Спасение

Вечер выдался на удивление тёплым и спокойным. После напряженной работы над «Историей Пугачёва» в доме на Мойке воцарилось редкое затишье. Пушкин, довольный завершением труда, был в игривом настроении. Бенкендорф, для разнообразия, отложил все бумаги в сторону и позволил себе просто отдохнуть в хорошей компании. Они сидели в кабинете, у большого окна, из которого доносился вечерний гул города. Пушкин что-то оживленно рассказывал, жестикулируя, а граф слушал, откинувшись в кресле, с едва заметной улыбкой. Между ними на столе стоял недопитый бокал вина. — …и представляешь, этот старик сказал мне: «Ты, барин, хоть на Пугача не похож, но глаза у тебя такие же беспокойные!» — хохотал Пушкин. — И что ты ответил? — спросил Бенкендорф, поднимая бокал. — Я сказал: «Это потому что я историограф, а не его преемник!» — Пушкин встал и подошел к его креслу, перехватывая бокал и отпивая вина. — Хотя кто знает, кто знает… Глаза поэта озорной блестели. Он поставил бокал и, неожиданно легко, уселся на ручку кресла, рядом с Бенкендорфом, положив руку ему на плечо. — Устал от меня, цензор? — прошептал он, склоняясь к его уху. — От тебя устать невозможно, — голос Бенкендорфа звучал приглушенно и немного хрипло. — Иначе я бы уже давно сбежал в Сибирь. Или повесился. — Любовь моя сурова, — рассмеялся Пушкин и наклонился, чтобы поймать его губы в поцелуе. Это было началом. Поцелуй, который начался как шутка, быстро углубился, стал серьезнее. Пушкин сполз с подлокотника прямо к нему на колени, запустив пальцы в темные, уже тронутые сединой волосы. Бенкендорф ответил ему с той же страстью, его руки скользнули под рубашку, касаясь горячей кожи. — Здесь? Сейчас? — пробормотал Пушкин между поцелуями, уже срывая с себя рубашку. — Молчи, — приказал Бенкендорф, но в его голосе не было привычной повелительности, только хриплое нетерпение. Они так увлеклись друг другом, что не услышали скрип входной двери и уверенные шаги в прихожей. Дверь в кабинет была приоткрыта. — Александр Сергеевич! Я по пути присмотрел ту самую саблю, о которой вы… На пороге комнаты замер Константин Данзас. Его радостное выражение лица сменилось на маску полнейшего, абсолютного, леденящего душу шока. Картина, открывшаяся его глазам, была достойна пера какого-нибудь фривольного французского романиста. Его друг, Александр Сергеевич, сидел на коленях у графа Бенкендорфа. Оба были разгорячены, растрепаны, их одежда в полном беспорядке. Рубашка Пушкина держалась на честном слове, а рука графа находилась где-то под ней. И лишь недопитый бокал вина мирно стоял на столе. Пушкин отпрянул, как ошпаренный и попытался застегнуться дрожащими пальцами. — Костя! Черт! Я… мы… Это не то что ты подумал! Бенкендорф, напротив, не двинулся с места. Он лишь медленно, с убийственным спокойствием поправил на себе халат и поднял на Данзаса ледяной взгляд. — А что именно он подумал, Александр Сергеевич? — его голос был гладким, как сталь. — И с какой стати он входит без стука? Данзас, багровый от смущения, пытался отвернуться и сделать вид, что изучает узор на ковре. — Я... я кричал «здравствуйте»! Дверь была открыта… я думал… Александр Сергеевич просил меня заглянуть… — Он просил вас заглянуть, а не врываться, как кавалерийский патруль, — холодно парировал Бенкендорф. Он поднялся, заслоняя собой все еще алеющего Пушкина. — Теперь, когда вы «заглянули», у вас есть ко мне какое-то дело? Или вы просто хотели полюбоваться нашим… обсуждением исторических документов? Пушкин, наконец найдя дар речи, выдавил