A Court of Whispers and Stars

      Риз, как всегда, стоял один у одного из обсидиановых проёмов, небрежно держа в руках наполовину пустой кубок, пока перед ним разрасталось притворное веселье двора. Музыка разливалась по залу – приторная и тягучая, тяжёлая, словно густой аромат духов в воздухе. Он почти не слышал её. Смех, аплодисменты – доходили до него приглушённо, будто отголоски издалека.       Очередной пир.       В последнее время Амаранта устраивала их почти каждую ночь – словно нетерпение от медленно тянущихся дней, последних в сроке, наложенным ею на Тамлина, требовало постоянных развлечений. Ризанд не раз задумывался, сколько раз она жалела о том, что не заставила Тамлина сразу же спуститься в Подгорье вместе с остальными Верховными Правителями – чтобы приковать его к себе, ломать упрямство, прежде чем оно успело закалиться. Сколько ночей она, вероятно, лежала без сна, проклиная саму себя за то, что решила заключить пари – заковала его проклятием масок, назначив пятьдесят лет на то, чтобы оно было снято, прежде чем он окажется в её власти.       Пятьдесят лет она сама отрезала себя от того, чего действительно хотела. По крайней мере в последнее время Амаранта чаще оставляла Ризанда в покое – будто приберегала аппетиты для своего любимого.       Осталось всего несколько недель.       Риз гадал, действительно ли она верит, что Тамлин в конце концов сдастся, или всё ещё тешит себя иллюзией, что время что-то изменило. Что Тамлин наконец уступит и разделит с ней постель – из усталости, ради мнимого мира или чтобы пощадить фэйри, которые неминуемо пострадают из-за его непокорности.       Риз знал, что этого не произойдет.       Гордость Тамлина была высечена из камня. А Амаранта, при всей своей жестокости, была слишком тщеславна, чтобы сломить его силой. Слишком очарована своим образом – желанной женщиной, – чтобы опорочить желаемое грубой мерзостью насилия.       Ей нужно было, чтобы Тамлин выбрал её сам. Чтобы добровольно приполз к её ногам. Чтобы сказал «да», даже если это будет пустым звуком.       Даже Ризанд всегда входил в её покои на своих ногах.       Каждый раз.       Отвращение, ненависть, тщательно спрятанный страх – они было постоянными. Иногда и боль. И сны, которые приходили после. Мрачные видения того, насколько хуже всё может стать. Но каждый раз, стоя перед дверями её покоев, он делал это с высоко поднятой головой, с непоколебимой волей. Потому что это был выбор, один из немногих, что у него ещё оставались, – иллюзия, которую она хотела видеть, пусть даже и тонкая, но которая давала хотя бы крошечное влияние на неё.       Амаранта не была глупой. Не когда дело касалось действительно важных вещей. Её нельзя было отговорить от своих желаний. Если она решала, что кто-то должен страдать, он страдал. Если она обрекла кого-то на смерть, никакие умные слова Ризанда не спасут его. Если она чего-то хотела, она это брала. И никакие хитрости, даже его, не могла встать у неё на пути.       Но была и другая плоскость – хрупкая сеть мелочей. Незаметных деталей. Крошечных, на первый взгляд, незначительных решений, которые, если их тщательно распланировать, могли изменить ход дня. Могли посеять семя сомнения, милосердия или задержку. Именно так он и действовал – не в центре её внимания, а в тени сразу за ним.       И только оставаясь рядом с ней, только цепляясь за её расположение, как покорный питомец, он мог найти пространство для манёвра. Это была не власть, а возможность, а при дворе, которым правила садистка, возможность была единственной формой надежды.       Сегодняшний пир напоминал насмешку над одним из обрядов Двора Зимы.       