До Луны и до Солнца

Хорошо дома, когда все дома.

Юля, 45

~~~       После первого, нового или просто более официального знакомства Брок находит Джеймса в своем тренировочном зале чуть ли не на следующий день. Зная Джеймса, — не тогда, но уже теперь, — о принадлежности тренировочного зала он, вероятно, догадывается так же просто, как и о том, кто Брок есть и кем является.       Брок — человек. Наглый, норовистый и требовательный к другим. У него алый уровень допуска ко всем поганым секретам ЩИТа. Его СТРАЙК — одна из лучших групп огневой поддержки. Сам он — один из лучших командиров. И, естественно, у него есть тренировочный зал, который принадлежит ему.       Временами, когда СТРАЙК на вылетах или у них заслуженные выходные, в зале тренируются и другие группы агентов. Временами, после того, как Стива размораживают, захаживает и он, чтобы размяться, провести пару-тройку спаррингов с бойцами Брока или с самим Броком. Но, впрочем, пока первые из списка перечисления скорее выкрадывают дичь у старших, будто обнаглевший молодняк, а Стива приглашает сам Брок — Джеймс не обладает ни тем, ни другим. Привилегия приглашения обходит его стороной, потому что, какой бы парой он Броку ни был, неделя и даже немногим больше после освобождения хер пойми откуда слишком малый срок для того, чтобы Брок подпустил его к СТРАЙКу. В то время как наглость… Она для Джеймса родная точно, но наглость молодняка имеет отличие от наглости матерого зверя.       Потому что Джеймса Брок находит в своем тренировочном зале. И Джеймс даже не пытается притворился, что забрел случайно или вот-вот уйдет.       Он остается, и с ложью о том, что очень занят боксерской грушей, несколько часов напролет следит, как разминается и спаррингуется СТРАЙК. СТРАЙК следит за ним в ответ, но Брок, с рождения живущий во волчьим законам, знает подобные переглядывания наизусть — так обычно мыши крутят головами, пытаясь высмотреть в небе любого из его Карлов.       Высматривают всегда. Но оказывается — поздно.       К моменту, когда Джеймс заявляется на территорию, что очевидно принадлежит Броку, Патрик уже успевает ловкой рукой и строчками двоичного кода скопировать все документы, которые Стив забирает с базы вместе с Джеймсом. Документы, попав на сервера, сразу же уходят в архив. Но, как говаривал Патрик — система цифровой безопасности ЩИТу и правда нужна.       Потому что Джеймс достаточно быстро узнает, кем является Брок, и Брок — человек. Высокого полета и низкой посадки. Гонора, требования, острого оскала, а ещё алого уровня допуска. При том, как сильно Фьюри влюблен в госпожу Дисциплину, он не печется о ней, потому что Брок занимается этим сам. Его слово для СТРАЙКа — является приказом. Его слово в границах его территорий — точно такое же. Вот что Джеймс узнает, вот о чем ему, скорее всего, рассказывает Стив, вот что он, с глазами цвета хромированных дверей бункера, вычитывает у Брока в личном деле. Но все же система цифровой безопасности ЩИТу действительно нужна, потому что Патрик находит все то же, что находит и Стив, что Фьюри прячет под десятком защит и на самой глубине серверов.       А после Патрик отдает это Броку без улыбки и даже без смешка.       Джеймс — является охотником на волков. Следуя строчкам отчета Стива, — который он предоставляет Фьюри, потому что иначе и быть не может, уж точно не после несанкционированной миссии, — ГИДРА вербует Джеймса где-то в прошлом веке, задолго после второй мировой. К ним он попадает уже с металлической рукой. Мозги ему промывают на месте. То ли до, то ли после накачивают той же сывороткой, — с заделом на присутствие волчьего гена, но совершенно точно без него, — которой накачивают и Стива, но большой разницы нет. История ведь начинается ровно с этого? Броку приходится бежать прочь из дома со всех своих малых лап, потому что человек не голоден, но жаден до победы в гонке вооружений, и человек находит для себя новое оружие. То есть волк. Если у волка забрать его генетический код и всунуть этот код в человека, а потом поплясать вокруг с бубном или планшетами с медицинскими заметками, то человек станет волком. Упс и ах, неужели не