До Луны и до Солнца

Дом — недостижимый бред свихнувшихся идеалистов.

Ката, 19

~~~       Ночной лес никогда не спит. Брок оббегает его центр спиралью, собирает на несколько палок еще с полсотни капканов, между делом разыскивает гнездо Карла Двенадцатого и притаскивает к нему пару-тройку мышиных тушек. Самого Карла в гнезде не оказывается, он, вероятно, пролетает над лесом и уже ждёт Брока в доме, но — не дома. Потому что дом остается…       Они расстаются. Они уже расстались. Вот в общем-то и всё.       На обратном пути Брок все же отлавливает оленя. Его тушу приходится тащить по земле чуть ли не четверть леса, но будущие несколько дней в обмен на все усилия обещают быть такими сытными, какими не были последние пять лет. В квартире Стива и Джеймса оленина никогда не водилась. Оно было понятно, конечно. Джеймс все же был охотником отнюдь не на дичь, лишь на волков, а Стиву до охоты не было дела вовсе — ему, как палачу, жертву приводили уже готовую, отловленную. Но по крайней мере они оба были хороши в том, чтобы любить своих, да? Чтобы любить людей?       Даже если бы получилось не думать, не чувствовать не получается. В лесу его ещё хоть немного отвлекают капканы да поиск оленя, но стоит Броку дотащить пойманную, мертвую тушу до заднего двора дома, как дела завершаются. Ему бы, конечно, съездить за льдом для морозильника в подвале, ему бы съездить за продуктами, начать делать уборку, а ещё освежевать оленя, у него на самом деле так много дел, которыми можно было бы заняться… Ночь переваливается за свою середину. В его мыслях остаются Стив да Джеймс, которые уже легли спать. Спят они, вероятно, в обнимку. Завтра утром проснутся, помятые, но все же вместе, приготовят завтрак, поедут в Птичник. Брок увидит их там — если не спрячется в тренировочном зале на весь день и если ему не удастся избежать очередного вылета. Но, даже если в этот раз звезда неудачника, под которой он рождается, решит сжалиться над ним, от запаха скрыться не получится.       За последнюю половину десятилетия Птичник успевает провонять что Луной, что Солнцем от основания и до самой крыши.       Но без мыслей ведь легче? Спасение от них находится в лесу, стоит же Броку выйти из леса и дотащить оленя до заднего двора, как изнутри колет, и режет, и ранит — по небосводу катится почти полная, растущая луна. Пройдет неделя или чуть меньше, и вновь будет полнолуние. Где-то на скате крыши негромко каркает Карл Двенадцатый, но Брок его не слушает. Карл, правда, дурнем его вновь не называет. Только говорит: луна красивая.       Брок думает: да, Луна красивая.       Неспешная, круглобокая и временами прячущаяся, а временами показывающаяся на глаза серебром собственного диска — она катится к небосводу сейчас. У Брока, конечно, есть множество больших, важных дел, взять хоть ту же уборку, ему ведь теперь от пыли весь дом драить снизу и доверху, но он с заднего двора так никуда и не уходит. Оттаскивает оленью тушу на середину газона, не слишком далеко от крыльца, прогрызает ей горло и бедренные артерии. Живая, ещё горячая кровь сможет удобрить землю и после в той земле он посадить аконит так, словно не ему аконит является смертельной отравой. В малых дозах и среди всего этого мира он, конечно, будет спасением, да и ещё неизвестно как скоро по трубам пустят аконитовую воду… Стив этим занимается последние пять лет, продавливает законопроекты, ведет разговоры с госслужащими водоканала по всей стране, а еще грозится снова, и снова, и снова — вскоре у него все получится. На самом деле получилось бы уже, но у него очень простой и очень сложный одновременно план: если пустить аконитовую воду по трубам везде и разом, то волкам некуда будет бежать.       Они поймают волков.       Они отловят волков.       Они отправят волков в резервации, или будут казнить их массово на площадях городов, или отдадут ЩИТу на опыты.       