Темный рыцарь для дракона. Версия 2.0

Он лежал ничком, прислушиваясь к тишине. Такая тишина могла быть только здесь — где бы это ни было. Глухая, вязкая, будто из неё выдавили даже эхо. Совершенно один. Никого наблюдающего, никого ждущего, никого, кто знал бы его имя. Никого, кроме него самого — и то под вопросом. Гарри был не вполне уверен, что он есть. Какое-то время он просто пребывал в этом странном состоянии — или вовсе не было никакого времени. Мысли приходили не по очереди, а сразу, накладываясь, как круги на воде. И одна мысль звучала громче остальных: если он лежит, значит, существует поверхность. А если он ощущает поверхность, значит, существует тело, способное чувствовать. Тело. Его тело. Гарри с трудом осознал это, прежде чем поймал следующую мысль: он лежит обнажённым. Он моргнул, и странно было то, что моргание казалось человеческим, привычным — хотя всё остальное перестало быть привычным. Его не смущала нагота — здесь не было никого, кого можно было бы смутить. Но его смущала причина. Почему он без одежды? Почему он вообще есть? Он наконец решился открыть глаза. Туман. Но это не был туман, каким он его знал. Он не плыл по воздуху — наоборот, казалось, что сам воздух ещё не успел стать воздухом. Как будто пространство только собиралось родиться, собиралось стать чем-то осмысленным, но пока оставалось рыхлым, неоформленным. Поверхность под ним была белой — не светлой, не яркой, просто белой, как пустая страница. Ни холодной, ни тёплой. Она существовала ровно настолько, насколько нужно, чтобы его удерживать. Гарри сел. Его тело выглядело целым. Он провёл рукой по лицу — и понял, что очки исчезли. В ту же секунду, когда он попытался понять, нравится ему это или пугает, раздался звук. Еле слышный, но отчётливый: какой-то шорох, приглушённое хлопанье, влажные хлюпающие удары. Он замер, вслушиваясь. Что-то билось. Дёргалось. Корчилось. Звук был жалобный, но… неправильный. В нём была нотка чего-то грязного, почти непристойного, как будто он стал свидетелем чужого страдания или унижения — того, что лучше не видеть. У Гарри прошёл холод по позвоночнику. Ему вдруг мучительно захотелось оказаться одетым — не потому что он стеснялся, а потому что нагота делала его уязвимым, как будто мир мог дотронуться до него, и он не мог закрыться. Он поднял руки — и едва не выругался. Пальцы были испачканы в чёрной паутине. Тягучие, живые, мерзкие нити свисали с ладоней, прилипая к коже, будто дышали. Прилипали сильнее, когда он пытался их стряхнуть. Гарри в отчаянии тёр руки о белую поверхность — но паутина не исчезала. Она лишь расползалась, будто что-то радостно цеплялось за него, стараясь удержаться. Он поднял голову. Туман перед ним дрогнул, раздвинулся… и очертил тонкую, бесконечную тропу. Вытянутую, узкую, будто проложенную специально для того, чтобы идти по ней одному. Тропа была чёрная. Абсолютно чёрная — как пустота. И уходила далеко вперёд, туда, где туман сгущался в темноту. Гарри внезапно понял. Он знал, даже не понимая, откуда пришло это знание: Он стоит на Тропе Грешников. Тропе, по которой идут те, кто должен увидеть правду о себе… прежде чем им позволят идти дальше. Гарри сглотнул. И звук снова раздался — ближе. Будто то, что корчилось в тумане, заметило, что он проснулся. Поттер даже не успел толком осознать движение воздуха — всё произошло слишком быстро. На его шее сомкнулась челюсть. Резкий, влажный, слишком тяжёлый хлопок — и чьи-то зубы пронзили кожу так глубоко, будто пытались добраться до самого позвоночника. От твари несло чем-то настолько мерзким и прогорклым, будто вонь старой могилы смешалась с гарью прокисшей магии. Запах ударил в нос с такой силой, что дышать стало невозможно — словно воздух превратился в яд. Гарри захрипел, хватая ртом пустоту, но с каждым вдохом лишь чувствовал, как горло обжигает смрад. Он услышал звук. Страшный. Ужасающе знакомый. Хруст. Это хрустели его собственные кости — под давлением клыков, которые сомкнулись жадно, как мышеловка. Раз — и позвонки жалобно скрипнули. Два — и плечо дёрнулось под чужой хваткой. А потом пришла боль. Не обычная, не человеческая — она накрыла его, как волна раскалённого металла, прожигая грудь, череп, каждую мысль. Боль была настолько яркой, что мир завибрировал, расплываясь в белое марево. Гарри рванулся, но тварь держала крепко, будто сама Тропа впилась в него, требуя плату. И он закричал. Голос сорвался с первого же звука — но крик, хриплый, рваный, всё равно вырвался наружу, разрывая горло. Он кричал, пока не исчез воздух. Кричал, пока не заболели лёгкие. Кричал до хрипоты — бесполезно, отчаянно, словно надеясь, что кто-то услышит его здесь, где никто не должен слышать. И Тропа слушала. Сознание возвращалось медленно, словно сквозь плотный слой грязи. Гарри открыл глаза — и понял, что он снова лежит там же, на начале Тропы. Всё повторилось: тот же бледный туман, та же белая, бесконечная поверхность, и он — голый, беззащитный, как только что созданный. Но теперь к мерзкой чёрной паутине, покрывающей руки и грудь, добавилось другое — кровь. Она засохла пятнами, сморщила кожу, и от каждого движения Гарри чувствовал неприятную, зудящую боль от хрупкой корки, будто тело было покрыто трещинами. Он медленно поднялся, шатаясь, как новорождённый. Он знал — знал! — что будет дальше. Но всё равно сделал шаг. Один. Другой. И в тот же миг всё повторилось. Хищная тень сорвалась из тумана так же стремительно, как прежде. Те же клыки. Тот же влажный удар челюсти. Тот же, до ужаса знакомый хруст, от которого у него внутри всё обрывалоcь. Но теперь было хуже. Гораздо хуже. Теперь тварь не просто ломала кости. Она вгрызалась в него, как в добычу. Гарри почувствовал, как зубы впились глубоко — слишком глубоко — и в разорванные ткани ворвался чужой холод. Она рвала живьём — и боль расцветала, как огонь, распространяясь по телу. Он чувствовал, как внутренности выскальзывают наружу, как воздух касается того, чего он никогда не должен касаться. Гарри хотел умереть. Он молил о смерти. Он звал её, как друга, как избавление. Но смерть не приходила. Она будто стояла рядом, наблюдая, и лишь холодно отворачивалась. Глаза Поттера затуманились, и он видел — слишком ясно — как тварь, тихо урча, сдирает с него кожу. Оголяются белые, блестящие кости, а он всё ещё живёт, всё ещё чувствует каждый разорванный нерв. Мир сжимался до одного: боль, страх, и вечное повторение. И когда тварь вырвала очередной клок кожи, его сознание оборвалось… Он снова очнулся. Там же. С самого начала.Он давно перестал считать. Просыпался — умирал. Просыпался — умирал. Просыпался — умирал. Время на Тропе Грешников текло иначе, как будто кто-то разбивал его на мелкие осколки и заставлял Гарри проглатывать их снова и снова. Он не знал, кто он. Не знал, жив ли. Знал только боль и запах собственной крови. И где-то между одним криком и следующей смертью что-то изменилось. Когда тварь в очередной раз бросилась на него, Гарри поднял руки неосознанно — просто чтобы защититься, инстинктом животного, загнанного в угол. И в тот миг внутри него вспыхнуло. Не огонь. Не заклинание. Живая магия. Она вырвалась из него, как дыхание дракона — яркая, бело-золотая, резкая, обжигающая. Гарри сам не понял, что делает, когда пальцы вонзились в шкуру твари. Магия оказалась голодной, яростной, и она рвала вместе с ним. Вгрызалась в плоть. Сжигала изнутри. Тварь завизжала — не так, как прежде. Этот визг был последний. Запах палёного мяса, крови и её собственной вони заполнил пространство. Гарри чувствовал его каждым вдохом, пока тварь корчилась, извивалась… и наконец перестала двигаться. Он стоял, дрожа, а потом ноги сами подломились. Он рухнул на колени рядом с обугленным, тёмным телом. Долго смотрел на него. Слишком долго. В глазах не осталось ни страха, ни ужаса. Одна только пустота… и голод. Нестерпимый, режущий изнутри. Гарри поднял руку. Трясущейся рукой оторвал кусок мяса. Комок с хрустом отвалился — горячий, маслянистый, отвратительный. Его стошнило — но он всё равно сунул кусок в рот. Он должен был есть. Силы… нужны