вышло? У них и правда не выходит, но пытаются они все равно долго, из одного десятилетия в другое. Крадут волков, отправляют волков на опыты, а после так удобно война подворачивается, и вот, пожалуйста — кучи волков уже в загонах концлагерей, осталось только выбрать самых жизнеспособных. Ведь дело в генах, да? На самом деле нет, но к моменту, когда до тупоголовых и жадных эта правда, наконец, доходит, успевает даже война закончиться. Волков в покое не оставлять им велит то эго, которое они всуе зовут Богом, и профиль работы сменяется — если не получится сделать человека волком, то можно сделать из волка бездумного пса тире оружие.       Поэтому никакой большой разницы между сыворотками Стива и Джеймса или между временными промежутками — нет. Просто Стив отправляется на боковую, в природный холодильник. А Джеймс остается бодрствовать. Они натаскивают его, они сводят его обширное человеческое сознание до инстинктов и приказов, а после начинают время о времени выпускать из вольера очередной базы на свободу.       Эта краткосрочная свобода называется охотой.       С охоты принято приносить дичь, чтобы не прослыть дурнем на весь лес.       Но у Джеймса профиль работы немного другой, и потому он приносит волков. Идеальный охотник, умелец в любых ловушках, а ещё отнюдь не обделенный силой… Когда Патрик высылает Броку электронным файлом достаточно краткое личное дело Джеймса, он приписывает свое, настоятельно предупреждающее: не читай. Потому что Патрик уже знает, кто есть Джеймс, но все же много раньше Брок признается ему — кем Джеймс становится волчьему нутру самого Брока. Потому что насколько бы сухим, сжатым ни было личное дело Джеймса, читать сквозь его строчки оказывается не так уж сложно.       Брок знает, кто такие охотники. Они с Патриком от них бегут трое суток без сна и на восток, когда сбегают из Алжирской резервации.       Джеймса там, к счастью, не оказывается. Среди той своры быстрых, ловких и выносливых ублюдков, которые по итогу совершают одну крохотную глупость — у них заканчиваются патроны и гранаты, подкрепление с воздуха берет перерыв, и они решают разделиться.       Они просто забываются: загонять дичь в круг — это волчья привилегия.       Отнюдь не человеческая.       Будь обстоятельства иными, сейчас обо всем этом, почти шестилетней давности, можно было бы думать с улыбкой, но Брок думает просто. Тяжко, грузно вздыхает, так и глядя на катящийся к горизонту, почти полный диск луны. У Джеймса оказывается ее запах. После того, как недельный отпуск Стива завершается, Джеймс начинается появляться в тренировочном зале Брока снова, снова и снова. Вот что он делает — загоняет. Брок бы и хотел ошибиться, но он знает эту манеру, он знает эту тишину присутствия, а ещё пристальность взглядов, которые будто бы и не смотрят… Стив так и не приглашает Брока к себе на ковер.       Брок приходит сам, в первый же вечер после того, как Джеймс приходит в тренировочный зал.       Проходит, оглядывается — пускай еще на подходе услышал, что Стив один, — и заваливается на диван, стоящий в стороне от стола. Стиву его развязность нравится. Все эти мелкие и крупные манеры его характера, но скорее уж их отсутствие, на них он в те времена смотрел так же, как смотрит и до сих пор — суровым, внимательным взглядом. Заикаться о том, насколько он пах при этом дрожью то ли смущения, то ли симпатии, Броку даже не стоило… Но все же. Разговор тогда вышел кратким. Про себя самого Брок знал достаточно. И о том, как сильно вляпался, и о том, какие решения уже принял. Но вот СТРАЙК — им уж точно не нужен был рядом с собой отпетый, ебанутый на всю голову убийца, готовый сдетонировать в любой момент получше всякой мины.       Насколько он был адекватен, этот Джеймс Бьюкенен Барнс?       