A Court of Whispers and Stars

      В тронном зале сегодня было душно, воздух был насыщен запахами множество тел, собравшихся в этой позолоченной гробнице. Ризанд прислонился к колонне, окутанную темным шелком – воплощение изысканной праздности, хотя каждая мышца под туникой оставалась напряжена. Но на этот раз не от бессмысленных игр и жестокости, окружавших его, а от тишины, терзавшей край его разума – от той зияющей пустоты, где прежде всегда ощущалось чьё-то присутствие. Ночь за ночью она оставалась недосягаемой, её разум был безмолвен и тих, будто укрылся за невидимой стеной. Это была не холодная пустота смерти, но нечто достаточно близкое, чтобы заставить его инстинкты предупреждающе зарычать. Она была в опасности?       Его взгляд лениво скользил по залу, он казался безразличным, полузакрытые глаза отражали скуку – пока не остановились на исполнителе, которого Амаранта выбрала дл сегодняшнего развлечения.       В центре зала, освещённого факелами, стоял мужчина. Фэйец из двора Рассвета – Риз узнал это сразу по мягкому сиянию под кожей, по тому, как свет цеплялся за его волосы и лицо, словно любовник, не желающий отпускать. Высокий, стройный, красивый в том утончённом, выверенном вкусе, какой так любила Амаранта: с распущенными по плечам серебристо-белокурыми волосами, острыми скулами и голосом, разносившимся по тронному залу мучительными, горько-сладкими балладами о любви и разрушении.       Когда последняя нота растворилась под высокими сводами, Амаранта поманила певца к себе, и Ризанд не упустил из виду, как напрягся Тесан, все его тело замерло, когда юноша приблизился к королеве.       Если память Риза не изменяла, этот певец уже несколько лет был любимцем Тесана.       Эту игру Амаранта придумала полтора десятилетия – может быть, два – назад, надеясь, что её двор оценит извращённое развлечение – выбрать себе любимую игрушку. Каждому высшему фэйри было предоставлено право выбирать одного низшего фэйри в качестве своего «фаворита». Чаще всего их брали из числа артистов, для которых благосклонность высшего фэ – а тем более Верховного правителя – означала славу, покровительство, или хотя бы сносные условия жизни. Угоди хозяину – получи награду. Не всегда это подразумевало секс, но чаще всего именно к этому и сводилось. Формально избранный мог отказаться… но на деле это случалось крайне редко.       Суть игры была проста: никто, даже сама Амаранта, связанная своим милостивым обещанием, не могла тронуть чужого фаворита, без разрешения или приглашения его хозяина, что обычно выражалось в предложении кубка вина. Исключение составляли лишь в случае предательства: подстрекательства к бунту, попытки побега и других преступлений, за которые избранный немедленно отдавался на милость королевы.       Но пока они играли по правилам, фавориты были в безопасности, защищённые страхом перед гневом Амаранты за испорченное развлечение.       И уж никто не хотел быть причиной недовольства королевы.       Возможно, именно это ощущение защищённости – мысль о принадлежности лишь одному высшему фэйцу – заставляло стольких низших стремиться занять подобные места. А Амаранта находила бесконечное удовольствие в том, чтобы наблюдать, как они борются за право собственноручно заковать себя в цепи, считая это высшей честью. В её извращённом воображении они были счастливы, стоя на коленях перед тем, кто теперь владел их судьбами, тем, чьи прихоти необходимо было исполнять – иначе их ждали наказания, изгнание или замена.       Некоторые из этих договоренностей и впрямь были именно такими – жестокими сделками, где избранные предпочитали жестокость одного господина милости многих. Берон, например, прославился тем, что менял своих игрушек, как перчатки, как впрочем, и двое его младших сыновей.       Были и другие связи – сугубо деловые. Услуги в обмен на защиту. Без чувств, без тепла, но также и без боли.       Однако порой, глубоко под слоями притворства, эксплуатации и страха, рождалось нечто иное. Редкие, почти невозможные связи, которые расцветают даже здесь, в Подгорье. Дружба, хрупкая и драгоценная, выкованная во тьме. Эти избранные, что обладали умом и осторожностью, играли свои роли безупречно: они льстили, служили, развлекали красотой своих тел и игр. А за закрытыми дверями они дарили нечто гораздо более редкое – краткий миг передышки. Мимолетный проблеск близости и общего удовольствия.       