из себя: — Мы как раз обсуждали один очень старый и очень пыльный фолиант, Костя! Прямо очень пыльный! Пришлось его... энергично отряхивать! Данзас перевел взгляд с абсолютно невозмутимого Бенкендорфа на своего несчастного, мечущегося друга, и вдруг его смущение стало потихоньку растворяться в нарастающем смехе. Он фыркнул. Потом еще раз, пока не разразился настоящим, громовым хохотом. — Пыльный фолиант! — всхлипывал он, держась за косяк двери. — Ох, Александр! Ну ты даешь! «Энергично отряхивать»! Да вас самого чуть не отряхнули на этом… кресле! Пушкин сначала смотрел на него с ужасом, но потом и его начал разбирать смех — нервный, истерический, но искренний. — Молчи, дурак! — попытался он приструнить друга и кинуть в него подушку с дивана, но сам уже хохотала до упаду. — Я же сказал, это не то, что ты подумал! — А я ничего и не подумал! — заявил Данзас, вытирая слезы. — У меня голова от таких картинок взрывается! Граф, прошу прощения, что помешал вашему… глубокому изучению архивов. Бенкендорф наблюдал за этой сценой с выражением человека, который пытается сохранить серьезность, но это у него плохо получается. Его губы подрагивали. — Ваше появление, Данзас, действительно было некстати. Но, полагаю, теперь вы обогатили свой жизненный опыт. На будущее — стучите. Громко. — Так точно, Ваше Сиятельство! — Данзас даже вытянулся по струнке, но глаза его все еще смеялись. — Буду стучать. И кричать громче. Разрешите ретироваться? — Ретируйтесь, — кивнул Бенкендорф. Константин, все еще пошатываясь от смеха, выскользнул за дверь. Когда она закрылась, в кабинете повисла тишина. Пушкин, все еще красный, но уже от смеха, а не от стыда, посмотрел на Александра. — Ну вот! Мы опозорены. Бенкендорф фыркнул — на этот раз по-настоящему. — Данзас — твой друг. Он ничего никому не расскажет. А если и расскажет, то всем будет плевать, — он подошел к Пушкину и снова притянул его к себе. — Кроме нас. И нас это тоже не должно волновать. — А что должно? — прошептал Пушкин, снова теряя голову от близости. — То, что ты так и не закончил то, что начал, — усмехнулся Бенкендорф и снова поцеловал его, уже без тени смущения, со страстью, которая заставила Пушкина забыть. О Данзасе, о Пугачёве, обо всём на свете.

***

На следующее утро Данзас, пришедший с повинной головой, громким стуком в дверь и бутылкой хорошего коньяка «для заливания стыда», застал их уже за завтраком. Бенкендорф читал газету, а Пушкин что-то оживленно ему рассказывал, тыкая пальцем в текст. Они выглядели абсолютно нормально, если не считать того, что нога поэта под столом явно касалась ноги Бенкендорфа. — А, Костя! — весело крикнул Пушкин. — Иди к нам! Поможешь нам разобраться с одним очень сложным и очень пыльным вопросом! Данзас покачал головой, но улыбнулся. — Увольте, Александр Сергеевич. Я с пыльными вопросами закончил. Надолго. Я лучше коньяк вам оставлю. Для профилактики. Бенкендорф поднял на него взгляд поверх газеты. — Это разумно. Профилактика — основа здоровья. Садитесь, Данзас. И расскажите, наконец, про ту саблю. А то некоторые, — он бросил взгляд на Пушкина, — так и не выслушали ваш рассказ вчера. И они позавтракали втроем. Немного неловко, но уже с пониманием, что в их странной компании появилась новая, смешная и невероятная тайна. Пушкин ловил под столом руку Бенкендорфа и думал, что даже самый страшный скандал меркнет перед простым человеческим счастьем. Даже если это счастье — сидеть рядом с грозным графом, попивать кофе и чувствовать, как его пальцы сплетаются с твоими.