Вероятно, Стиву не понравилась интонация заданного вопроса. А может ему не нравились в принципе любые вопросы о Джеймсе, произносимые с таким контекстом. Самым важным, что Брок запомнил — был запах. Стоило ему задать вопрос, как от Стива запахло напряженной готовностью и к прыжку, и к атаке. Смесь из придавленного к хребту гонора, раздражения и внимательности. Вот как от него запахло. А после он сказал… Но мог ли сказать что-то новое? Брок уж точно не планировал услышать от него, что Джеймс адаптируется к происходящему, присматривается к СТРАЙКу и к самому Броку. То, что Фьюри за милую душу и легкой рукой пустил бы Джеймса в работу через время, было достаточно очевидно — даже при условии необходимых гарантий со стороны Стива, что Джеймс действительно адекватен, — но все же.       Брок наблюдал — как Джеймс загоняет дичь.       Стив говорил — он присматривается, чтобы понять, как познакомиться и подружиться.       Что ж, вероятно, вся эта охотничья дрянь, ставшая Джеймсу однажды работой, случайно просочилась и в другие сферы его сознания. Он охотился на волков, он охотился на людей… По крайней мере Брок думал так вначале, и ему себя винить до сих пор было не за что. Разговор со Стивом помог слабо. Дал, конечно, какую-то точку опоры вроде необходимого Джеймсу времени на то, чтобы адаптироваться. Но закрыть глаза на то, что его адаптация нервирует СТРАЙК, так и не вышло.       Брок собирался недели две спустя зайти к Стиву и сказать, чтобы Джеймс нашёл себе другое место для тренировок.       Раньше, чем это случилось, Джеймс предложил ему спарринг.       На матах ринга, не на смерть и с принятием возможного поражения. Все по правилам. По канонам, пожалуй. Вероятно, уже тогда Джеймс знал достаточно о том, кем Брок являлся, потому что пошел к нему напрямую — никого из своих Брок бы с ним на арену не выпустил, не убедившись, что Джеймс адекватно воспринимает реальность. Подрались тогда хорошо. Джеймс был ловким, быстрым и выносливым. Это тоже по канонам, только уже не спарринга, а всех существующих охотников.       Брок, естественно, проиграл ему так же, как всегда проигрывал и Стиву.       Потому что очень хотел жить. И потому что Джеймс мог знать о нем что угодно, мог прочесть его личное дело раз сто, мог наблюдать за ним и загонять его две недели на пересчет, но — для него Брок был человеком.       Для Брока же между делом оказался удивительным и тот факт, что Джеймс вообще умел разговаривать. С момента, как они вытащили его с базы и до момента предложения о спарринге, Джеймс оставался молчаливой, суровой фигурой. Находился ли в тренировочном зале, вымучивая одну боксерскую грушу за другой, или ходил плечом к плечу со Стивом по коридорам Птичника — даже Таузиг, самый немногословный из СТРАЙКа, в какой-то момент выразил удивление насчет его молчания.       Родригес между делом предложил Джеймса усыпить и посмотреть, есть ли у него язык и голосовые связки. Естественно, Родригес предложил именно это.       Но первое предложение о спарринге ситуацию немного выровняло. Тем же днем Джеймс подсел к ним за стол в столовой ЩИТа. Тем же днем вроде как начал пытаться завести какой-то разговор — именно через Мэй. Это было тотальной, сексистской ошибкой, потому что, будучи единственной женщиной среди них, Мэй не оказалась ни мила, ни открыта. Список стереотипных требований окружающего мира с ней не работал, потому что она предпочитала удовлетворять свое самолюбие, а не кого-то ещё.       Зато разговор поддержал Родригес. Естественно, его поддержал Родригес.       И Брок начал наблюдать, как медленно закручивается сюжет. Не боевика, нет. Скорее дружелюбной, приключенческой комедии. Через две недели их выслали на одну миссию, проверочную, ещё через пару дней на другую. Джеймс стал частью их дружной компании черного камуфляжа, подчиняющегося гордости нации, пожалуй, даже быстрее, чем сама эта гордость стала какой-то там частью СТРАЙКа. Не заметить это было невозможно.       Отличие. Важную, определенную разницу.       В Джеймсе было больше реактивности. Гонора у них со Стивом было фактически в одинаковом количестве, но, если у Стива он был придавленный, будто всегда раскаленный и варящийся на медленном огне, у Джеймса он был явный, открытый и очень доходчивый. В отношении навыков обращения с огнестрельным или в отношении прямых, флиртующих взглядов — значения это не имело.       