И если бы Ризанду пришлось угадывать, отношения между Тесаном и молодым фэйри – Филлис, кажется? – относились к третьей категории. Опасные. Очень опасные.       Молодой певец остановился перед Амарантой, низко поклонился и выпрямился, ожидая реакции королевы.       — Напомни-ка мне своё имя, – протянула она лениво, будто не знала его и без того. Ещё одно напоминание о том, насколько ничтожен он был для неё, несмотря на то, как часто она в последнее время вызывала его для выступлений, наслаждаясь его песнями о любви, которые были его коньком. Очевидно, фантазии о Тамлине занимали её больше, чем она готова была признать.       — Филлис, моя королева, – ответил он.       — Какое прелестное выступление! – промурлыкала она.       — Благодарю, моя королева.       — Интересно, сможешь ли ты удивить меня столь же восхитительно и в других вещах? – задумчиво протянула она, и в её голосе слышался намёк. – Тесан, тебе стоит поделиться им со мной, – произнесла она громче, позволяя словам отозваться эхом под сводами зала. Филлис опустил голову.       Тесан шагнул к трону размеренными, осторожными шагами, изображая спокойствие, которое явно не испытывал. Ризанд, наблюдавший за ним со своего места у арки, позволил себе проблеск сочувствия. Некоторые просто не созданы для обмана, для замысловатого танца масок и лжи.       — Моя королева, – произнёс правитель Рассвета, низко кланяясь. Но он не смог удержаться и взглянул на Филлиса – и на его лице промелькнула предательская тень беспокойства. Глупец. Выдать себя так открыто. Тесан улыбнулся – вежливо, осторожно, натянуто.       — С глубочайшим почтением, моя королева, – сказал он, – но боюсь, Филлис не сумеет подарить вам должного удивления. Он… не питает склонности к женщинам. Прошу прощения.       — Правда? Какая жалость, – протянула она, и её взгляд мгновенно потерял всякий интерес, когда она одним движением пальцев отмахнулась от Филлиса. Однако он остался рядом со своим господином, словно в поддержку. Ещё одна ошибка, подумал Ризанд, – преподнести себя на блюдечке, показывая Амаранте, куда именно ударить, если ей вдруг захочется.       — А ты, Тесан? – промурлыкала Амаранта, и её улыбка стала ещё более жестокой, став хищной. – Ты способен оценить женскую плоть? – Она смаковала его неловкость, едва заметные движения тела, то, как напряглись его плечи, словно он хотел быть где угодно, только не здесь.       — Да, моя королева, – ответил он сухо. – Я ценю и мужчин, и женщин.       Это не было секретом – после пятидесяти лет, проведённых под одной и той же горой, каждый хотя бы в общих чертах знал предпочтения друг друга. Амаранта рассматривала его в ленивом молчании, будто решая, сколько унижения ещё можно из него вытянуть. Её взгляд медленно скользил по телу Тесана, оценивающе, расчетливо, играя с идеей привлечь его поближе – заставить ёрзать перед всем двором. Но через мгновение она, похоже, потеряла интерес.       — Что ж, вижу, ты тоже не сумеешь меня удивить, – наконец объявила она. – Можешь идти.       Она подняла кубок, и служанка тотчас наполнила его вином.       Отстранение было очевидным.       Тесан и Филлис поспешно растворились в толпе собравшихся фэйри.       Амаранта перевела взгляд.       И остановила его на Ризанде.       Слов не понадобилось – одно лишь движение её пальца, ленивое и властное, заставило его двинуться вперёд. Ризанд ощутил, как поводок натягивается вокруг его горла, призрачное давление, сотканное из ожидания. Каждый инстинкт в нём протестовал, но он оттолкнулся от колонны с привычной безупречностью, медленно, лениво-обольстительно улыбаясь. Он двигался сквозь толпу, как дым – плавно, не спеша, вся его походка была отточенным представлением, доведённым до совершенства за эти долгие годы.       Он уже надел маску, созданную для соблазнения и очарования. Каждый шаг был продуманным, медленно раскрывая элегантность и контроль. Его тело двигалось с грацией хищника, плавное и неприкрыто чувственное, в каждом движении бёдер, в каждом наклоне головы звучало молчаливое обещание. Сила струилась с него, как аромат – тёмная, притягательная, неотвратимая.       Ризанд умел соблазнять, пленять, даже тишину заставлял звучать как шёпот. Он мог заставить её гореть от желания. И Амаранта, такая предсказуемая, уже смотрела на него голодными глазами – уже поддаваясь чарам, которые он с такой точностью сплёл.       