***

Ночь в доме на Мойке обещала быть шумной. По инициативе Жуковского, желавшего «развеять мрачные тучи над нашими друзьями» после неловкого инцидента с Данзасом, было решено устроить карточную игру. На стол был поставленный холодный окорок, маринованные грибы и несколько бутылок кларета. Жуковский, Данзас, Пушкин и Бенкендорф уселись вокруг низкого столика. Атмосфера поначалу была натянутой. Данзас избегал смотреть на Бенкендорфа, граф делал вид, что не замечает этого, а Пушкин нервно потирал руки. — Ну, господа, — объявил Жуковский, тасуя колоду с изяществом фокусника. — Играем в штос. На интерес. На рассказы! Проигравший рассказывает самую постыдную историю из своей жизни! — Ужасная идея, — пробурчал Бенкендорф, разливая вино. — У некоторых из нас постыдных историй хватит на целый роман. — О, именно поэтому это и прекрасно! — воскликнул Пушкин, подмигивая ему. — Я, например, горю желанием узнать, как наш неподкупный граф в юности прогуливал занятия в лицее. — Я не учился в лицее, я учился в Пажеском корпусе, — поправил его Бенкендорф. — И не прогуливал. — Ну вот, уже скучно, — вздохнул Данзас, набравшись храбрости. — Давайте лучше на деньги. — Ни в коем случае! — запротестовал Жуковский. — Деньги — это низменно! А истории — это пища для ума и души! Итак, начинаем! Игра пошла. Сначала все играли чинно, но по мере опустошения бутылок атмосфера разряжалась. — Ваш ход, Александр Христофорович, — сказал Пушкин, сбрасывая карту. — Не задерживайте игру. Или вы боитесь проиграть и рассказать, как впервые кого-то поцеловали? Бенкендорф бросил на него взгляд поверх карт. — Я предпочитаю хранить личные тайны в отличие от некоторых, кто готов раздеться догола при первом же зрителе. Данзас фыркнул вином в салфетку, а Жуковский только закатил глаза. — Господа, господа! Без намеков! Игра есть игра! — О, Василий прав! — подхватил Пушкин. — Вот вам, граф, туз! Берете? Нет? Тогда моя взяла! — Он с торжеством забрал взятку. — Итак, мой выигрыш! И я требую историю! От тебя, Костя! Как ты впервые сел в лужу перед дамой? Данзас покраснел. — Да ну, Александр, неудобно… — Правила есть правила! — хором потребовали Жуковский и Пушкин. Пришлось рассказывать. История о том, как юный Данзас, желая эффектно преподнести букет, оступился и плавно въехал в лужу на коленях перед объектом обожания, была рассказана так неловко и мило, что все покатились со смеху. Даже Бенкендорф позволил себе улыбку — небольшую, сдержанную, но настоящую, что сделало его лицо внезапно молодым. Ход шёл дальше. Проиграл Жуковский, который с пафосом Шекспира рассказал, как в юности пытался сочинить оду императору Александру, но перепутал его с камердинером и воспел в стихах «величие его стана и гордую царскую осанку». Когда проиграл Пушкин, он, не моргнув ни глазом, рассказал, как однажды сбежал из борделя, не заплатив, через окно, и чуть не сломал шею. Бенкендорф слушал это с каменным лицом. — Я бы тебя арестовал, — заметил он сухо. — Я бы сбежал и от тебя, — парировал Пушкин, щелкая его по манжету. Наконец, карты сложились так, что проиграл сам Бенкендорф. Все замерли в ожидании. — Ну, граф, — хлопнув в ладони, прошептал Жуковский. — Ваша очередь посветить нам душой. Самое постыдное. Мы ждем. Бенкендорф тяжело вздохнул и отпил вина. Правила есть правила. — В юности, в корпусе, — начал он неохотно, — я… обожал сладкое. А по средам нам давали яблочный пирог. Один раз я так хотел получить добавку, что… написал