Как, впрочем, им обоим было не обязательно знать… А Брок ведь правда молился, чтобы не заметили. Но оба заметили сразу же, как только он в первый раз попался им на глаза. Стив просто не стал действовать, потому что был занят поиском следов смерти Джеймса, но вот Джеймс был найден — и даже не мертвым, а очень сильно живым, — и свободного места стало побольше. Стив и тогда действовать не стал. Уже позже Брок убедился в том, что это было их тактикой: палач и его охотник-волкодав.       При том, что симпатия, временами мелькающая у Стива в глазах, никуда не делась, он продолжал держать ту дистанцию, которую Джеймс сжирал не шагами даже, человеческой пастью. Случайный вопрос о подружке Брока, случайное прикосновение и — не случайный взгляд. Случайное приглашение в бар, на которое пытается согласиться только Родригес, но так и не соглашается, пряча за словами об усталости желание провести время с Мэй. Случайное присутствие Джеймса у Стива в кабинете, пока Брок сдает отчеты своих людей по прошедшей миссии. И — их не случайные переглядывания.       Все дело ведь в этом? Куда направлен взгляд, как расширяется зрачок… Увольте и не восстанавливайте в должности. Броку хватает запаха ровно так же, как Джеймсу, быстро впитывающему все окружающее пространство новой жизни, хватает и времени на реабилитацию рядом со Стивом, и сессий со штатной психотерапевткой ЩИТа.       Речь о том, что ГИДРА промывает ему мозги в обратную сторону перед тем, как выдает Стиву на руки, чтобы он просто уже, блять, перестал копать вдоль и поперек — вслух речь об этом не идет. Но слушая истории Брока, которые тот соглашается рассказать, Патрик говорит: Джеймса знатно подчистили. Были у него коды или его сделали идейным, над ним хорошо, быстро и слажено поработали, чтобы вернуть его к каим-то человеческим настройкам.       По крайней мере к тем, что отвечают за взаимодействие с людьми.       Кровожадность к волчьему племени из него никто так и не вычистил.       Но Броку — хватало и запаха. Джеймс не был первым, от кого вздрогнуло волчье нутро, но стал первым в том, как с его появлением начала меняться реальность. Заподозрить Стива ни в бреде, ни в гиперфиксации больше не получалось. Живой запах симпатии, появляющийся при виде Брока, начал раскрывать ярче. Пока тот, что принадлежал Джеймсу, сам по себе становился настойчивее.       Уже после, где-то месяц спустя после их первого на троих секса, они вдвоем, конечно, Броку все рассказали. И о том, что у них были отношения в прошлом веке. И о том, как быстро они словились друг с другом в этом — потому что Брок им понравился.       И было очевидно, что они Броку понравились тоже.       Так ли прям? Определённо нет. Когда Джеймс пытается козырнуть этой фразой, валяясь на развороченной постели Брока в его квартире-путышке, у него ложью вздрагивает сердечный ритм и Брок слышит, но не откликается. Ему просто хочется жить. И ни Стиву, ни Джеймсу знать не обязательно — в каждый раз из тех, когда от них пахло симпатией, пахло ещё и волнением. Естественно, до того, как… А, впрочем, с чего все начинается? Джеймс не становится первым из них двоих, от кого вздрагивает волчье нутро Брока, но именно он приходит однажды в тренировочный зал.       Сколько-то дней с первого знакомства, сколько-то недель с момента, как вообще появляется в тренировочном зале Брока — он приходит. Брок тогда задерживается в зале под вечер ничуть не по случайности: через пару часов СТРАЙК как раз выезжает на очередную охоту, и ему остается разве что час на тренировку, ему остается время на душ, быстрый перекус да выезд… На горизонт всходит отъевшаяся, круглобокая луна — в тренировочный зал прокрадывается со стальной самоуверенностью Луна нахрапистая и заряженная. В той ночи от Джеймса пахнет планом. От него смердит целью, мотивацией, а ещё каким-то усталым голодом, но, впрочем, усталым в той стадии, где усталость обращается злобой.       Как много волков она, человеческая, успевает пожрать за прошедшие полтора века?       Брок не знает тех волков по именам. Всем, что Брок знает, является волчий закон, и он гласит — да здравствует выживание! Да здравствует бег, и бой, и спасение из горящих лесов! Джеймсу знать об этом не обязательно. Да и Броку, пусть согласившемуся не бежать из того леса, который сжигается присутствием его двоящейся перед глазами пары — именно Броку определенно не стоит вести с Джеймсом любые дела.       