Но внутри он горел ненавистью.       Спустя несколько часов, вернувшись в свои покои, Ризанд стянул тунику и позволил глянцу иллюзии сойти с кожи. На теле проступили синяки, отпечатки чужих пальцев, метки внимания Амаранты. К рассвету от них не останется и следа, только воспоминания.       Когда сон наконец настиг его, он обрушился внезапно, как падение в бездну. И в этом сне она была снова там. Наконец-то.       Её разум был необычайно беспокойным, наполненным калейдоскопом воспоминаний, которые отказывались меркнуть. И впервые они были ясными – резкими и яркими, словно образы, увиденные её собственными глазами, а не мимолетные впечатления, которыми они когда-то были. Лица, голоса, мгновения, которые она видела и пережила.       Во-первых, Богге.       Даже во сне Ризанд содрогнулся.       Он чувствовал её ужас, как свою собственную, первобытную панику, охватившую её, когда Богге прошептал её имя, когда он ворвался в её мысли, словно вор, роющийся в ящиках. Это было существо из кошмара, из старого мира, и оно нашло её.       Но она выжила.       Ризанд видел, как Богге протаскивал её разум сквозь самые мрачные видения. Он тянул слои её страха, разворачивая перед ней самые глубокие страхи и самые жестокие видения. Он видел их также, как и она: мерцающие, обрывочные образы, сплетенные воедино ужасом. Чьи-то руки, сжимающие её в темноте. Знакомые голоса, сливающиеся с угрозами. Бегство – и осознание того, что она никогда не будет достаточно быстрой, достаточно сильной. Всегда загнанная. Всегда проигрывающая. Она проживала эти кошмары так, словно они были настоящими.       Но именно видение насилия – жестокий ужас оказаться в ловушке, лишенная всякой защиты – оставил самый глубокий шрам. Этот ужас цеплялся за неё, проникал в её кости. Риз чувствовал его сквозь хрупкий мостик их связи, чувствовал отголоски её бессилия, её стыда, её безмолвного крика. Он оставлял после себя тень, непрекращающийся ужас, которую никакая логика не могла развеять – кошмар, который мог стать явью. Он чувствовал, как она пытается убедить себя, что всё это было лишь иллюзией Богге. Но сомнение оставалось.       Встреча с Богге должна была сломить её.       Он почувствовал тот миг, когда тварь почти расколола её разум, как сухую ветку.       Но она боролась, и каким-то чудом, победила.       Как? Как, во имя всего, она это сделала?       Затем…       Ещё одно воспоминание.       Он увидел её в библиотеке. Она переходила от книги к книге, час за часом, день за днём, с тихой, неустанной целеустремленностью. Неутомимо она искала знания об их мире.       Умница.       Он мог ощущать её разум, не конкретную мысль или воспоминание из её жизни до Притиании, а… отпечаток.       Её необъятость. То, как он был структурирован, многослойен, запутан, иной… это не было похоже ни на что, с чем он сталкивался за более чем пять столетий жизни. Ни один человек не обладал таким разумом, как у неё. Неужели люди за стеной так сильно изменились? Неужели они эволюционировали от простой жизни, простых существ в нечто большее?       Ещё один сдвиг, и, наконец, воспоминание, от которого кровь застыла в жилах.       Она стояла в комнате с высокими окнами, за которыми раскинулся пышный цветущий сад. Прошло уже немало времени с момента встречи с Богге, возможно, несколько недель? Теперь она выглядела спокойной. Но Риз чувствовал следы, оставленные на ней, следы, глубоко и незримо выгравированные в её сознании.       Она впервые, по настоящему осознала разницу между её миром смертных и его.       Вокруг неё низшие слуги-фэйри суетливо сновали туда-сюда, готовясь к Огненной ночи. Ризанд узнал это мгновенно – по тому, как земля гудит от магии, предвкушающий смену цикла; по тому, как двор Тамлина год за годом чтил её одним и теми же древним, первобытным обрядом.       И вдруг всё встало на свои места.       Она была в Весеннем Дворе.       Из всех мест, из всех проклятых дворов, она нашла своё место у Тамлина.       Во сне Ризанд застыл.       В настоящем мире, в Подгорье, каждый фэйри знал эту историю. Проклятие, которое Амаранта наложила на Тамлина. Загадку, вплетённую в него. Невозможные условия. Единственный, тонкий путь, который мог его разрешить.       