пасквильный стишок на нашего кухмистера, немца, и подбросил его другому кадету. Того выпороли, а я получил свой второй кусок. До сих пор помню вкус того пирога. И... чувство стыда. Воцарилась тишина. Пока Пушкин не разразился таким хохотом, что чуть не упал со стула. — Шеф жандармов! Гроза декабристов! И все это… ради пирога! О, это гениально! Лучше любой моей драмы! Жуковский утирал слезы восторга. — Александр Христофорович, я поражен! В вас скрывался поэтический дар и стратегический ум! Даже Данзас улыбался. — Теперь я понимаю, как вы вычисляете всех заговорщиков. Опыт. Бенкендорф смущенно усмехнулся, но было видно, что ему даже приятно. — С вами совершенно невозможно быть серьезным, — проворчал он, но его нога под столом нащупала ногу Пушкина и осталась там. Игра продолжилась. Напряжение окончательно растаяло и уступило место развязному и теплому веселью. Карты летали по столу с небрежностью опавших листьев, а кларет доливался с завидной регулярностью. — Черт возьми, опять! — провозгласил Жуковский, с досадой сбрасывая карты. — Что ж, судьба повелевает, а я повинуюсь. Готовьтесь, господа, к очередной исповеди. Он откашлялся, приняв трагически-возвышенную позу. — Случилось сие в Царском Селе. Я, полный вдохновения, бродил по аллеям, обдумывал поэму и вдруг вижу — из-за поворота появляется сам Николай Павлович! В полном мундире, верхом на коне, который был размером с мой дом. Я, естественно, оторопел, замешкался, попытался отскочить в сторону, но мой плащ предательски зацепился за куст и... я, словно спелая груша, шлепнулся прямо на колени перед монархом, раскинув руки, будто моля о пощаде. Пушкин, уже изрядно навеселе, уронил голову на стол и забился в беззвучном хохоте. Данзас сжал губы, но плечи его предательски тряслись. — И что государь? — с интересом спросил Бенкендорф. — О! — воскликнул Жуковский. — Он поглядел на меня сверху вниз, как на релкую диковинку, и изрек: «Встаньте, Жуковский. Земные поклоны от вас не требовались. Лучше новую сказку напишите». А конь его фыркнул прямо мне в лицо! Я до сих пор уверен, что это было самое искреннее мнение о моем творчестве за весь вечер! Все разразились смехом. Пушкин, едва переводя дух, выдохнул: —Ва-си-лий! Ты… ты простирался ниц перед императором! Это достойно кисти Брюллова! «Явление императора поэту». Карты снова были перетасованы. Вино лилось рекой. И вот, судьба, словно подшучивая, подвела к тому, что снова проиграл Бенкендорф. Но на этот раз на его лице не было и тени смущения. Щеки горели хмельным румянцем, глаза блестели с непривычной для него озорной искоркой. — Ну что, Александр Христофорович, — подначил Пушкин, подливая ему ещё вина. — Готовьтесь к самому постыдному. Чтоб было похуже пирога. Бенкендорф откинулся на спинку стула, его нога под столом всё также уверенно прижалась к ноге Пушкина. — Пирог — это из детства. Сейчас, господа, история о том, как в Париже, я отбил даму сердца у… Наполеона Бонапарта. В комнате повисла гробовая тишина. Даже Пушкин онемел. — Вы... не шутите? — с сомнением спросил Жуковский. — Со мной шутки плохи, — с напускной суровостью сказал Бенкендорф, но уголки его губ предательски подрагивали. — Это, разумеется, не Жозефина, но была при французском двора одна прелестная мадемуазель, что порой грела постель императора, а потом… познакомилась со мной. Оказалось, что русская меланхолия и блеск наших мундиров куда интереснее, чем заученные парижские любезности и запах пороха от