Работа — работой.       Но в территориях личного — хочется жить.       Не задыхаться в стенах газовой камеры. Не вкалывать сутки напролет и без сна в канадских рудниках. А ещё не чувствовать, как на кадык давит металл ошейника, и как иглы, заправленные аконитом, грызут шею с боков. Хочется простого, волчьего — жить. Но Джеймс приходит, разве что дверь с ноги не раскрывая. Выцепляет обернувшегося Брока четким, устремленным взглядом. Усмехается так, будто вот-вот облизнется. Охотник ведь жаждет знатного ужина из волчьего окорока? Стив говорит, что Джеймс просто адаптируется. Стив говорит, что он привыкает к новому миру, что он присматривается, но все же Стив не говорит — что Джеймс не будет вредить. Даже если бы сказал нечто подобное, верить ему все равно было себе дороже.       Стив был палачом. И Джеймс был тоже — его охотником.       Бояться их значило все, не потому что Брок действительно хотел их бояться, но потому что иначе не мог. Впрочем, ровно так, как неискореним был глубинным, тяжелый страх, вовне допустить его было невозможно. Ни Стиву, ни Джеймсу не обязательно было знать — Броку бы заскулить перепугано, но он давно уже не щенок.       Это, конечно, не значит, что ему неведомы собственные ошибки. Только здесь существует забавная загвоздка — что есть ошибка и что ею не является? Джеймс предлагает ему спарринг. Джеймса в общем и целом устраивает тот факт, что у Брока остается лишь час времени перед сборами и выездом на улицы Вашингтона на охоту. Ещё Джеймса устраивает, что Брок потный, чуть заебавшийся, да и… Как будто существует хоть что-то, что могло бы не устраивать его в Броке-человеке? Отказ ему не подходит. А Брок делает именно это, Брок отказывается от спарринга насмешливо, лениво и нарочито скептично пройдясь взглядом по всей фигуре Джеймса.       Этим взглядом пытается показать то же, что говорит и словами: шансы не равны и умирать под металлической рукой Джеймса ему не хочется. У него ещё выезд на охоту вместе со СТРАЙКом, у него ещё какие-то человеческие планы на жизнь, не оплаченные счета за воду и газ, да и вроде скоро у Стива можно будет выклянчить отпуск… Куда ж ему умирать-то, а? Джеймс только смеётся. Он выглядит и он же звучит нахраписто, пусть даже к рингу идет нарочито вальяжно. Поднимается на него первым. Манит Брока ладонью, говоря:       — Не трусь, Рамлоу, я буду нежен.       Нет, не будет. ГИДРА делает из него охотника. А Патрик считает, что ЩИТу очень нужна какая-то, ну, хоть какая-нибудь система кибербезопасности. В общем-то именно Патрик достает Броку все архивы, которые по базам ГИДРы собирает Стив, а после оцифровывает… Электронные записи. Обкусанные в строчках отчеты о миссиях. И личное дело самого Джеймса. Все это является длинным плащом славы самого удалого и грамотного охотника ГИДРы. Была бы ГИДРА религией, Джеймса бы точно возвели в сан святых.       На самом деле — он был проклятым.       И говоря, что будет нежен, совсем забывает сказать — он Броку хребет может выдрать металлической рукой, не моргнув. Он с другими волками так уже делал. И отнюдь не только в их человеческой форме. Все, что было в нем, являлось венцом эволюции гонки вооружений. Скорость, ловкость, насмотренность, а еще умение ждать в засаде… Пожалуй, самой важной строчкой в его личном деле была банальная и скупая: «Агент пренебрегает рытьем волчьих ям. Предпочитает ловить волков голыми руками.»       Потому что он и есть эта волчья яма. Он есть капкан. Он есть растяжка, он есть выкуренная из жилища и убитая волчья пара, он есть — проклятие. И пахнет Луной. Брок ведь не идиот, чтобы с ним на спарринг соглашаться, но.       Брок соглашается.       Подходя к рингу, бросает пару слов о том, что Капитан Роджерс ему после должен будет оплатить двойной больничный — и за физику повреждений, и за каждое из ментальных. Вероятно, ему не стоит столь явно показывать, что Джеймс сильнее, но и скрывать правду не имеет смысла. Брок-человек под его руками умрет быстрее, чем запиликает минутный таймер микроволновки.       