A Court of Whispers and Stars

      Амаранта восседала на троне, словно змея, лениво греющаяся в последних лучах умирающего солнца, полулежала, опершись подбородком на тыльную сторону ладони. Её алое платье стекало вниз по ступеням, напоминая разлившуюся кровь, улавливая отблески факелов, когда она улыбнулась мужчине внизу. Эта улыбка, изогнувшая её губы, была острой, как лезвие, и полной извращённого удовольствия. Она жила ради таких мгновений – когда её власть демонстрировалась без стеснения, а чужие жизни отдавались ей на растерзание ради забавы. И сегодня она выглядела довольной.       Перед троном дрожал мужчина из Двора Рассвета. Его поймали при попытке к бегству. Не в первый раз, и уж точно не в последний. Как и многие до него, он решил, что рикнуть жизнью ради призрачного шанса на свободу лучше, чем прожить ещё один день, ещё одно мучительное мгновение под её властью.       Тронный зал был полон гнетущей толпой. Верховные правители стояли строгим, почти выверенным строем, с Тесаном впереди, с тщательно выведенными масками безразличия на лицах, однако дрожащие в свете факелов тени выдавали напряжение, сжатое в их позах. Позади них придворные и подданные образовали море сдержанной роскоши, яркие ткани их нарядов казались потускневшими под тяжестью атмосферы. Артисты, которые в этот час обычно наполняли воздух музыкой и изящными танцами, стояли неподвижно, лишённые прежней лёгкости, скованные тревогой.       Амаранта с удовольствием следила за тем, чтобы все наказания в тронном зале проводились публично, служив назиданием для других.       — Ризанд, – пропела Амаранта, – сегодня сыграешь ты.       Холодная нить скрутилась в его груди. Он сделал шаг вперёд, скрываясь под маской насмешливого безразличия.       — Как прикажет моя леди.       — Этому нужно напомнить, – сказала она, лениво указывая на коленопреклонённого мужчину. – И я думаю, именно ты, моя прекрасная тьма, подойдёшь для этого лучше всех.       Самец мог посчитать себя счастливчиком.       В подобных сценах всегда было лишь два исхода – смерть или унижение. И сегодня Амаранта была милостива. Он доживёт до утра, хотя, к тому времени, возможно, пожалеет об этом.       Без лишних слов Ризанд потянулся к своей силе. Это было легко, словно шёпот ночи, лёгкое касание невидимых пальцев, скользящих в разум жертвы, словно дым сквозь потрескавшийся камень. Мужчина резко вдохнул, его спина выгнулась, а затем согнулась всё ниже и ниже, пока лоб не коснулся холодного мраморного пола. Руки его дрожали, когда он поднял их ладонями вверх, вытянув вперёд в позе кающегося, молящего о пощаде.       Самое ужасное заключалось в том, что в этом не было нужды. Мужчина и так подчинился бы. Ползал бы, умолял, целовал подол платья Амаранты.       Но это было не главное.       Магия Ризанда была дополнительным слоем жестокости – преднамеренным, рассчитанным мучением. Напоминанием мужчине и всем остальным, что их воля им больше не принадлежит. Она принадлежала ей. Она проходила через силу дэмати Ризанда, держалась, как поводок, на шее, – через заклятие, что приковало всех Верховных Правителей к Амаранте. Она могла отнять у них право выбора, заставить сделать всё, что угодно. И они были бы благодарны ей за то, что она оставила их в живых.       — Ниже, – промурлыкала она с трона, голосом, полным довольствия.       Ризанд не ответил. Его магия сделала это за него – обвилась вокруг конечностей мужчины, как шёлковые цепи, сдавила, заставляя сгибаться ещё ниже, становиться меньше, пока он не превратился в бесформенное пятно у пола.       Восторженный звук Амаранты донёсся с трона. По залу прокатился смех. Вымученный, но всё же смех.       Раздался треск – тихий, тошнотворный.       Одна из рук мужчины сломалась – то ли от угла, под которым её вывернули, то ли от напряжения, то ли от безжалостного давления магии. Боль исказила его лицо, но челюсть была сжата слишком крепко, чтобы он мог закричать.       Она лишь улыбнулась, услышав этот звук. Довольная. Спустя несколько мучительных секунд Амаранта отмахнулась от Ризанда, словно отгоняя любимого питомца, выполнившего трюк, и дала знак стражам:       — Отведите его в темницу, – произнесла она лёгким, почти скучающим голосом.       Ризанд с хирургической точностью убрал свою силу и развернулся, не дожидаясь, пока стражи утащат изуродованное тело мужчины.       Он не оглянулся.       Амаранта любила использовать его, чтобы сделать заявление, снова и снова, пока заявление не становилось зрелищем, а зрелище не становилось правилом.       