Темный рыцарь для дракона. Версия 2.0

Гарри начал отсчитывать «дни», когда он не проигрывал. «Днями» их можно было назвать лишь условно: на Тропе не было солнца, ни луны, ни звёзд — лишь всегда одинаковая серость. Бесконечный туман растекался по земле тяжёлым, влажным плащом, скрывая горизонт. Всё вокруг было серым, непроницаемым, словно сама реальность потеряла форму. Но раз в «сутки» происходило что-то особенное. Гарри решил считать это условной мерой времени. По Тропе проходила магическая волна: холодная, скользкая, как живая тень, и от неё по коже пробегали дрожащие мурашки. С этой волной все, кто пал за прошедшие «дни», воскресали в начале Тропы и начинали путь заново. И так будет продолжаться… пока грешник не сдастся. Пока всё его магическое ядро не будет уничтожено. Пока душа не погаснет окончательно. Останется лишь пепельный, серый песок — память о нём, растворённая во времени. Сначала «дни» измерялись десятками, затем сотнями. Теперь Гарри достиг первой тысячи «дней» без смертей. Тысячи кругов боли, лишений и ужаса — и он всё ещё стоял. Его тело и магия изранены, его сознание почти растворилось в этом вечном тумане. И всё же он продолжал идти, шаг за шагом, каждый «день» длиннее предыдущего, как вечность, скованная холодным дыханием мрака. Тропа была пустой, но полной шёпотов. Каждая тварь, каждый призрачный отблеск прошлых сражений оживал вновь, чтобы испытать его волю. А Гарри шёл… и шёл… в бездну, где нет солнца, нет света, нет надежды — только вечный туман и его собственная неумолимая магия. Гарри постепенно привыкал к Тропе. Он обзавёлся скудным оружием и одеждой — странными, грубыми, но надёжными вещами, подобранными или добытыми по пути. Иногда на пути попадались озёра, и это были редкие передышки в его бесконечной одиссее. Но не все воды были безопасны. Некоторые были кислотой, из которой поднимались пузыри ядовитого тумана, в других плавали существа, готовые разорвать его на куски при малейшей ошибке. Тем не менее, иногда встречались чистые озёра, и тогда Гарри позволял себе редкое удовольствие: мыться и стирать одежду. В эти моменты он замечал изменения в себе. Тело его становилось выше, всё таким же худым, но уже с заметной зрелостью. Он взрослел, не только физически, но и внутренне: взгляд стал острее, движения точнее, магия — более живой и сдержанной одновременно. Впервые ему пришла странная мысль: а что если он может умереть от старости на этой Тропе? Но вскоре он заметил, что внешность его застыла где-то в районе тридцати лет. Время потеряло над ним власть: оно не старило тело, не убивало сознание. Он оставался вечно зрелым, но вечность давалась лишь испытанием силы, терпения и воли. Каждый шаг по тропе, каждая схватка, каждый вздох — всё это вытягивало из него остатки человечности. И вот, в этой вечной последовательности борьбы, он заметил в тумане силуэт. Существо появилось не внезапно — оно скользнуло из мрака, как тень, но Гарри сразу понял: это не просто очередной нечистый. Демон стоял перед ним, тощий, кожа цвета старой меди облеплена струпьями, из которых стекали жёлтые ручейки гноя. На голове торчали кривые, отломанные рога, хвост бил по земле, отбивая ритм, похожий на похоронный марш. Лохмотья одежды болтались на нём, но в глазах не было ни безумия, ни боли — только жажда убийства. Он не говорил, не имитировал голоса близких, как делали другие твари. Он просто кинулся вперёд — молниеносно, бесшумно, без предупреждения. Гарри едва успел поднять клинок, когда демон обрушился на него всей массой. Удар выбил воздух из лёгких, а когтистые пальцы рвали воздух в сантиметре от его горла. Гарри отпрыгнул назад, прокручивая в руке клинок, и послал резкий режущий импульс магии. Полоса алого света прошла по демону, но вместо крика боли тот лишь дёрнулся — и ринулся вперёд снова, ещё быстрее. — Твою… — только и успел выдохнуть Гарри. Демон ударил. Когти вспороли его рубаху и кожу под ней, оставив три глубокие полосы. Гарри согнулся, но сумел провести горизонтальный удар клинком, целясь в шею. Металл встретился с костью — и треснул. Рукоять в руках Гарри содрогнулась, клинок развалился, оставив лишь короткий, рваный обломок. Демон завизжал — впервые за всю встречу — и навалился сверху, пытаясь вбить Гарри в землю. Их тела закрутились в вязкой, звериной борьбе. Гарри чувствовал на себе горячий, пахнущий гнилью гной демона. Он поднял руку, пытаясь вызвать магию, но демон отбросил её, вцепившись зубами в плечо. Боль вспыхнула ослепляющим пожаром. Гарри заревел — сорванным, звериным криком — и, забыв про всё, всадил обломок клинка демону под рёбра. Тот выгнулся дугой, но не умер — схватил Гарри за шею и начал давить. Воздуха не было. Глаза темнели. Силы ускользали. Гарри сжал рукоять обеими руками, дрожа из последних сил, вонзил так глубоко и провернул, что услышал хруст — то ли ребро, то ли что-то иное, нечеловеческое. Демон затрясся в конвульсиях. Пальцы на его горле ослабли. И он рухнул на Гарри, как тряпичная кукла. Только после этого Гарри понял, что дрожит всем телом. Он скинул с себя труп, сплюнул кровь — свою и чужую — и осел на землю, чувствуя, как магия пытается восстановить разорванные сухожилия и дыхание. Гарри не раз думал, что когда-нибудь привыкнет. Но к этому невозможно привыкнуть. Он действовал так, как делал это тысячи раз прежде — без мысли, без сомнений, без надежды на спасение. Это был единственный закон Тропы: ты ешь, или тебя едят. Он перерезал остатки сухожилий, раздвинул треснувшие, дымящиеся от его магии рёбра демона и добрался до ещё тёплого, пульсирующего сердца. Оно почти светилось отвратительным багрово-жёлтым огнём. Кожа на руках от прикосновения зудела, будто его обжигали кислотой. Гарри вырвал сердце и всадил зубы, проглатывая первыми большими, рваными глотками. Сразу же его стошнило. Он захлебнулся кровью. Прокричал в пустой туман так, что голос сорвался до хриплого кашля. А затем — мгновенный рывок боли, жёсткий, обжигающий, как попадание под пытку Круциатусом. Мир изогнулся, ткань Тропы проломилась, и Гарри рухнул в темноту —и проснулся в начале Тропы. Как всегда. Но все же не так, как всегда. Боль была другой — не той, что тянет душу назад, а глубокой, телесной, как после дня тренировок. Гарри поднял руки, чтобы встать… и замер. Пальцы украшали чёрные, длинные, загнутые когти, будто выжженные из обсидиана. Они скользнули по камню — звук был хищным, режущим. Он провёл языком по зубам — и нашёл клыки. Острые. Тяжёлые. Совершенно нереальные. Он зарычал. Инстинктивно. Голос стал ниже, грубее, вибрация от него отзывалась в грудной клетке незнакомым басом. Он изменился. Вся Тропа будто наблюдала. Туман дрожал от каждой его вспышки магии. Гарри сделал первый шаг — и обнаружил, что движется не так, как раньше: быстрее, тише, точнее, почти зверем, тварью из тропы. Где раньше были недели шагов, осторожности, бесконечного ожидания следующего нападения, теперь тело само подталкивало его вперёд. Земля под ногами казалась лёгкой, сама дорога — короче. До первого кислотного озера он обычно шёл десять, иногда двенадцать дней. Сейчас он достиг его — за один. Тропа шептала его имя. Его собственная магия вибрировала под кожей, будто требуя нового боя. И внутри него, там, где прежде была лишь воля, теперь жило нечто иное — некто, кто проснулся после съеденного сердца. Гарри шёл уже иначе — не как жертва, не как упрямый выживший, а как тот, кто имеет право идти дальше. Тропа будто чувствовала изменения: туман расступался чуть раньше, твари выжидали дольше, воздух вибрировал от напряжения. И когда очередной силуэт выступил из серой дымки, Гарри понял — это снова демон. Этот был крупнее предыдущего, тяжелее, плечи украшали костяные наплывы, на висках — обожжённые, обломанные рога. Изо рта стекала тёмно-жёлтая слюна. Он рычал, но в рыке слышалось… уважение. Узнавание? Он бросился стремительно, но Гарри уже не был прежним. Он принял удар не отступая, развернул клинок и вогнал его под рёбра. Демон взвыл, попытался сломать ему шею, их тела столкнулись, скребли когтями по коже, магия вспыхивала между ладонями. Бой был жестоким, но не отчаянным — Гарри