Брок-волк сможет биться минут пять и отгрызть ему ещё живую руку, прежде чем металлическая пробьет себе путь сквозь его грудину.       В ответ на его слова о двойном больничном Джеймс смеётся с оскалом заведенной, замотивированной злобы. Он устает ждать, он устает ходить вокруг да около, он устает — просто. А Брок рождается под звездой неудачника, которая определенно не шепчет ему согласиться на спарринг, эта звезда здесь совсем не при чем, она его вряд ли даже видит под крышей Птичника. И все же… Брок поднимается на ринг. Легким движением рук вытаскивает из креплений на бедрах привычные палки-электрошокеры. Но те самые руки, его руки, так и не поднимаются, чтобы выставить уровень тока на максимальную отметку.       Вот с чего все начинается. Когда Джеймс кидается на него первым и когда на смену волчьему закону приходит человеческий. Он гласит — да здравствует оборона! Да будет долог путь того, кто сможет защититься от гонки вооружений и от подобных Джеймсу! Потому как трудно отрицать, что волки страдают побольше людей, но люди от собственных рук страдают тоже. Они ведь и приносят в мир эту панацею с нацизмом, с сегрегацией, с завоевыванием чужих территорий. Вот к примеру есть Стив, и Стив рождается в Нью-Йорке среди прошлого века, но — коренным американцем Стив не является. Такие как Стив в прошлые века коренных американцев убивают, насилуют и пытают. А Брок может и рождается под звездой неудачника, но он точно не идиот.       Он знает, как устроен мир. И ни Стиву, ни Джеймсу об этом его знании знать вовсе не обязательно.       Джеймс, правда, не пытается даже спросить. Он кидается, скорее уж накидываясь на Брока посреди ринга. Бьется не в полную силу, вновь и вновь в шутку метит металлическим кулаком Броку в голову. Током его жалит не единожды, пусть даже у Брока род волчий, отнюдь не вида электрических угрей. Они ведь жалятся током, да? Он не знает об угрях ничего тогда, больше пяти лет назад, он же не знает о них и сейчас — наблюдая за тем, как почти округлая, почти завершенная луна катится к горизонту. За одним часом приходит другой, за ночью придет рассвет, а за этим веком последует новый век, но все же никогда, никогда, никогда во вселенной не найдется ничего, что было бы красивее луны да солнца.       Или же — Луны да Солнца?       Тоскующий волчий вой не дотянется ни туда, ни туда. Они его не услышат. Он бы им спел свою мелодичную, полюбовную песнь, но выть теперь нельзя, выть теперь запрещено и запретно. Скулить, правда, ещё можно, и тогда, больше пяти лет назад, Джеймс действительно в какой-то момент скулит. Электрический ток ранит его плоть ударами Брока, и та плоть восстанавливается отнюдь не так быстро.       Под тканью футболки Брок оставляет ему ожоги так, как никогда не желал, и будто бы в отместку за будущую казнь, которую Джеймс над ним учинит.       На очередном ударе электрошокером, выверенном, коротком и быстром, Джеймс отшатывается от него прочь. И выдыхает скулежом, хватаясь за сильно пострадавший бок. Конечно же, он бьется не в полную силу, и не Броку его за этой осуждать — Брок-человек имеет предел и выносливости, и тех противников, которых может победить в спарринге.       Брок-волк Джеймса скрутил бы на ринге ещё в первые пять минут, попросту воспользовавшись эффектом неожиданности.       Но Брока-волка не существует, не существует, не существует… А Джеймс скулит. Не по-волчьи, правда. И добавляя к скулежу слова:       — Паскудник… Я начинаю понимать, почему это местечко за тебя так держится.       Этим местечком является ЩИТ. Лживо не правительственная организация. Компания, которая печется о безопасности. Кружок по интересам, который заботится о том, чтобы найденные волки отправлялись в канадскую резервацию и жили там в мире. О каждом десятке волчьих трупов, которые СТРАЙК привозит с улиц Вашингтона в каждое полнолуние, никто никому никогда — не расскажет.       О том, что бывает в ЩИТе с ещё живыми и уже пойманными волками — тем более.       