Спасение

Москва встретила их осенней слякотью и привычной суетой. Поездка была деловой — Бенкендорф представлял императору новый отчет, Пушкин — хлопотал о делах издания «Истории Пугачёва». Они остановились в гостинице «Англия», и после утомительного дня решили прогуляться по Неглинной, чтобы размять ноги. Они шли под одним зонтом — Бенкендорф держал его с невозмутимым видом, а Пушкин что-то оживленно рассказывал, жестикулируя и то и дело задевая локтем своего спутника. Именно в этот момент из подъезда одного из домов вышел он. Молодой человек в офицерской шинели, с мрачным, уставшим лицом и томиком Лермонтова в руке почти столкнулся с ними. Он отшатнулся, чтобы уступить дорогу, его взгляд скользнул по Пушкину, а затем замер на фигуре Бенкендорфа. Лицо его побелело. — Александр Сергеевич? — неуверенно произнес Лермонтов. — Вы ли это? — Михаил Юрьевич! — обрадовался Пушкин, но тут же спохватился, почувствовав, как рука Бенкендорфа на его локте слегка сжалась. — Какой сюрприз! Что вы делаете в Москве? — Скучаю, — буркнул Лермонтов, не сводя глаз с Бенкендорфа. Его поза была напряженной, почти враждебной. Он узнал шефа жандармов. — А вы, я вижу, не один. — Ах, да! Простите мою невежливость! — Пушкин поспешил сгладить ситуацию. — Позвольте представить вам моего… спутника. Граф Александр Христофорович Бенкендорф. Александр, это тот самый молодой поэт, Михаил Лермонтов, о котором я вам рассказывал. Бенкендорф медленно кивнул, его взгляд был холодным и оценивающим. — Лермонтов. Слышал. Ваши стихи уже успели наделать много шума. Лермонтов вспыхнул. Он понял о каких стихах речь. Поспешные стихи на «Смерть поэта». Это были гневные, обличительные строки, и их точно не одобряли в высших кругах. — Поэты имеют привычку как умирать, так и воскресать, — парировал он, с вызовом глядя на Бенкендорфа, - и оставлять после себя недосказанность. - К счастью, наш друг жив. Воздух натянулся, как струна. Пушкин поспешил вмешаться. — Михаил Юрьевич, вы слишком мрачны! Мы как раз собирались выпить чаю. Присоединяйтесь, — он бросил умоляющий взгляд на Бенкендорфа, который ответил ему едва заметным укором поднятой брови. Но вслух сказал: — Да. Присоединяйтесь. Будет возможность обсудить вашу… недосказанность. В более подходящей обстановке.