Смертная девушка, которая с ненавистью в сердце убьёт одного из его сородичей, а потом полюбившая его. Кто полюбит его по настоящему, свободно, несмотря на то, какой он, несмотря на жестокость их мира? Эта девушка… она была ключом?       Ризанд не мог поверить, что судьба может быть столь жестока. Что существо, с которым он чувствовал такую глубокую связь, нить, тянущуюся к нему сквозь сны и расстояния, не только просто существовала, но и оказалась прямо в руках одного из его злейших врагов.       Он не был глупцом. Он бесчисленное количество раз задавался вопросом, что означает это странное притяжение. Что-то неоспоримое, что существовало между ними, невидимое, но постоянное.       Он знал эти истории. Знал, какими должны быть ощущения своей пары.       Но это было невозможно. Между фэйри и человеком не существовало брачных уз. Эта связь коренилась в магии, древней и первобытной, а у смертных её не было.       Поэтому он придумал другое объяснение.       Где-то в землях людей его душа нашла свою половинку – не пару, а родственную душу. Друга, связанного с ним чем-то, чему он не мог дать названия. Что-то редкое. Драгоценное. Оно приносило ему покой, по крайней мере, в некоторых кошмарах. Может быть, дар Котла – за все его страдания.       Но сейчас… это было похоже на издевательство, чем на дар.       Если она полюбит Тамлина, проклятие, держащее в плену весь Весенний двор, разрушится.       Сила Тамлина вернётся, и Амаранта умрёт. Тамлин убьёт её. Амаранта была могущественна, но не была Верховным правителем. Вернее, Верховной правительницей. У неё не было доступа к их магии, она могла лишь контролировать их через неё, искажённую древними проклятиями и заклинаниями, связанными с кровью.       Может быть, существование этой девушки и было ценой. Ценой свободы, которую пришлось заплатить Ризанду. Может быть, она была наказанием Ризанда. За всё, что он совершил за последние десятилетия. За ложь, манипуляции, кровь, пролитую при дворе Амаранты. За то, что выжил. За то, что защитил Веларис от теней и цеплялся за любую ниточку надежды, за любое возможное решение, чтобы свергнуть эту суку, которая сломала их всех.       И если это цена… он заплатит её. С радостью.       К тому же, это был не его выбор.       Если девушка решит полюбить Тамлина – это будет её решением.       Сердце Ризанда колотилось в груди, когда сон растворился во тьме. Он проснулся, вздрогнув, и сел прямо в темноте своей комнаты. Спина была мокрой от пота. Где-то высоко над ним первые проблески заката опускались за горные камни.       Он долго смотрел в стену.       Она в Притиании.       Она в Весеннем дворе.       Она влюблена в Тамлина… или скоро влюбится.       И это означало, что у неё есть силы положить конец этому кошмару.       Ризанд сжал кулаки и прижал их к бедрам.       Из всех фэйри Притиании… Тамлин. Глупец и слабак. И вот кого эта девушка, его человеческая девушка со смертным сердцем и душой, должна была спасти?       Мысли потемнели.       Неужели ей суждено стать Девой Тамлина для Каланмая? Она казалась такой юной даже для человека. Неужели ей суждено пройти первобытное совокупление с Тамлином, из всех мужчин? С Тамлином, который даже в самые спокойные моменты едва сдерживал зверя внутри себя.       От одной только мысли Ризанд похолодел.       Он отчаянно цеплялся за веру в то, что Тамлин не чудовище. Что он не будет настолько жесток, чтобы втянуть смертную женщину, только что перешедшую стену в их мир, такой ночи.       Публичное зрелище.       Грубость первобытной магии.       Жажда, которая была связана не с удовольствием, а с властью и обладанием.       До Огненной Ночи оставалось всего два дня. Он отправится в Весенний двор, отступать было уже слишком поздно. Амаранта ждала отчёта – своего верного глаза, своего преданного шпиона. Без сомнения, она наверняка уже предвкушала рассказ о том, в какое отчаяние впал Тамлин. Как его душит страх перед надвигающимся сроком. В какую ярость он придёт при мысли о том, что присоединится к другим Верховным правителям в Подгорье, став ещё одним трофеем в растущей коллекции Амаранты.       Ризанд пойдёт. И, может быть, на одно мимолетное мгновение он сможет увидеть эту девушку. Из теней и тьмы, которые давно стали его убежищем.       Пусть это будет последним подарком судьбы – возможность наконец сопоставить лицо девушки с тем ощущением, что мучило его душу во снах.