чувствовал, что он сильнее. Демон рухнул на землю, хрипя, лапой цепляясь за пыльную тропу. Когда Гарри разорвал ему грудную клетку, демон, как ни странно, не сопротивлялся. Будто понимал: таков закон. Сердце билось в его руках. Его кровь была густой, чёрной, едкой. Гарри съел его — рвано, быстро, пока тепло не ушло. Боль накрыла его волной, но на этот раз она была другой — терпимой, словно его тело научилось перерабатывать новую сущность. И тогда произошло то, чего Гарри ещё не видел. Тело демона содрогнулось, покрылось трещинами… и начало рассыпаться прахом, словно рушилась высохшая статуя. Прах вился в воздухе, поднимался тёплым облаком и медленно впитывался прямо в тропу. Без следа. Без остатка. Как будто демон никогда не существовал. Гарри доел сердце до последнего кусочка, смахнул с подбородка черную кровь. Он поднялся медленно, чувствуя, как новая сила закрепляется внутри. Он подобрал клинок демона — кривой, тяжелее, длиннее его собственного. На лезвии были выцарапаны символы, чёрные, словно выжженные, и Гарри почувствовал, как сердце отзывается резонансом. Он перекинул новое оружие на плечо, отвернулся от места боя и продолжил путь. Тропа ждала. Она всегда ждёт следующего шага. С каждой новой победой внутри Гарри что-то менялось — не вспышкой, не рывком, а медленным, стабильным перехождением грани, будто кто-то терпеливый капля за каплей вливал в его душу чуждую природу. Первое изменение — голод. Не человеческий, не физиологический. Демонический. После каждого съеденного сердца он чувствовал, как внутри просыпается хищное, древнее и бесстыдное желание: ещё. Не пищи, не отдыха, не тепла. Жизни. Силы. Чужой сущности. Когда он слушал своё сердце, оно билось слишком ровно, слишком сильно — как будто ритм подстраивался под новые правила. Второе — восприятие боли. Боль перестала быть врагом. Стала инструментом. Чем сильнее была мука после поедания сердца, тем ярче вспыхивала магия внутри. Он начинал ждать боли. Жадно ловить её, словно она подтверждала, что он всё ещё жив, всё ещё движется. Когда раньше боль бросала его в панику, теперь она вызывала ярость, холодную, точную. Как у тварей, которых он убивал. Третье — магия. Она больше не текла мягкими потоками. Она царапала, кусалась, жгла сосуды изнутри, словно превращалась в нечто живое. Иногда, когда он поднимал ладонь, магия отзывалась не как послушная энергия, а как зверь, рвущийся вперёд. Гарри приходилось удерживать её, приручать, загонять обратно, заставляя подчиняться. Но каждый раз она сопротивлялась чуть меньше. Каждый раз становилась ближе. Роднее. Четвёртое — тень разума. Он поймал себя на том, что всё реже вспоминает имена. “Гарри” всё ещё был им… наверное. Но “Поттер”? “Герой”? “Орден”? “Хогвартс”? Они звучали, будто принадлежат чужой сказке, в которой он когда-то знал роль, но давно забыл слова. Теперь мысли были другой формы: не словами, а ощущениями. Не рассуждениями, а импульсами. Как у зверя, который умеет говорить, но давно это разучился делать для себя. Пятое — охотничий инстинкт. Он стал двигаться иначе. Бесшумнее. Ниже к земле. Точнее. Когда тварь или демон появлялись впереди, тело реагировало раньше сознания. Плечи опускались. Пальцы сжимали рукоять. Магия расправляла “крылья” под кожей, готовая рвануться наружу. Он стал хищным. Агрессивным. Природным. Шестое — жестокость. Когда-то он убивал, потому что вынужден. Потом, потому что хотел выжить. Теперь — потому что это казалось правильным. Тропа принимала жестокость. Подкрепляла её. Вознаграждала. Когда он добивал очередную тварь, он чувствовал слабый отклик удовлетворения вдоль позвоночника — не свой. Чей-то древний, демонический. И всё же, он пока оставался человеком. Пока. Внешность была почти прежней: только чуть вытянулись клыки, чуть темнее стали глаза, чуть гибче двигалось тело, чуть глубже звучал голос. Но внутри… внутри человек отходил в сторону, уступая место тому, кто лучше подходит для этой тропы. Для бесконечной охоты. Для бесконечной борьбы. Для рождения демона, который когда-то носил имя Гарри Поттер.