силы… иначе следующую тварь он не переживёт. Слёзы текли по лицу — грязному, обгоревшему, покрытому трещинами от запёкшейся крови. Он плакал беззвучно, судорожно втягивая воздух, и продолжал жевать, давясь, кашляя, снова засовывая пальцы в рот, чтоб запихнуть туда ещё кусок. И ел. Ел, пока он сам не начал дрожать от отвращения. Пока не перестал различать вкус. Пока мясо не превратилось в единственное, что могло вернуть его к жизни. А когда он поднял голову, его можно было узнать только по зелёным глазам. Кожа потемнела до землистого, потрескалась. Запёкшаяся кровь легла пигментом на плечи и грудь. Волосы отросли, спутались, стали похожи на грязные дреды. Он был больше зверь, чем человек. Но он — выжил. И когда туман впереди слабо дрогнул, выпуская следующую тень, Гарри поднялся. Он был готов. С того момента всё изменилось. Он больше не был беспомощной добычей, которую жрали заживо снова и снова. Теперь он охотился. Не всегда — иногда тварь всё же успевала вонзить зубы в его плоть, иногда он снова падал, ощущая, как рвутся сухожилия, как хрустят кости. Но каждый раз он вставал сильнее. Живее. Злее. Победы приносили не облегчение — они приносили еду. Сначала это были существа, которые напоминали волков или гиен — скрюченные, слепые, с длинными лапами, с ядовитыми слюнями и черепами, вросшими в кожу. Животные, у которых вместо разума была только ненависть к любому живому теплу. Он сжигал их магией, ломал костяные панцири, разрывал когтистые лапы… А потом ел. Гадко. Металлический вкус. Слизь. Жилая текстура. Но сила приходила. Чем глубже он уходил от начала Тропы, тем больше мир менялся. Туман стал плотнее. Тварей — больше. И однажды — он увидел не зверя. Она стояла прямо посреди дороги — скрюченная, худая, похожая на женщину… или на то, что когда-то было женщиной. Длинные волосы свисали, как мокрые водоросли, глаза были пустые, белые, но руки — человеческие, пусть и удлинённые, с серыми ногтями. И она смелилась говорить — сиплым, рвущимся шёпотом. — Тебе… нельзя… дальше… Она бросилась первой. Быстро, рывком, как змея. Гарри выставил руки — магия вспыхнула, но тварь отбросило не назад, а в сторону. Она закричала, и звук был слишком человеческим. Он не сразу понял, что убил её. А когда понял — уже стоял над телом, смотрел вниз, как живот дёргается в последних судорогах. И почувствовал голод — настоящий, не звериный. Голод, который говорил: Это будет вкуснее. Это — ближе к тебе. Гарри опустился на колени. Руки сами нашли плоть. Разорвали. Гарри ел, и вкус оказался… лучше. Мягче. Жирнее. Почти как обычное мясо, только со странной металлической сладостью. Он содрогнулся — от удовольствия или отвращения, он не знал. Но ел до последнего. Когда он поднял голову, в трупе что-то блеснуло. Импровизированный клинок — зазубренный, грубо выкованный, похожий на длинный тесак. Рядом — серые, потрёпанные штаны, слишком большие, но целые. Тварь берегла их. Носила. Значит… понимала их цену. Гарри дрожащими руками схватил клинок — он был тяжёлый, непривычный, но свой. Потом натянул штаны — они висели, но закрывали наготу. Это почему-то придало ему чувство… не человечности, нет. Скорее — возможности. Он снова был чем-то, что стоит одевать. Гарри поднял клинок, почувствовал, как магия тихо скользит по коже, как живой зверь под ней. Далеко впереди, в тумане, что-то зашевелилось. Он вытер рот тыльной стороной руки — размазывая чёрную кровь и человеческое мясо по щеке. И пошёл дальше. Паутина, которую он раньше принимал за грязь и засохшую кровь, теперь жила. Она шевелилась. Толстела. Темнела, словно пила из него. С первого боя Гарри чувствовал, что что-то не так — резкая слабость приходила в моменты, когда магия вспыхивала ярче обычного. Будто кто-то тянулся к нему изнутри, хватал, тянул, жрал. Но он списывал это на усталость, боль, бесконечные смерти. Теперь же он видел всё ясно. Паутина, черная, жирная, с прожилками багрового света, медленно поднималась по его предплечью, впиваясь в кожу, как тысячами крошечных зубов. Она не лежала поверхностно — она врастала в него. Когда он попытался поджечь её вспышкой магии, паутина выгнулась дугой, вскипела и… впилась. Тысячи игл вошли сразу — резко, глубоко, до кости. Гарри согнулся пополам и прохрипел, а из горла вырвалось глухое, хриплое: — А-а-а… Он шипел, как загнанный зверь, и хватал эту дрянь руками, но пальцы проваливались в чёрную, тягучую массу, которая будто смеялась над его попытками. — Что ты такое?! — он рычал, срывая голос и ярясь, как дикий. — Что ты… такое?! Паутина вспухла. Пульсировала. Проползла по шее к ключице, оставляя за собой следы, как ожоги. Гарри чувствовал — она пьёт его магию. Каждый удар сердца отдавался в ней слабым откликом, словно она пыталась подстроиться под его ритм. Ему понадобилось много времени — слишком много попыток сжечь, разорвать, отрубить, поцарапать, выдрать — прежде чем он понял: Она не враг. Она — остаток. Не тварь Тропы. Не паразит, созданный этим местом. Она пришла с ним. Она была внутри него, когда он жил. Она умерла вместе с ним. Но умирать… отказалась. Остатки тёмной души. Крестраж. Тень Волан-де-Морта, слипшаяся за годы в сгусток ненависти, магии и голода. Его проклятая часть. Его второе дыхание. Его цепь. Он понял это не сразу — понимание пришло к нему, когда паутина в очередной раз напилась его магии так сильно, что он рухнул на колени, а в голове вспыхнуло знакомое… слишком знакомое шипение. Мальчик… Мальчик, который жил… Старый страх рванул под рёбра. Гарри понял, что бороться с крестражем бесполезно. Рвать — бесполезно. Жечь — бесполезно. Бежать — бесполезно. Эта тварь жила в нём всю жизнь. Пила из него. Теперь она выросла, ощетинилась иглами, и требовала: корми. Что ж… он накормит. Накормит так, что она подавится. Гарри остановился посреди Тропы. Сланцево-серая земля дышала под его босыми ступнями, воздух вибрировал от присутствия невидимых тварей, шепчущих издалека. Он закрыл глаза. Сделал глубокий, последний вдох. И направил всю свою магию… в себя. Не наружу. Не на врага. Не в воздух. А внутрь — как взрыв, обращённый на собственное сердце. Мир исчез. Магия рванула. Она вспыхнула в груди белым огнём, затем потекла в конечности, раздирая сосуды, опаляя нервы. Вены светились изнутри, как будто по ним текла не кровь, а расплавленное серебро. Сначала паутина радостно пила. Раздувалась. Делалась толще — жадная, прожорливая, как кишащая червями плоть. Она росла, пока могла. Пока справлялась. Но Гарри не останавливался. Он не позволял ей насытиться. Он толкал магию дальше, сильнее, глубже — до тех пор, пока его внутренности начали обугливаться, будто он стоял в центре собственного заклятия «Инсендио». Кожа чернела. Трескалась. Скатывалась обугленными пластами. Паутина взвыла. Она впилась в него тысячами игл, яростно, до костей, до мозга, пытаясь удержаться, выкачать всё, подавить, заставить его прекратить — но Гарри уже переступил черту. Он уничтожал себя намеренно, хладнокровно, как бы сжигая изнутри всё, чему не место в его теле. Боль была нечеловеческой. Кости раскалились. Лёгкие заполнились огнём. Магия вырывалась сквозь кожу, превращая её в пепел. Но он не остановился. Он гнал магию до тех пор, пока тело не перестало быть телом. Пока всё, что могло гореть, не сгорело. Пока всё, что могло треснуть, не треснуло. Пока сердце не сделало последний отчаянный удар. Когда паутина не выдержала — она лопнула. Что-то хрустнуло, словно разорвалась натянутая жила. И мгновение спустя Гарри рухнул на тропу, мёртвый, чёрный, как пережаренный уголь. Запах жареного мяса густым туманом стоял вокруг. Он очнулся там же, где всегда — на начале Тропы. Голый. Грязный. В свежем теле, слабом и дрожащем. Слюна капнула из уголка рта, когда он поднялся на локоть. Он не думал, наклонился и слизнул кровь и грязь с ладони, чтобы проверить структуру. И… под слоем засохшей крови не было чёрной паутины. Ни нитки. Ни тени. Ни шрама. Крестраж исчез. Полностью. Он выжег его из себя. Гарри впервые за все циклы почувствовал… тишину. Пустоту. Собственную магию — чужой примеси больше не было.