Речь шла не только о наказании. Речь шла о власти, прикрытой зрелищем. Она сделала его своим любимым питомцем, своим доверенным посланником, своим любовником в глазах всего двора. Каждый жест был расчитан, каждый приказ и долгий взгляд – тщательно выстроены. Она нуждалась в публике, и он стал частью её сцены.       За десятилетия двор в Подгорье превратился в живой организм. Сотни фэйри бродили по нему, стражники расхаживали по залам, служители скользили тенями. Артистов вызывали по требованию – чтобы развлечь, отвлечь, ослепить красотой и, если нужно, пролить её кровью. Это были акробаты, музыканты, певцы, танцоры, и они были не просто исполнители, а пешки в сложной игре Амаранты, где царила власть и господство. Их таланты были отточены до совершенства, и при её правлении это стало и даром, и проклятием. Они были сверкающими драгоценностями двора, их искусство – фасадом великолепия, скрывающей страх, пропитавший каждый вдох. Для неё их выступления были подарком своему двору, наградой за послушание, доказательством, что в её владениях красота не угасла.       Что касается придворных – отобранных по происхождению и красоте – они поддерживали иллюзию величия, власти, укрытой в бархат. Её власти над Притианией. Они поддерживали блеск её двора, даже когда гниль распространялась глубоко внутри. Надежда стала редкой и опасной роскошью. Большинство даже перестало мечтать. Выживание стало единственной целью. На деле же, они были не более чем пленниками, удерживаемыми для покорности Верховных Правителей.       И Верховные Правители, отрезанные от своих земель и лишенные сил древними узами, цеплялись за остатки достоинства – в молчании, в осанке, в редкой возможности защитить подданого от её гнева. Их народы теперь принадлежали Амаранте. И они были вынуждены наблюдать, как слуги, некогда носившие цвета их дворов, кланяются и проливают кровь у её ног.       Она умела манипулировать всеми. Она чередовала свою жестокость, сосредоточиваясь на одном дворе, одной семье, одной жертве на несколько дней – и остальные вздыхали с облегчением, словно отсрочка означала для них безопасность. Будто их просто не оставили на потом. Это была стратегия – психологическая война, замаскированная под снисходительность. Она превращала одних в чудовищ, других – в выживших.       Ризанд быстро понял, что ей нужны не сломанный вещи, а красивые. Послушные и блистательные. Поэтому он дал ей то, чего она хотела. Стал тем, кем она хотела его видеть. Маска была безупречной, цельной – даже он порой забывал, что это всего лишь маска.       Но под ней всегда лежала цель.       Он позволил ей прикоснуться к себе. Позволил ей выставлять себя на показ, как приз.       Самый могущественный Верховный Правитель из когда-либо существовавших – редкое сочетание изящества Высших Фэ и силы иллирианца, рождённого на стыке миров, которые почти не смешивались.       Он играл в её игры, смеялся рядом, повиновался её прихотям. Но каждое унижение, каждый час вынужденного спектакля становились камнем в крепости, которую он возводил внутри себя. И однажды он перестанет быть её марионеткой. Даже в Подгорье он мог всё ещё мечтать.       Часы тянулись. Двор менялся. Музыка возобновилась. Кубки снова наполняли вином. Шёлка тихо шуршали, когда фэйцы собирались в ленивые кружки, смеялись. Будто сцены недавнего ужаса – сломленного мужчину, хруст костей – и не было вовсе.       Всегда так.       Будто несколько глотков вина могут смыть кровь и ужас.       Ризанд двигался по залу с безупречной лёгкостью, пряча за привычной маской насмешливого равнодушия всё, что на самом деле думал. Он выглядел невозмутимым, недосягаемым. Словно он был здесь своим. Словно яд в их взглядах не мог его коснуться.       Глаза следовали за ним повсюду, широко раскрытые от страха, прищурены от презрения. Некоторые фэ отводили взгляд, как только встречались с ним взглядом. Другие держали его долю секунды дольше, с мрачным любопытством за завесой ненависти. Да, они боялись его. Из за того, кем, по их мнению, он стал. Потому что из всех Верховных Правителей, он сохранил большую часть силы, и они никогда не знали, когда он решит обратить её против них.       В какой-то момент в его руку опустила кубок вина златокожая девушка, Двор Осени, если он не ошибся. Молодая. Нервная. Она улыбалась слишком уж сладко.       — Подарок, мой господин. За то, что наказали предателя.       Он не улыбнулся в ответ. Не моргнул. Лишь кивнул, не сводя с неё глаз:       — Ты первая.       Как и ожидалось, её улыбка померкла: — Я…       — Ты первая, – повторил он, и в его голосе послышалось бархатная угроза.       