корсиканца. — И? — не выдержал Пушкин, его глаза были круглыми от изумления. — А ничего, — Бенкендорф развел руками с видом заговорщика. — Мы гуляли по ночному Парижу. Она читала мне стихи, а я… слушал. Через три дня она призналась, что Наполеон кажется ей скучным старикашкой. Вот так, господа. Русский жандарм победил французского императора на поле любви. Разразился взрыв. Жуковский хохотал так, что едва успевал хватать ртом воздух. Данзас бил кулаком по столу, выкрикивая: «Победа! Без единого выстрела!». Пушкин же смотрел на Бенкендорфа с таким восхищением и вожделением, что, казалось, вот-вот набросится на него прямо тут. — Граф! — воскликнул он. — Да вы… вы Дон Жуан в мундире! Вы Казанова Третьего отделения! Я преклоняюсь! — Не стоит преувеличивать, — отмахнулся Бенкендорф, но его взгляд, полный тепла и вызова, говорил обратное. — Просто у меня хороший вкус. И я умею добиваться своего. Под столом его стопа медленно провела по голени Пушкина, заставив поэта вздрогнуть и обмякнуть на стуле. Разгоряченный вином и хорошими историями, Александр Сергеевич стал откровенно и прилюдно флиртовать со своим жандармом. — Ваша ставка, граф? — спрашивал он, подмигивая. — Моя ставка — всегда на выигрыш, — отвечал Бенкендорф, не глядя на него. — О, а я бы поставил на вас. Всегда. — Пушкин протянул ему свою рюмку. — Попробуйте мое. Оно послаще. Бенкендорф взял рюмку, и их пальцы соприкоснулись. — Слишком сладко. Как и некоторые комплименты. — А вы любите покрепче, я знаю, — не унимался Пушкин, наклоняясь к нему так близко, что их плечи соприкоснулись. Жуковский и Данзас упорно делали вид, что не замечают происходящего. — Кажется, сегодня карты не на моей стороне, — вздохнул Жуковский. — Или просто некоторые игроки откровенно жульничают, отвлекая оппонентов. — Я? Жульничаю? — возмутился Пушкин. — Я просто делюсь вином! И хорошим настроением! Право, Василий, ты иногда такое скажешь! — Иногда нужно просто молчать и смотреть, как играют другие, — мудро заметил Данзас, сбрасывая карты. — Я пас. Мое сердце не выдержит такого накала страстей. Ближе к двум часам ночи Жуковский, окончательно напившийся и растроганный, обнял обоих — и Пушкина, и Бенкендорфа. — Вы видите, друзья мои? Я же говорил! Гармония! Вы дополняете друг друга! Как… как две рифмующиеся строки в строгом сонете! — Василий, ты пьян, — отстранил его Бенкендорф, но без привычного раздражения. — А ты, Александр Христофорович, слишком трезв! — покачал пальцем Василий Андреевич. — Расслабься! Ты же среди друзей! Среди тех, кто тебя ценит! И… и любит! Он пошатнулся, и Данзас, улыбаясь, подхватил его под руку. — Мне кажется, нам пора. Пока у нас осталось ещё хоть какое-то личное достоинство. Они стали прощаться. У дверей Жуковский еще раз обнял Пушкина. — Береги его, Саша. Он с тобой становится человечнее. Когда дверь закрылась за гостями, в доме наступила уютная тишина. Пушкин облокотился о стену, смотря на Бенкендорфа. — Ну что, граф? Проиграл бы ты мне всё состояние? Бенкендорф подошел к нему вплотную. — Я уже проиграл нечто гораздо более ценное, — тихо сказал он. — Спокойствие. Разум. Репутацию. — И что выиграл взамен? — прошептал Пушкин, касаясь его губами. — Тебя, — просто ответил Бенкендорф и поцеловал его, уже не обращая внимания на разбросанные карты, недопитое вино и весь этот безумный, прекрасный, неправильный мир, который они создали для себя вдвоем. — И это единственная ставка, в которой я никогда не сомневался.