С каким бы ужасом Брок ни относился к этому плану, он хорош настолько же, насколько Стив — хороший стратег. Удивительно даже, как у него до сих пор не получилось привести этот план в действие, но, впрочем — человеческий род был привычно безобязателен. То в одной дамбе объявится течь, то в другой система не сможет выдержать нагрузки, то в третьей трубы прорвет… За все пять лет Брок удостаивается чести наблюдать раз двадцать, как Стив рвет и мечет в гневе из-за того, что из очередного штата приходят новости: вот прямо сейчас пустить аконитовую воду по трубам не получится, технические неполадки. Стив эти новости ненавидит, но вряд ли сильнее, чем ГИДРу. Пока Брок каждый раз одновременно и радуется, мелко так, облегченно, и влюбляется по случайности опять и опять. Как бы там ни было, в гневе Стив слишком красивый, чтобы можно было от этого отвернуться.       Жаль, представить, как с этим гневом он защищает волков, у Брока так и не получается. Ни единожды.       Но все-таки сейчас аконитовой воды ещё нет. Здесь и сейчас царит ночь. И десяток важных дел Брока отодвигается на второй план — у него не получается зайти в пустой, запылившийся изнутри дом. Обтерев волчью морду о траву, он укладывается на небольшом деревянном крыльце и просто смотрит, как медленно-медленно по небу плывет она. Еще не полная, но столь же прекрасная, как и в прошлом веке, как и в каждом мгновении его собственной жизни.       Луна.       Как давно это начинается? Хотелось бы не иметь возможности вспомнить, но проходит чуть больше пяти лет. Брок помнит слишком отчетливо. Брок помнит и… Идея о том, чтобы убедиться в смерти Джеймса, становится Стиву гиперфиксацией где-то после того, как его размораживают. Он поднимает архивы, находит знатоков среди историков, треплет тушку Фьюри требованиями о предоставлении доступа то к одним, то к другим документам. Они тогда ещё не вылетают на миссии, а может уже и летают, не часто, время от времени, но СТРАЙК находится под крылом Капитана. И Брок замечает — как иногда, вынырнув из кучи бумаг или размышлений, Стив останавливается на нем взглядом.       Обычно он очень суров. Но в тех самых взглядах Брок видит ничуть не меньшую мягкость, чем та, которую чувствует в его запахе. Он Стиву нравится или же что-то в нем Стиву нравится, но так или иначе — человеческое в нем оказывается для Стива привлекательным.       Отнюдь не самым ярким, но определенно важным воспоминанием является то, что остается в начале весны. Брок тогда задерживается в Птичнике тренировки ради, уезжает домой поздно, а в лифте пересекается со Стивом. Он тоже как раз уезжает. Выглядит потрепанным, в руке держит толстую, набитую архивными документами и картами папку. Вероятно, Броку не стоит смотреть на нее почти десяток секунд, когда он проходит в лифт, или же не стоит смотреть на нее вообще. В том начале весны по коридорам уже бродят еле заметные шепотки о несостоятельности Капитана. Фьюри, столь требовательный к дисциплине, их, конечно, не пресекает. И сам, быть может, думает, что Стив просто бредит?       Когда-нибудь — он успокоится.       Либо это случится скоро, либо — ему настоятельно посоветуют сделать это.       Великой нации ведь нужен великий лидер? Стив замечает его взгляд, обращенный к папке, и произносит негромко, но так твердо, как всегда разговаривает в стенах Птичника:       — Это странно?       Тогда Брок ещё не знает, что он умеет говорить по-другому. Тогда Брок его вообще почти что не знает, но и с Патриком уже не спит. Он выбирает присмотреться, вглядеться, подождать… А Стив — спрашивает. И пахнет не злостью, лишь разочарованной, теряющей веру тоской. Пожалуй, для одного из людей он оказывается необычайно верен. Брока цепляет. И это, и десятки иных мелочей, а ещё та честность, о которой ему вряд ли стоит знать — как от Стива пахнет среди лифта, где звучит его вопрос.       