Спасение

Обратная дорога в Петербург в переполненной кибитке напоминала настоящий фарс. Напротив Пушкина, прижавшись к углу, сидел граф Бенкендорф, а рядом с ним, занимая добрую половину пространства, восседал тот самый плюшевый медведь. Его стеклянные глаза безучастно смотрели на Бенкендорфа, а мохнатая лата то и дело тыкалась тому в лицо на каждой кочке. — Не мог выбрать что-то менее габаритное? — ворчал Бенкендорф, в очередной раз отодвигая медвежью лапу от своего воротника. — Мы везем не подарок, а полноценного пассажира. Я с ним уже успел познакомиться поближе. Пушкин, сияя, откинулся на спинку сиденья. — Зато Наташа будет в восторге! А ты представь, что это твой новый адъютант. Молчаливый, исполнительный, не спорит. — Он храпит, — мрачно заметил Бенкендорф, когда на ухабе медведь издал скрипучий звук. — И пахнет овчиной. Но дорога брала свое. После нескольких часов тряски и ворчания Бенкендорф, уставший от московской суеты и борьбы с плюшевым зверем, незаметно для себя задремал. Его голова склонилась на мягкое медвежье плечо, а рука бессознательно обняла мохнатую тушу. Он выглядел невероятно — грозный шеф жандармов, уснувший в обнимку с гигантской игрушкой. Пушкин смотрел на него, и сердце его сжималось от нежности и смеха. Он достал из кармана записную книжку и набросал: «Видел спящего льва на груди у медведя. Зрелище столь же редкое, сколь и восхитительное». Это было самое милое, что он видел в жизни.

***

Петербург встретил их морозным, но ясным воздухом. Въезжая в город, Пушкин высунулся из кибитки, вдыхая знакомый запах Невы, дыма и зимней свежести. — Дома! — воскликнул он с детским восторгом. — Чувствуешь, Александр? Пахнет снегом, елками и… свободой! — Пахнет сыростью и необходимостью разбирать кипу бумаг, накопившихся за мое отсутствие, — поправил его Бенкендорф, но в его глазах тоже читалось облегчение. Дом на Мойке встретил их теплом и порядком. Пушкин немедленно начал готовиться к праздникам. Он сам наряжал елку, роняя игрушки и путая ленточки, заставляя слуг бегать за ним с метлой. Бенкендорф наблюдал за этой суматохой, сидя в кресле с докладом, но его знаменитая концентрация была нарушена. — Александр Сергеевич, если вы еще раз уроните этот стеклянный шар, он разобьется, — заметил он, видя, как поэт карабкается на табурет. — Не разобьется! Я ловок, как кошка! Пушкин сильно пошатнулся, и шар полетел вниз. Бенкендорф молниеносным движением поймал его на лету. — Вот видишь! — заявил Пушкин. — Я знал, что ты его поймаешь!

***

Рождественский бал в Зимнем дворце сиял огнями. Пушкин, в новом сюртуке, свежей рубашке и с теми самыми лавровыми запонками, стоял рядом с Бенкендорфом. Император Николай I с супругой Александрой Федоровной проходили по залу. — Бенкендорф, Пушкин, — кивнул государь. — Рады видеть вас вместе. Выглядите… мирно. Надеюсь, это не затишье перед бурей? — Ваше Величество, мы усердно трудимся над исправлением, — с легкой иронией поклонился Пушкин. — Он трудится над исправлением моих нервов, — парировал Бенкендорф. Император весело фыркнул и двинулся дальше. К ним подошел сияющий Жуковский. — Ах, друзья мои! Какая картина! Две моих любимых бури, усмиренные духом Рождества! Александр Христофорович, вы просто светитесь от спокойствия! — Это не спокойствие, Василий Андреевич, — сухо произнёс Бенкендорф. — Это результат двух бессонных ночей, потраченных на упаковку подарков. Пушкин тем временем обменивался шутками с князем Вяземским, но постоянно чувствовал на себе взгляд Бенкендорфа. Он поймал его глаза через бальную залу и чуть заметно кивнул, улыбаясь. Бенкендорф в ответ лишь поднял бровь, но уголки его губ дрогнули. Когда князь Оболенский, тот самый остряк, направился к Пушкину, вероятно, с новой колкостью, Бенкендорф молниеносно оказался между ними. — Князь, — его голос был тихим, но твёрдый, как удар хлыста. — Я слышал, вы интересуетесь новыми указами о дуэлях. Не хотите ли пройтись со мной? Я могу прояснить некоторые пункты. Оболенский побледнел и поспешил ретироваться. Пушкин, стоя за спиной Бенкендорфа, прятал счастливую улыбку за бокалом шампанского. Его личный стражник был на посту.