***

Они устроились в углу небольшой кофейни. Лермонтов сидел прямо, как на экзекуции, отпивая чай и почти не поднимая глаз. Бенкендорф изучал его с холодным любопытством. — Итак, — начал граф, разбивая неловкое молчание. — Александр Сергеевич говорит, вы подаете большие надежды. — Надежды часто подают, но редко оправдывают, — отрезал Лермонтов. — Особенно в наших краях. — Михаил, — мягко пожурил его Пушкин. — Не нужно так. Александр Христофорович искренне интересуется современной литературой. — Интересуется? Или цензурирует? — не унимался Лермонтов. Его нервозность начинала переходить в дерзость. Бенкендорф не моргнул и глазом. — Иногда одно и то же. Цензура — это тоже форма интереса. Гораздо более глубокая, чем простое чтение. В этот момент Пушкин, пытаясь сменить тему, потянулся к сахарнице и случайно опрокинул свою чашку. Темный чай хлынул на белую скатерть и на брюки Бенкендорфа. — Черт! Александр, прости! — воскликнул он, хватая салфетку и стараясь вытереть лужу. И тут произошло нечто, что заставило Лермонтова замереть с поднесенной ко рту чашкой. Бенкендорф не оттолкнул его, не нахмурился, не прочитал нотацию. Он… улыбнулся. Коротко, едва заметно, но улыбнулся. И его рука легла на руку Пушкина, останавливая его суетливые движения. — Успокойся, — сказал он тихо, но так, что было слышно в наступившей тишине. — Ничего страшного. Это же не чернила на важном документе. Пушкин замер, глядя на него, и его собственное лицо расплылось в ответной, смущенной и нежной улыбке. — Все равно я неловкий медведь. — Это известно, — согласился Бенкендорф и убрал руку. Лермонтов наблюдал за этой сценой с широко раскрытыми глазами. Напряжение спало с его плеч. Надменность исчезла. Он видел не шефа жандармов и подконтрольного поэта. Он видел… что-то другое. Нечто гораздо более сложное и человеческое. — Простите мою резкость, граф, — неожиданно сказал он, и его голос потерял язвительные нотки. — Я… не ожидал вас увидеть. И уж тем более в такой… компании. — Никто не ожидает, — сухо заметил Бенкендорф, но уже без прежней холодности. — Жизнь полна сюрпризов. Как и литература. Ваши стихи, кстати, не лишены дарования. Хотя и излишне эмоциональны. — Эмоции — это все, что у нас есть, — возразил Лермонтов, но уже без вызова. — Без них мы просто чиновники от поэзии. — Иногда и чиновники бывают полезны, — парировал Бенкендорф. — Они, например, могут организовать публикацию или обеспечить доступ к интересным материалам. Они проговорили еще полчаса. Разговор зашёл о литературе, о Кавказе, о цензуре. Лермонтов постепенно расслабился, его ответы стали более развернутыми, он даже поспорил с Бенкендорфом о роли поэта в обществе, но уже без прежней агрессии. Когда они наконец вышли на улицу, чтобы разойтись, Лермонтов задержался на мгновение. — Александр Сергеевич, граф, спасибо за беседу. Это было… неожиданно. — Всегда рады, — кивнул Бенкендорф. — Удачной службы, корнет. Лермонтов ушел, растворившись в вечерней толпе. Пушкин вздохнул с облегчением. — Ну? Как вам наш молодой гений? — Слишком много желчи, — заключил Бенкендорф. — Но искра есть. Из него может выйти толк, если не сломается. — А вы были с ним почти любезны, — улыбнулся Пушкин. — Я всегда любезен с теми, кто тебе интересен, — отрезал Бенкендорф и вдруг добавил, глядя в пространство. — Кстати, о материалах… У меня к нему есть одно дело. Пушкин насторожился. — Дело? Какое дело? — То самое восстание в Царском Селе. Там фигурировал один молодой, слишком болтливый офицерик. Его собираются примерно наказать. Но, полагаю, если бы кто-то из более опытных коллег взял его под свое крыло… скажем, отправил в служебную командировку обратно на Кавказ... для сбора материалов о нравах и обычаях местных народов — это пошло бы ему на пользу. И избавило бы от более суровых последствий. Пушкин смотрел на него с изумлением. — Вы… хотите помочь ему? Спасти его? Бенкендорф фыркнул. — Я хочу предотвратить очередной скандал. А заодно направить его буйную энергию в полезное русло. Кавказ… это хорошее место для того, чтобы выжечь из себя лишнюю желчь. Знаю по собственному опыту. Он посмотрел на Пушкина, и в его глазах читалась сложная смесь — усталости, ответственности и той самой странной милости, которую он когда-то нашел в себе для одного поэта и, возможно, был готов найти для другого. — И кто же будет этим «опытным коллегой»? — спросил Пушкин, уже догадываясь. — Я подумаю, — уклончиво ответил Бенкендорф, беря его под руку и направляясь к гостинице. — Сначала нужно закончить с твоими делами. А то опять что-нибудь опрокинешь. И они пошли по московской улице — поэт, нашедший своего странного защитника, и защитник, неожиданно для себя самого нашедший в себе способность защищать не только государство, но и тех, кто этого государства совсем не понимал, но без кого оно теряло бы все свои краски. Даже самые мятежные.