Брок лишь плечами пожимает. Откликается бездумно и с привычным, чуть приторможенным гонором:       — Сложить всю жизнь, чтобы найти того, кто был важен и потерялся? — на самом деле он не собирается бить по больному, на самом деле он просто уточняет и… Он бьет. Стив не реагирует телом, разве что голову поворачивает к нему, но в его запах вплетается нота надежды, а ещё отсроченного разочарования. Что бы Брок ни сказал, это не будет, не будет, не будет чем-то хорошим для Стива. И он боится. И он не хочется слышать. Потому что где-то там, в далеком прошлом — Джеймс теряется. В настоящем же достаточно и технологий, и аппаратуры, и архивных записей, чтобы попытаться его найти, чтобы найти его могилу, ведь… Брок знает их историю. Брок знает, что они не успевают попрощаться. И когда Стив поворачивает к нему голову, поворачивает свою в ответ, отвечая: — Я б и нацию за такое предал, Кэп. Только Фьюри не рассказывай, премию урежет.       Его сердце не вздрагивает. Уголки губ только в усмешке растягиваются. В нахальной, в подзуживающей и колкой, но отнюдь не по душу Стива усмешке, ведь… Это правда. Она — очень простая и кристально чистая.       Если один из его волчат будет ранен или одна из его волчиц пострадает, Брок сравняет этот континент с землей.       Независимо от последствий. Независимо от того, насколько возрастет угроза для свободы или жизни волков. Нет-нет-нет, независимо ни от чего… И даже если по коридорам все будут шептаться о безумии Капитана так, будто бы он не слышит? Стив смотрит на него посреди лифта. Слышит его ответ. И пахнет облегчением. Брок — просто видит, как мелко загораются его голубые, с зелеными крапинками глаза. Это искра силы. Это крошечный солнечный луч. Между ними, конечно, вертикаль власти, но — Брок понимает его, а ещё очень и очень блюдет субординацию. Вассал его вассала не его вассал, как говорится. В том начале весны и Брок, и весь СТРАЙК уже работают на Капитана. Фьюри приходится потесниться если не в реальности, так точно у Брока в мыслях. Ему такое вряд ли может понравиться, но Стив говорит:       — Если урежет, я накину со своих.       А после усмехается. Его взгляд, уставший, угасающий, вновь становится тем, в котором читается — мягкость и симпатия. А ещё жизнь. Будучи человеком рядом с ним, Брок ему правда нравится. Быть может, в ту ночь, прямо посреди того лифта, Броку даже удается придать ему сил для последнего рывка… Не проходит и месяца, как они вылетают из Птичника с несанкционированной миссией. Проходит ещё половина года и они находят Джеймса.       Вот когда это случается. В последней точке их пути, на подземной базе, — замаскированной так себе, уж слишком лениво для ГИДРы, — они разыскивают криокамеру с Джеймсом внутри. Тогда Стив выглядит и пахнет так же растеряно, как года три назад, когда спрашивает, глядя Броку прямо в глаза — Брок изменяет им?       Нет. Никогда. Ни вчера, ни завтра, ни — сейчас.       Как только температура в крио понижается достаточно, чтобы Джеймса можно было вытаскивать, они вскрывают дверь. Даже мерзлый, Джеймс пахнет — то есть Луна. Ее серебряный свет. Все те метафоры тьмы и загадочности, что могут быть ей причислены. Сама суть второй, невидимой стороны, что скрыта от глаз. История отношений Брока с луной, пожалуй, начинается сразу после того, как он впервые открывает глаза. Волчица тогда долго не может понять в чем причина его беспокойства, но соглашается выпустить его из их дома — за тем, как Брок крутит головой, пытаясь высмотреть на ночном небосклоне серебряный диск, они с Волком наблюдают с крыльца вместе.       А после видят: он замечает луну. Перепачканный белесый снегом, с подергивающимся от холода хвостом, он ещё слишком мал, чтобы знать ее имя, но он видит и замирает… Это луна. Она на самом деле очень большая. И у волков с ней точно есть личная, глубинная история любви, но за весь век и странствий, и выживания подрастающему Броку так и не удается встретить ни одного волка, который тосковал бы по ней так же сильно. Нет, конечно, они уважают ее, но он — поклоняется. Беззвучно. И с сердцем, замирающим в трепете. А ещё без слов, потому что найти такие слова, которыми можно было бы объяснить… Их просто нет.       