***

После бала, в спальне дома на Мойке, Пушкин поспешно срывал с Бенкендорфа парадный мундир. — Ты был великолепен сегодня, — шептал он, целуя его шею. — Настоящий лев. Защищающий свою… территорию. — Я защищал государственный покой, — поправил его Бенкендорф, но его руки уже скользили по спине Пушкина, расстегивая пуговицы. — И предотвращал возможный скандал. — О, конечно, — Пушкин притянул его к себе. — И теперь я чувствую себя в долгу. Как мне отблагодарить своего защитника? — Молчи, — приказал Бенкендорф, и его губы нашли губы Пушкина в поцелуе, полном долгожданной страсти. Вся сдержанность бала осталась за дверью. Здесь были только они — их жаркие прикосновения, прерывистое дыхание и знакомый, сладкий вкус взаимной принадлежности.

***

Новый год они встречали дома. Все вместе. Сестра Пушкина уехала к мужу, и дом заполнился детским смехом и топотом маленьких ног. Бенкендорф, к своему удивлению, обнаружил в себе неожиданные таланты. Он помогал Маше заплетать кукле косы — его большие пальцы оказались на удивление ловкими. Он починил Грише сломанного солдатика, используя для пайки свой перочинный нож. Он даже разрешил Саше посидеть у себя на коленях, пока тот рассматривал картинки в книге об Александре Невском. — Смотри, папа! — кричал Саша. — Граф как настоящий царь! —Почти, — улыбался Пушкин. — Только власть у него пока что над твоими игрушками. Когда пришло время дарить подарки, Пушкин вручил Бенкендорфу то самое кольцо-печатку. Тот надел его, и лицо его озарила редкая, мягкая улыбка. — Оно идеально. Затем Бенкендорф протянул Пушкину свой подарок. Это была не книга, а толстая, кожаная папка с гербом Бенкендорфов. — Для новых рукописей, — сказал он просто. — Чтобы не мялись. В этот момент на пороге дома появились старые друзья — Данзас и Жуковский, запорошённые снегом. — С Новым годом! Мы не могли не заглянуть к самому уютному очагу в Петербурге! — воскликнул Жуковский. Данзас подошёл и крепко обнял Александра, после чего протянул ему потрёпанное письмо. — От Ивана. Передал через надежные руки. Пушкин с жадностью вскрыл конверт. Бенкендорф наблюдал за ним, но в его глазах не было ни тревоги, ни ревности. Было лишь понимание. В доме стоял невероятный шум. Дети бегали, Жуковский декламировал отрывки из зимних баллад, Данзас пытался научить Гришу фехтовать на игрушечных саблях. И Бенкендорф, сидя в кресле с бокалом шампанского, вдруг поймал себя на мысли, что этот хаос, этот шум , эта абсолютная, безумная жизнь — ему нравится. Он чувствовал себя не на службе, а дома. Пушкин, закончив читать письмо, подошел к нему. Его глаза сияли. — Все хорошо. Иван шлет тебе поклон. Тут Александр Сергеевич зацепился взглядом за зелёные ветви над головой графа. — Александр, посмотри. Бенкендорф поднял голову. Пушкин наклонился к нему, обнял за шею и поцеловал прямо под омелой, на глазах у всех — у смеющегося Жуковского, у улыбающегося Данзаса, у завороженных детей. — С Новым годом, мой грозный граф, — прошептал Пушкин. — С Новым годом, мой безумный поэт, — тихо ответил Бенкендорф и, забыв о всех условностях, поцеловал его в ответ. И под крики «Ура!», и звон бокалов, в центре этого шумного, теплого, живого хаоса, они поняли, что нашли нечто большее, чем страсть или договор. Они нашли дом. Друг в друге.