На пороге весны – когда земли фэ наверху начинали шептаться о приближении нового сезона – Двор Зимы тихо готовился к Пробуждению. Настоящий ритуал, совершаемый в тишине под звёздным небом, босыми ногами по земле, ещё тронутой снежной коркой, пробуждал дремлющую магию двора. Он чтил тишину перед огнём, тишину перед цветением. А через несколько недель наступала Огненная Ночь, но Пробуждение было свежим вздохом перед первой весенней искрой.       Амаранта превратила это в спектакль.       Она укрыла свой двор серебром и инеем, создала на потолке иллюзию холодных звёзд и смеялась, глядя, как танцоры, выкрашенные в белый, медленно и синхронно кружились – их лица были пустыми, движение – словно во сне. Они кружились с жуткой грацией, воздев руки, словно моля некую незримую силу о тепле и милости.       Танцоры были прекрасны – почти слишком прекрасны, чтобы быть настоящими. Каждый наклон их голов, каждых плавный взмах руки завораживал, словно пленял и удерживал взгляд так же верно, как любое заклинание. Но под этой красотой не было подлинной магии, ни искры древней силы или почтения. Всё это было искусственностью, пустым и вычищенным до блеска оболочкой церемонии, лишённой смысла и духа.       Один за другим они опускались на колени и бросали серебристые лепестки в чашу с чёрной водой, затем поднимались и повторяли цикл – в жуткую имитацию ритуала, извращённую в представление, призванное лишь развлекать. И всё это время играла музыка – медленная, жуткая и диссонирующая, превращающая благоговение первоначального обряда во что-то странное и бездушное.       Каллиас сидел в стороне от возвышения, с выражением лица, словно высеченным из мрамора. Правитель Двора Зимы играл свою роль со стоическим совершенством, словно лёд струился по его крови. Но Риз, даже не прибегая к дарам дэмати, чувствовал ярость, клокочущую под это поверхностью. Метель, сжатая в кулаке. Ярость, подобная последней буре уходящего сезона. Каллиас не произнёс ни слова. Не дрогнул. Но в тишине его молчания, если бы лёд мог кровоточить, это выглядело бы именно так.       Риз подозревал, что Каллиас был благодарен судьбе, что Вивиан здесь нет. Благодарен, что её не утащили в Подгорье вместе с остальными. Что её нет здесь сейчас, и она не вынуждена наблюдать это издевательство – этот извращённый праздник, носящий имя священного обряда её народа. Каллиас и Вивиан знали друг друга с детства. Быть может, их связывало большее. Правитель Зимы всегда был умён и осторожен – слишком осторожен, чтобы за все эти десятилетия ни разу не сказать вслух, что за пределами этой горы есть кто-то, кто для него что-то значит. Не там, где Амаранта могла учуять слабость.       Но у Риза были свои подозрения. Он слышал тихие, скрытые от королевы, шёпоты о том, что Вивиан скрывается в далёком городе Двора Зимы, прикрывая его завесой своей магией и предоставляя приют каждому, кто сумеет добраться до его ворот. Убежище, высеченное изо льда.       Иногда он задавался вопросом, не стоило ли ему поступить так же.       Если бы он сделал из Велариса пристанище.       Но когда Амаранта завладела их силой в одну жестокую ночь, времени не было. Он едва успел предупредить свой Внутренний круг. А потом стало слишком поздно. Обереги, окружавшие Веларис – те самые, что сплетались и укреплялись веками – оставались нетронутыми. У него не было времени снять их, чтобы впустить беспомощных, преследуемых. И, быть может – Котёл прости его – даже если бы время было, он бы этого не сделал. Может, это и делает его чудовищем. Но однажды разделённый секрет уже не принадлежит тебе. А Веларис должен был оставаться неуязвимым.       