Он, подслеповатый и столь малый волчок, влюбляется с луну почти сразу, как открывает глаза и просто не находит ее на потолке дома Волчицы и Волка. Его выпускают наружу, но и там ему приходится покопаться в снегу, то и дело заваливаясь в него на слабых лапах, чтобы найти взглядом — серебряный, округлый и завершенный диск. Он сияет на небосклоне ярче любой звезды.       Брока же никто вовсе не учит выть. Он тогда ещё слишком мал, он только глаза открывает в первый раз, но его вой, рождающийся где-то в груди, у самого сердца, является песней — о большой любви и великой тоске.       От Джеймса пахнет Луной. То ли серебром, то ли сталью, а может и тайной. Приливами и отливами. Ужасающе чистым небосводом и округлым диском, а временами — серпом. Больше пяти лет проходит, но у Брока так и не получается подобрать названия этому запаху. От Джеймса просто пахнет Луной, и вся смесь этого запаха ударяет Броку по обонянию, как только его вытаскивают из крио. Луна, конечно, не должна пахнуть столь морозно, несчастно, но даже сквозь весь лед истинный запах просачивается вовне.       Тогда Брок сбегает из подземной базы на поверхность — врет, что ему нужно покурить.       На самом деле — ему нужно продышать.       Уже ведь есть Стив, и неужели этого мало? Именно так. Волчье нутро вздрагивает. Волчье нутро находит себе вторую пару, и той парой становится самая-самая первая большая любовь и самая-самая первая великая тоска. Брок выбирается из базы на поверхность, задыхаясь и чувствуя, как глаза режет слезами от нужды просто завыть, по-волчьи и искренне. Спеть ту самую песню, которую живущая на небосводе не слышала ни единожды, ведь… Волчий вой ни до Луны, ни до Солнца никогда не дотянется. В этом смысл атмосферы, линии Кармана, а ещё всего безграничного космического пространства, но в общем-то именно оно, это космическое пространство, здесь совсем не причем.       Все дело в куполе, который вою не пробить. Все дело в невидимом пакете из воздуха, в котором существует крошечный круглый камень с лесами, океанами и маленькими человечками. Волк, который на этом камне живет, очень глуп, потому что слишком влюблен — в тот камень, что мертв и зовется Луной, а ещё в тот, который горит и зовется Солнцем.       Этот волк — он.       И все, чего ему хочется, так это завыть громкой, единой нотой свою важную волчью песню, а после оплакать ее, потому что итог очевиден, потому что, согласись он, все закончится его смертью в любом случае, потому что — окружающий мир таков и волчья жизнь в нем такова. И Брок — тот самый волк, который… Выбравшись из базы на свежесть полуночного воздуха, он так и не воет. Давит пальцами в уголки глаз, по итогу все-таки стирая слезы с лица. Закуривает. Снаружи базы приходится задержаться, чтобы успокоиться, просто успокоиться, и попытаться не думать, не думать, не думать — он воет на луну да на солнце больше века. Они сопровождают его всюду, куда бы он ни пошел, и он воет им временами, чтобы просто отдать свою малую, волчью благодарность, а ещё слова о любви, которые ни луна, ни солнце не услышат. Они слишком далеко. Они в глубинах космоса, пока он — лишь малый, влюбленный волк, запертый на камне, что лежит в пакете из воздуха.       Но приходит новый век, но времена меняются, и теперь они здесь. Не думать о том, что только бы, только бы, только бы не умереть от их рук, не получается. И ведь умирать вовсе не страшно, за порогом смерти нет ничего, а только — до того порога ему предстоить увидеть и почувствовать.       Как Солнце ставит его к стене.       Как Луна убивает его.       Быть может, было бы лучше смотреть на них так, как он смотрит сейчас — вот он, почти круглый серебряный диск, и он неспешно ползет по небу к горизонту. Брок так и не уходит с крыльца. Ему некуда больше идти. Все его дела не важны. Новый день ещё не пришел. У него был — дом Солнца и Луны. И в том доме ему было хорошо, и он никогда, никогда, никогда не хотел бы покидать тот дом, как бы страшно в нем ни было. Но, вероятно, лучше было бы смотреть на них так: встречать луну среди ночи и провожать ее к утру, а утром встречать солнце и провожать его к ночи. Тихо, еле слышно выть им вслед свою песнь, прекрасно зная — атмосфера, линия Кармана и весь безграничный космос. Ни луна, ни солнце его не слышат. Они живут на небосводе и даже не подозревают, как сильно любимы им.       