Она слишком долго замешкалась.       Он выхватил кубок, понюхал и обратил содержимое между пальцами, превратив его в туман.       — Ты правда думала, что ты одна такая? – прошипел он, медленно обходя её. От неё исходил страх. Он остро чувствовал десятки взглядов, снова впившихся в него. И им с ней повезло, что Амаранта сегодня ушла из тронного зала раньше обычного.       Но представление он всё же должен был доиграть.       Попытка отравления? Он бы не умер, но может оказаться прикованным к постели на несколько дней. Некоторые фэйские яды были очень опасны. Была ли она вынуждена или согласилась сама – значения не имело. Важно было лишь, какое послание он собирался передать.       — Как тебя зовут, милая? – насмешливо спросил он.       Молчание.       Он провёл пальцем от её ключицы вниз по руке, локтю, запястью, выверенно, перышком лёгкого прикосновения, от которого на коже расцветали мурашки, будто его касание нашёптывало тайны – почтительное и властное одновременно, – и, дойдя до конца, щёлкнул её по носу. Маленькое, но унизительное движение.       — Язык проглотила? – прошептал он.       Она рухнула на колени.       — Простите. Прошу простите, – выдавила она, глаза наполнялись слезами.       Он закрыл глаза на миг, будто смакуя её страх, а потом медленно, холодно улыбнулся. Внутри же – он проклинал. Проклинал Амаранту и эту гнойную гору. Проклинал трусов, которые сейчас наблюдали с жадным интересом, слишком бесхребетные, чтобы бросить ему вызов и помочь ей.       Тарквин глядел на него с зажатыми губами, сдержанно, в его взгляде читалось сомнение. Тот тонкий слой доверия, который он осмелился проявить к нему совсем недавно в коридоре, полностью исчез из его взгляда, словно его и не было вовсе. Позу выдавали скрещённые на груди руки и напряжение в плечах – он едва сдерживал осуждение. Смотрел на Ризанда с той выученной неподвижностью, за которой пряталась готовность вздрогнуть, хотя каждая мышца кричала о напряжении.       Тесан стоял поодаль, сияя в золотистом шёлке, вечно невозмутимый целитель-правитель Рассвета. Но сегодня его безмятежность была омрачена, лицо исказилось тихим отвращением. Он никогда не переносил жестокости, особенно со стороны Ризанда. И всё же, как и остальные, он молчал. Потому что такова была игра. Таково было выживание. Скажешь – и сам станешь частью зрелища, раскроешь уязвимость, о которой Амаранта узнает и с наслаждением воспользуется в подходящий момент.       Каллиас, окутанный спокойствием зимы, был самым неподвижным из всех. Его глаза следили за каждым движением Ризанда с ледяным расчетом. Его внимание привлекла не сама сцена, а пальцы Ризанда, скользящие по коже девушки. Прикосновение. Намерение, стоящее за ним. Словно он уловил ту едва заметную паузу перед касанием, едва ощутимое давление, и понял, что оно на самом деле значило. Каллиас смотрел не на чудовище – он изучал оружие. Его взгляд чуть сузился – единственная трещина в ледяной маске. А потом он перевёл внимание на Берона. Ризанд тоже посмотрел туда.       Верховный Правитель Осени вообще не смотрел на Риза. Его глаза, острые и хищные, были прикованы к девушке. Она подвела его, а Берон никогда не прощал провалов.       Но, может быть, если Ризанд покажет достаточно жестокости, Берон решит, что она уже получила своё.       Ризанд сунул левую руку в карман, изменив позу – небрежную и презрительную, но с той чувственной, опасной элегантностью, что подвластна только Высшим Фэ. В каждом изгибе его тела читалось сдержанная сила, красота, обернувшаяся оружием, опасность, скрытая во тьме. Он позволил тишине повиснуть и окутать комнату, словно дым.       Наконец он заговорил.       — Теперь ты пойдёшь в мои покои. Будешь ждать там. До восхода солнца, если понадобится, – промурлыкал он тихо, тягуче, слова были пропитаны намёком. – А если не пойдёшь… будут последствия.       Он улыбнулся – остро и хищно.       Он заметил это мгновенно – проблеск неподдельного ужаса на её лице. Она представила, что он может сделать. Вспомнила слухи и истории о том, что любила Амаранта, и, конечно же, решила, что её питомец разделяет её вкусы.       — Живо! – рявкнул он, когда она не ответила.       Она сорвалась с места и бросилась прочь.       Он проводил её с каменным лицом, а затем повернулся ко двору. Тишина дрожала на грани разрыва. Несколько часов страха в пустой комнате были милосердием. По сравнению с наказанием Берона это была доброта. Пусть думают, что он использовал её. Пусть верят, что он наслаждался этим.       Он мог нести этот груз.       Это было лучше, чем её кровь.