***

Московский трактир «Яр» был шумным и душным. Пушкин и Бенкендорф, вымотанные после дня встреч и бумажной волокиты, сидели за отдельным столиком. Усталость и раздражение копились с утра. — Я же говорил, надо было ехать на Мясницкую, а не плутать здесь, — проворчал Бенкендорф, отодвигая тарелку с недоеденным расстегаем. — А я говорил, что на Мясницкой в это время сплошные пробки! — вспыхнул Пушкин. — Ты всегда думаешь, что знаешь короткий путь, а в итоге мы тратим вдвое больше времени! — Потому что я привык планировать маршрут, а не полагаться на «авось»! — Твое планирование доводит до белого каления! Ты пытаешься распланировать каждый вздох! Они переглянулись, оба красные от гнева, готовые броситься в очередную словесную дуэль. Вдруг Пушкин фыркнул. Потом Бенкендорф хмыкнул. Через секунду они оба хохотали, как сумасшедшие, вызывая удивленные взгляды соседей. — Боже, — вытер слезу Пушкин, — мы ссоримся из-за того, по какой улице ехать. Как две старые бабы у колодца. — Это потому что ты невыносим, — проворчал Бенкендорф, но его глаза смеялись. — И упрям, как осел. — А ты — зануда, застегнутый на все пуговицы. Но, черт возьми, я, кажется, уже привык. После обеда они вышли на ярмарочную площадь, пестреющую от палаток и предновогодней суеты. Пушкин, чье настроение всегда улучшалось в толпе, оживился. — Подарки! Нужно купить детям подарки к Рождеству! Он ринулся в гущу событий, а Бенкендорф, вздохнув, последовал за ним, косясь на карманные часы. — Вот! — Пушкин указал на игрушечную саблю. — Это для Саши! Настоящий воин растет! — Ему пять лет, — сухо заметил Бенкендорф. — Он поранит себя или няньку. — Пусть учится! — Пушкин уже торговался с купцом. — Он поранит Гришу, — стоял на своем Бенкендорф. В итоге купили богато иллюстрированную книгу «Жизнь Александра Невского». Бенкендорф заплатил, не моргнув глазом. Они двинулись к следующему прилавку. — Грише — барабан! — решил Пушкин. — Вы с ума сошли? — Бенкендорф смотрел на него с ужасом. — В вашем доме и так никогда не бывает тихо. Пожалейте вашу бедную сестру. — Но он так любит музыку! После недолгого спора, купили набор резных солдатиков. Бенкендорф лично проверил, нет ли на них сколов. Выбрать подарки для девочек оказалось нелегче. — Куклу! Самую красивую! — поэт тыкал пальцем в фарфоровую красавицу в шелках. — Она разобьется в первый же день, — предрек Бенкендорф. — И будет море слез. — Тогда эту, тряпичную! — Пушкин потянулся к другой в пёстром платье. — Она безобразна. В конце концов, Бенкендорф, поймав взгляд маленькой цыганки, продававшей лоскутных ангелочков, купил самого аккуратного. — Это практично и мило, — заявил он, суя сверток Пушкину в руки. Для младшей дочери Пушкин,недолго думая, выбрал огромного плюшевого медведя. — Он больше, чем она, — констатировал Бенкендорф. — Так и надо! Чтобы обнимать могла! Медведя купили. Нести его пришлось именно Бенкендорфу. Он шел за Пушкиным, заслоненный мохнатой тушей, и его знаменитая непроницаемость дала серьезную трещину в виде кривой улыбки. И вот, разложив детские подарки в номере, Пушкин замер у прилавка с безделушками. Его взгляд упал на изящное бронзовое кольцо-печатку с темным агатом. Оно было строгим, мужским и до боли напоминало то, что он видел на руке Бенкендорфа, но то было сломано. Он быстро расплатился, завернул коробочку и сунул ее в самый дальний карман своего сюртука. — Что это? — сразу же спросил Бенкендорф, его сыскной инстинкт сработал мгновенно. — Ничего. Ерунда. — Вы что-то купили. Покажите. — Не покажу. Это секрет. — Пушкин… — Бенкендорф! Они снова стояли друг напротив друга, как два петуха, но на сей раз в их глазах плескалось не раздражение, а азарт. — Вы купили какую-то глупость, — сказал граф. — А вы — любопытная старуха, — парировал поэт. Они поворчали друг на друга еще минуту, а потом Пушкин не выдержал и рассмеялся. — Ладно, ладно! Не выпрашивайте! Все равно не скажу. Это сюрприз. Бенкендорф фыркнул, но отступил. Вечером, вернувшись в гостиницу, он был необычайно задумчив. Он видел, как Пушкин тайком перепрятывал ту самую коробочку и чувствовал себя виноватым за свою резкость. Когда Пушкин вышел из комнаты, Бенкендорф открыл свой собственный саквояж. Он достал оттуда небольшой, тщательно завернутый сверток и положил его на стол. Пушкин вернулся и увидел его. Он подошел, нахмурившись. — А это что? — Это… — Бенкендорф отвернулся, делая вид, что поправляет штору, — тоже ерунда. Не обращайте внимания. Пушкин взял сверток. Он был тяжеловат. Он развернул его. В бархатной коробочке лежали изящные золотые запонки. Неброские, но безупречной работы. В форме лавровых листьев. Он поднял глаза на Бенкендорфа. Тот стоял к нему спиной, но по напряжению в его плечах было видно, как он ждет реакции. — Александр… — тихо произнес Пушкин. — Я видел, что ваши старые совсем облезли, — быстро, почти смущенно, проговорил Бенкендорф. — И подумал, что поэту, даже опальному, полагается выглядеть… достойно. Пушкин сжал коробку в руке. Он подошел к своему сюртуку, достал спрятанную коробочку и протянул ее Бенкендорфу. —А я подумал, что человеку, который все контролирует, иногда нужно напоминать, что у него есть что-то личное. Не казенное. Бенкендорф медленно открыл ее. Увидев печатку, он замер, затем снял с мизинца свою старую, сломанную, и примерил новую. Она сидела идеально. Они стояли посреди номера, оба с подарками друг для друга в руках, и дурацкая ссора, и ярмарка, и все обиды — все это растворилось в теплом, ясном чувстве, которое не требовало слов. Бенкендорф первым нарушил молчание. — Ваши запонки… они будут прекрасно смотреться с новым сюртуком. Я уже заказал его портному. — А ваша печатка… — Пушкин улыбнулся. — Она будет прекрасно давить сургуч на моих будущих рукописях. При вашем, разумеется, одобрении. — Разумеется, — с достоинством кивнул Бенкендорф, и в его глазах вспыхнул тот самый огонь, ради которого Пушкин был готов на все. Даже на ссоры из-за пустяков в московских трактирах.