Но все же они, именно такие, никогда не смогут его убить…       К моменту, когда Джек зовёт его по линии связи, чтобы он вернулся на базу, к ним ко всем, Броку удается хотя бы перестать рыдать. Он успевает покурить, подышать, научиться лгать, что он спокоен. Уже внутри, вновь внутри, ему и его покрасневшим глазам с легкостью удается затеряться среди всех других — СТРАЙК выглядит побито от вида очевидной жестокости к человеческому существу, Стив, кажется, и вовсе не видит вокруг себя уже ничего. Они дожидаются, пока Джеймс придет в себя, помогают ему проблеваться криогелем, долго подбирают температуру воды, чтобы сполоснуть его из шланга. Вопреки ожиданиям, как минимум, Таузига, что так и продолжает держать оружие наготове, Джеймс оказывается достаточно адекватным. Соображает так себе, но на Стив смотрит долго, будто бы и правда узнавая.       В джете для него находятся какие-то брюки и футболка, а ещё ботинки, те, что принадлежат Таузигу, сменные. Они летят назад в тишине настолько плотной, чтобы Брок даже не сразу замечает пристальный взгляд Джека, но — Джек знает, кто он. А ещё Джек знает, что он не из сопливых. За волков дерет клыками. За своих, впрочем, тоже, но словами, да и из своих у него только СТРАЙК. При чем здесь Джеймс? Уже в Птичнике Стив забирает его на себя, уводит к Хелен и правда не видит, как Джек прихватывает Брока за локоть, утаскивая в тренировочный зал СТРАЙКа, в его тренерскую каморку.       У Брока не остается выбора, рассказывать ему или нет. Брок рассказывает. Джек спрашивает лишь единое:       — Уходишь?       И в ответ получает:       — Остаюсь.       Других слов не находится. Это не объяснить. Он любил их всю свою жизнь. Он поклоняется им, но глубже любой страсти или фанатизма. До того, как ему пришлось бежать прочь из его дома, они были важны, а после — на столетие стали единственным, что у него только было.       То было солнце.       То была луна.       Не костыли, но вечные, бессмертные опоры, ведь всегда наступит новый день, ведь всегда придет новая ночь. Брок будет видеть их. Брок будет выть им вслед. А ещё смотреть на них так долго, как хватит сил, пусть даже для того, чтобы смотреть на луну силы прикладывать не приходится вовсе. С солнцем уж точно много сложнее.       Сейчас — есть лишь луна. Далекая, почти круглая. Она катится, катится, катится по небосводу. Брок просто смотрит. И помнит до сих пор, как Стив берет недельный отпуск, не появляясь в Птичнике. Его запах выветривается из коридоров, но Брок отнюдь не дурак, Брок ночует в его кабинете, выставляя то Родригеса, то Мэй, то Таузига на стражу камер. Джека ставил бы тоже, но Кейли бы это не понравилось слишком сильно — ровно так же, как Броку никогда не нравилось ругаться с волчицами. Что с чужими, что с собственными. В кабинете Стива запах сохраняется всю неделю. Среди его запаха спится хорошо и спокойно. Будто бы вновь дома. Пока где-то в кухне копошится Волк, пока Волчица вновь бегает по лесу в поисках дичи — она вернется вскоре, а пока Брок может подремать у горящего камина, скрутившись в кольцо и обняв хвост лапами.       Но неделя заканчивается. Перед возвращением Стива то ли из отпуска, то ли с реабилитации для Джеймса, Брок проветривает его кабинет, чтобы убрать всю затхлость. И просто готовится… Дурное волчье нутро ощущается предвкушающим много больше, чем напуганным перспективами. Что ему смерть в каком-то будущем, если здесь и сейчас у него есть всё, что ему нужно? В первый же день своего возвращения Стив приезжает вместе с Джеймсом. Проводит ему экскурсию, знакомит его со СТРАЙКом и Броком.       Скользя по ним молчаливым, суровым взглядом, на Броке Джеймс задерживается. Долго, внимательно оглядывает его — под этим взглядом Брок умирает от всех возможных перспектив смерти, пока его волчье нутро подмечает запах.       От Джеймса не пахнет агрессией.       