Он почувствовал присутствие Тесана ещё до того, как заметил его. Лёгкий шелест шёлка, едва уловимый пульс рассветной магии, коснувшийся сознания Ризанда, словно утренний ветерок. В этом была нежность, теплота, не свойственная этому месту гнили и тени. Ризанд позволил этому ощущению задержаться, проникнуть в его обостренные чувства, горько-сладкое напоминание о мире за пределами жестокости и каприза. Даже в Подгорье Тесан нёс с собой частичку рассвета – и это делало его почти хрупким на фоне гнетущей тьмы. Но эта мягкость была иллюзией. Тесан не был слабым, даже когда по глупости позволял себе стать прозрачным в своей эмпатии. Под его мягкостью таилась сталь – та тихая стойкость, которую нелегко было сломать.       — Ты не причинил ей вреда, – голос Тесана прозвучал негромко. Никаких любезностей, никаких титулов. Просто утверждение. Верховный правитель Рассвета всегда был прямолинеен.       Ризанд не обернулся. Вместо этого он медленно отпил вина, позволяя тишине затянуться. Какое-то время они оба наблюдали за маскарадом.       Тесан подошёл ближе, сложив руки за спиной. Его глаза, яркие и пристальные, всматривались в лицо Ризанда.       — Я видел, как ты унизил её. Но я также видел и то, чего ты не сделал. Она покинула твои покои невредимой. И я хочу понять, почему.       Тонкая улыбка скользнула по губам Риза, его глаза всё ещё были устремлены на зал.       — Возможно, я просто не захотел ложиться в постель с девушкой, что пыталась меня отравить. Возможно, перебрал вина и потерял интерес. А может быть… – он наконец повернулся к Тесану, понизив голос до холодного тона, – это не твоё дело.       — И зачем тебе вообще проверять? – Риз приподнял бровь.       Тесан смотрел на него в напряженном молчании, стиснув зубы.       Риз издал тихий, насмешливый смешок.       — Ах вот оно что. Ты бросился к ней, чтобы потратить последние крохи своей целительной магии и спасти бедняжку от того ужаса, что злой Ризанд мог с ней сотворить ночью.       Он лениво пожал плечами, но ухмылка так и не сходила с его губ.       — Что ж, по крайней мере, если кто-то видел её в твоей компании, история получилось красивой. Раненная Тьмой, исцелённая Рассветом.       Тесан слегка пошевелился, словно ему стало не по себе стоять под пристальным взглядом Ризанда.       — Между нами нет доверия, – тихо сказал Тесан. – И я не перестану наблюдать, пока ты всё ещё играешь во тьме.       Ризанд чуть наклонил бокал в насмешливом тосте.       — Конечно, наблюдай сколько душе угодно. А на что ещё ты годен?       Затем он отвернулся и исчез в толпе, оставив Тесана с большим количеством вопросов, чем ответов.       Он не был настроен слушать допросы – особенно от того, кто молча стоял, пока судьба девушки висела на волоске. Целителя, который лучше всех знал цену жестокости, но всё равно молчал.       Перед самым рассветом он велел Керридвен отвести девушку из его покоев в её назначенные комнаты. Судя по тому, что она узнала, девушка была одной из личных служанок одного из сыновей Берона – ничем не примечательной персоной, возможно, всего лишь фигурой в одной из его бесконечных и жестоких игр.       Из всех семи Верховных Правителей Берон был тем, кто сильнее прочих тянулся к пороку – не из стратегических соображений, а потому, что ему это нравилось. Мелочно и бессмысленно.       Если Ризанд не ошибается, судя по его редким визитам в этот ад Амаранты, Двор Осени был отражением своего правителя: величие сверкающего золота и багряного великолепия, которое под маской своей красоты медленно гнило изнутри. Тяжелый запах дыма и увядающих листьев, казалось, вплетался в каждый камень залов Берона, место, где предательство гноилось, словно открытая рана. Игры власти и шепотом заговоры были столь же обычным явлением, как осенние бури, обрушивающиеся на леса за дворцом.       Двое младших сыновей Берона, стремясь угодить и заслужить капризное расположение отца, начали копировать его изощрённые пристрастия. Они наслаждались жестокостью, находя забаву в унижении других, их амбиции были столь же грубы, сколь и недальновидны. Ходили слухи, что их разврат не знает границ, хотя никто не осмеливался произнести это вслух.       