал о том, как мало он отдаёт Рану. Слишком мало слов, жестов, внимания. Ран всегда был рядом. Он всегда поддерживал. Может, у него тоже что-то случилось? Может, он чем-то обеспокоен? А Риндо... Он просто исчез, спрятался за дверью и своим страданием. Может, они могли бы хотя бы снова поесть вместе? Риндо, наверное, мог бы впихнуть в себя хоть что-нибудь... Он не знал, откуда взял в себе силы подойти к двери. Несколько раз пришлось придержаться о стены, но всё же дошёл — и вот стоял в проёме, как будто снова был маленьким и просил брата поиграть с ним. — Закажем что-то или поедим где-то в городе? — голос вышел хрипловатым, но он не дал ему сорваться. Хоть как-то. Он заметил, как Ран чуть вздрогнул. Быстро обернулся — почти резко. Что-то в нём было не так. Риндо чувствовал это сразу, почти инстинктивно. В лице что-то изменилось, будто он напрягся от одного его появления. Это причиняло странную, скользкую боль: лёгкую, но цепкую. Как чужое прикосновение к незажившей ране. Ран немного закашлялся. Звук был таким сухим... На секунду Риндо даже показалось, словно он ему до боли знаком, но он быстро отмел глупые мысли прочь. — Заболел? — короткий вопрос сорвался прежде, чем он успел подумать. Но Ран, как всегда, уверенно зацепился за то, что удобно: — Не очень хорошо себя чувствую. Риндо не стал давить. Он и сам не говорил. Кто он такой, чтобы требовать откровенности? Когда Ран замолчал, не отвечая, он заметил, как тот смотрит на него. Оценивающе. Даже слишком долго. Раньше в этом взгляде было что-то тёплое, братское — привычное. А теперь... Риндо не мог определить. Он вдруг почувствовал себя слишком обнажённым, будто стоял не в старом домашнем свитере, а с открытой грудной клеткой, в которую кто угодно мог заглянуть и увидеть, как там прорастают цветы. — Эй, — он выдохнул тише, — Так что? — На твой вкус. Этот ответ был таким холодным. Риндо прекрасно ощущал, когда его не хотят видеть, когда он раздражает, и это был тот самый момент. — Ок, — буркнул он и развернулся. «Ты даже тут не можешь скрыть раздражение от меня, Ран…» — подумал он, поднимая телефон, уже в своём привычном положении и открывая доставку. От этой мысли внутри что-то сжалось.

***

Заказ не пришлось долго ждать, и вот Риндо стоит на кухне, тяжело опираясь о стол — тело подкашивается от слабости, мышцы болят, а лёгкие жжёт каждый вдох. Но несмотря на изнеможение и тугую тяжесть в груди, он осторожно заваривает чай. Для Рана. Для брата. Потому что, хоть и трудно, хоть и больно, он любит его. Да, твою мать, он любит его, и эта простая, почти ритуальная забота — заварить чай — становится для него как глоток воздуха, как способ хоть немного удержаться на плаву. Его руки дрожат, а сердце сжимается от боли, но он старается не думать о себе, а думать о том, как теплый напиток согреет брата. В комнате дымилась чашка с ароматным чаем, рядом стояла теплая коробка с лапшой — той самой, что Ран всегда любил. Риндо хотел, чтобы брат почувствовал заботу, хоть и сам он сейчас был едва жив.

***

Он услышал шаги раньше, чем стук. Ран всегда ходил так — будто знал, что его услышат ещё до слов. — Риндо, можно я войду? — прозвучало с той небрежной мягкостью, от которой почему-то сразу перехватило горло. Младший Хайтани быстро уткнулся носом в экран телефона. Всё что угодно, лишь бы только не смотреть брату в глаза. В его глубокие лиловые глаза, что словно дикий цветок манят исследователей и ценителей всего прекрасного. Риндо боялся захлебнуться и утонуть в них... Риндо держался изо всех сил. От приближения Рана его тело натянулось, словно струна. Он старался не показывать своё состояние. — Заплетёшь мне косички? — Ран устроился перед ним, как всегда, — доверчиво и глупо. И это, блядь, убивало. Младший Хайтани молча надел очки и принялся за работу. Он был сосредоточен, но руки предательски дрожали при каждом движении. Он знал, что Ран чувствует холод. Знал, что косички — это не просто жест. Это попытка напомнить себе, что всё ещё как раньше. Но раньше не было орхидей внутри груди. Раньше не приходилось молчать, чтобы не задохнуться. Он плёл. Плёл, чтобы отвлечься. Чтобы не заплакать. Чтобы не захлебнуться. Чтобы спрятать свою ужасную тайну в глубь себя самого. Когда всё закончилось и Ран обернулся — он понял, что тот всё видит. Видит, как побледнела кожа, как мутно смотрят глаза. Но брат молчал. А потом — извинился. И Риндо почувствовал, как его собственный контроль начал рассыпаться. Он хотел ответить. Сказать, что всё хорошо. Но в грудь пронзило спазмом боли. Как щупальца — за рёбра. Как корни — в трахею. — Мне... мне нужно в уборную... Он встал резко, почти не видя дороги перед собой. Под ногами покачнулся пол. Воздух резал. Как стекло. Он зажал рот, чувствуя, как горячие, живые лепестки готовы вырваться на ружу. Добравшись до раковины, он упал на колени, сжавшись, как от удара. Он знал, что Ран идёт за ним. Было поздно прятаться. Его пальцы вцепились в раковину, как в последнюю опору. Колени дрожали. Грудь рвалась изнутри. И вот — приступ. Проклятые орхидеи, роскошные, как смерть. Они распускались прямо из его горла. Тёплые, влажные, багряные на кончиках лепестков. Он задыхался от их красоты. От их веса. От их молчаливой жестокости. Он не хотел, чтобы брат видел. Ему было противно от самого себя. От крови на губах. От дрожащих рук. Очередной кашель сотряс его тело. Он больше не мог держаться. Пальцы соскользнули, и Риндо был готов уже поцеловать кафель. Но кто-то подхватил. Тепло. Сильно. Ран... И всё, что мог Риндо — это молчать. Потому что сказать вслух — значит признать. А если он признает — всё станет по-настоящему. Необратимо. Неизлечимо. Он просто дрожал. Цветок в руках того, кого любишь. Молча. Пока не осыплется.