Джеймс Брока просто замечает так, как люди обычно замечают возможный предмет симпатии.       Стоит ли повторяться, но ведь вся эта история с парами — она никогда не была обязаловкой. Любой волк, знакомый со своей парой, мог жить без нее, рядом или вдали. У волчьего нутра просто был хороший нюх, если уж говорить человеческим языком. В реальности это было много больше, чем нюх, скорее интуитивное притяжение не к объекту влюбленности, но к тому, кто мог бы подойти идеально. Складом ума и характера, языком любви, десятками и сотнями мелочей… Влюбиться не в пару тоже было достаточно легко, но волки таким обычно не занимались. Они могли позволить себе всю полноту жизни в соприкосновении с другими волками, начиная с секса и заканчивая совместной жизнью да воспитанием потомства, но редко когда действительно влюблялись. Подобные отношения, как у Брока с Джо, Банни, Ликой и десятками иных волчиц, строились на чем-то, что люди обычно называли уважением.       Волки не называли это никак. И своих — вот таких, являющихся не парой, но частью стаи, — любили глубоко — не влюбляясь вовсе. Так была устроена природа, так работал волчий закон, сама жизнь для них была такова, свободная до самого своего основания. И парность отнюдь не была панацеей. Без пары можно было жить. Без пары можно было иметь стаю и чувствовать себя ее частью, частью чего-то большого, безопасного и заботливого.       В пару же не влюбиться было невозможно. Это можно было бы назвать нюхом волчьего нутра, Брок бы, пожалуй, назвал это так, если бы где-то в прошлом ему нужно было объяснить Стиву с Джеймсом, как это работало. Острый, интуитивный нюх, вычисляющий наиболее подходящую особь по запаху, а после нанизывающий на тот запах и характер, и личность, и все, что в другом волке было.       Потому что волчьи пары были волками.       За редким исключением тех дурней, которые когда-то в прошлом случайно родились под звездой неудачника.       Брок был одним из таких. Брок правда был дурнем. И если пару столетий назад это не было бы столь большой проблемой, — тогда и мир был другой, и волков не пытались истребить, — то сейчас это было реальной угрозой. И для жизни, и для свободы, и для всей стаи, если та стая у волка была. Живучий человеческий род жаждал быть самым в любых категориях. А Броку просто хотелось вернуться домой… Это ощущение, паршивое, будто он малый, выброшенный за дверь щенок, было тоньше медицинской иглы, но пронзало насквозь. Тогда, несколько лет назад, когда Роберт признался, что случайно нашел себе пару среди людей, за соседней партой в школе, Брок ещё не знал, насколько это ужасающе. Сработал, конечно, славно: приехал, как только написала Лика, очень долго с Робертом говорил, очень долго обнимал его, чрезвычайно грустного, а после уехал назад.       Его приезд помог, придал сил, но ничего не изменил. Быть вместе со своей парой Роберт не мог. Год или два спустя Лика перевезла его и Ника в другой штат. Их время в их прежнем доме вышло. Люди — начали замечать отсутствие возрастных изменений.       Вероятно, поэтому Роберт так горел идеей о том, что у Брока получится показать и Стиву, и Джеймсу, что волки ничуть не зло, а ещё остаться с ними. Ведь если бы получилось у Брока… Что ж. У Брока не получилось. Они расстались. Вот в общем-то и всё.       Впереди его ждала целая волчья жизнь без них или же смерть от их рук. Но все же эти пять лет отношений, эти почти шесть лет, если считать с момента появления Стива… С чего все началось? На самом деле — началось с Джеймса. Он был Луной. Брок любил его столько же, сколько себя знал.       Но все же любить его, катящегося по небосводу, было и правда проще. Так его можно было не бояться. Так на него можно было смотреть всю ночь на пролет. Именно так — всегда можно было приоткрыть волчью пасть и тихо-тихо завыть.       Вечную песнь о большой и недостижимой волчьей любви. О верности. О поклонении, но, впрочем, о чем-то, что много глубже любого фанатизма.       О чем-то истинно волчьем. И тоскующем — от начала времен и до самого их конца.