А потом был Эрис. Старший.       Он оставался загадкой даже для тех, кто знал его лучше всех. Хладнокровный, расчётливый и бесконечно более опасный, чем его братья, он держал свою тайну, ведя долгую игру, которую, похоже, никто из остальных не понимал. Все знали, что однажды именно его, скорее всего, изберёт магия наследником трона. Если доживёт. Многие шептались, что он превзойдёт своего отца в хитрости, но никто не мог предвидеть, куда он поведёт Двор Осени во время своего правления. Некоторые даже шептались, что есть надежда в том, что Эрис, как говорят, был в самых близких отношениях со своей матерью, и что её мягкая натура, возможно уравновесил воспитание, искалеченное Бероном. Леди Двора Осени, проводившая дни, скрываясь в покоях Берона и появлявшаяся в тронном зале Амаранты только в случае крайней необходимости, была самой изолированной из всех фэ в Подгорье. Её навещал только сам Эрис, если верить теневым вестникам Риза.       Риз никогда не слышал, чтобы Эрис предавался жестокости ради самого развлечения. До него не доходили слухи о том, что Эрис пытал или унижал других за закрытыми дверями. Никакого безрассудного насилия, никаких мелких унижений. Если Эрис и наносил удары, то делал это точно и всегда по какой-то причине. Но эти стратегические жестокости были в изобилии, слишком многочисленны, чтобы доверять ему. И это заставляло Риза задуматься.       Возможно, Эрис понимал, что при дворе Амаранты выживание требует не только жестокости; оно требует терпения. Возможно, он знал, что монстров, выставляющих напоказ свою злобу, легче всего контролировать, и что истинная сила принадлежит тем, кто выжидает. Риз подозревал, что Эрис не просто переживает кошмар под горой – он изучает его, постигает правила и тихо расставляет карты для игры, которую видит только он. Пока что.       Риз, наблюдавший за ним из тени, понимал, что его лучше не недооценивать. В чём-то они были похожи – оба были готовы носить маску, играть свою роль, смириться с немыслимым, если это служило высшей цели. Но если Риз пожертвовал собой ради блага своего двора, ради своего народа, то мотивы Эриса казались корыстными. А после того, что Эрис сделал с Морриган, Риз никогда не будет настолько глуп, чтобы считать его потенциальным союзником.       Когда зимний танец подходил к концу, Ризанд направился к трону, где восседала Амаранта, всё ещё держа кубок в руке, и каждое движение источало небрежную грацию. Рядом с ней сидел Каллиас, застыв с привычной неподвижностью, его светлые глаза следили за приближением Ризанда спокойно. Сегодня его объявили почётным гостем – насмешка, ещё один жестокий удар по Двору Зимы, ещё один поворот глубоко вонзённого ножа.       — Моя леди, – промурлыкал Ризанд голосом шелковистым и неторопливым. – Какой чудесный вечер вы сотворили. Достойная дань Пробуждению. – Он позволил этому слову вольно слететь с языка, позволив двору уловить скрытую в нём иронию.       Она рассмеялась, легкомысленно махнув рукой, словно отмахиваясь от излишней похвалы.       — Ты льстец, Ризанд.       — Лишь истину говорю, уверяю вас, – он приподнял кубок в изящном тосте. – За мороз и пламя, за возрождение и наслаждение – и за вас, что столь щедро переосмыслили древний обряд.       Улыбка Амаранты распахнулась шире, но глаза Риза скользнули в сторону – всего на мгновение – на Каллиаса.       И мягко добавил:       — Какое счастье, что даже самые суровые времена года рано или поздно проходят – даже если они пытаются задержаться.       И в едва уловимом изменении за ледяным спокойствием правителя Двора Зимы, Ризанд понял, что послание достигло цели.       Если им повезёт, то власть Амаранты тоже пройдёт.