Джеймс называет этот глаз бури местечком, а после кидается на Брока вновь. К своему уважению, даже не выходя за пределы человеческой силы, Броку удается заставить его вспотеть. Сам он, впрочем, покрывается потом тоже, потому как он человек, человек, человек и… Естественно, он проигрывает. На ринге и перед лицом Джеймса — это буквально задача. Точно такая же, какую Брок обычно ставит себе, когда в зал забредает Стив.       Позволить им погонять себя по рингу пару десятков минут, а после начать лажать. Оставить все волчье незамеченным. Оставить им человека — который мог бы им подойти? От одной минуты их с Джеймсом драки к другой минуте его запах становится ярче, раскрываясь подобно мухоловке. Брок, конечно, не муха. Брок клыкаст, велик, а ещё живет достаточно долго, чтобы знать — ему лучше не глупить, но он априори рождается под звездой неудачника.       Вначале Джеймс выбивает из его руки один электрошокер. Через три минуты выбивает другой. Они переходят на рукопашный бой, но это смешно, это буквально уморительно, потому что напротив Джеймса Брок-человек живет ту самую минуту — а после неслышно позвякивает таймер микроволновки. Если бы Джеймс знал то, что знать ему не обязательно, его ужин в виде волчьего окорока уже успел бы приготовиться. Но Джеймс не знает. Микроволновка пуста. А Брок оказывается распят на матах так, что… В какой там конфессии был этот сюжетный троп? У него не получается вспомнить. Сердце бьется где-то в глотке. Джеймс прибивает живой рукой одно его запястье к рингу, а после ловит второй кулак прямо посреди замаха и вжимает его в поверхность тоже. Его колени стискивают Броку бока, и ладно, подобный проигрыш давно уже не уязвляет эго, это становится привычным, быть человеком и притворяться им, но у Джеймса в глазах — воцаряется вакханалия.       От него фонит и возбуждением, и победой, и тем самым голодом… Брок не планирует — ничего. Брок выбирает остаться в Вашингтоне, отказываясь порождать любые знаки внимания в их со Стивом сторону. Брок выбирает просто вглядеться, всмотреться в происходящее, а еще, быть может, разыскать причину, по которой его волчье нутро выбирает их, да к тому же обоих. Ведь причина обязана быть? Нависнув над ним, Джеймс и правда облизывается. Самодовольный, нахрапистый кусок человеческого проклятия, вот кем он является. Среди стен Птичника его улыбка это оскал. Среди коридоров Птичника его смех — это надменный, злобный хохот свысока.       Он есть волчья яма, на краю которой Брок остается сидеть и с края которой гладит волчьим глазом в ее бездонное чрево.       Ещё — он есть Луна. И там, на обратной ее стороне… Черти ли? Хуже. Той стороны, вероятно, боялся бы сам Дьявол, если бы существовал. Все мертвые боги, что волчьи, что человеческие, бояться ее тоже. Брок от них не отличается ничуть, но в самый важный миг испугаться просто не успевает — оборвав мгновение задержки, Джеймс склоняется к нему, на самом деле обрушиваясь, а после целует. Не дернуться от удивления под ним не получается, но, впрочем, с таким же успехом можно было бы пытаться выбраться из-под тектонической плиты или хотя бы спастись прочь из подземного озера магмы… Горячий, голодный рот. Вот с чего все начинается, вот как Джеймс целует его, одномоментно выпуская обе его руки и прокрадываясь вдоль его ладоней своими. Он сплетает их пальцы, тянется руки Брока выше, ему за голову, а ещё вылизывает ему губы и подрагивает весь — его запах обращается этой же дрожью. Она голодная, она взволнованная и она нуждается в том, чтобы разыскать согласие, разыскать позитивное подкрепление даже после того, как Брок с шумным выдохом целует его в ответ.       Иначе не получается. Барабанные перепонки покрываются резонансом шума. Его сердце, волчье, волчье, волчье сердце — останавливается. Пока нутро медленно раскатывается по внутренней поверхности грудины, обращаясь жижей всех существующих сантиментов. Оно закипает похотью, потому что Джеймс заражает ею, потому что Джеймс ее провоцирует, а ещё потому ни ему, ни Стиву знать вовсе не обязательно, как вечерами Брок дрочет на пороге собственного дома, выжимаясь носом в плечо футболки, на котором за день успевает осесть их запах.       То есть Луна. То есть Солнце.       Но все же Луна… Вот с кого все начинается. Джеймс зазывает его на ринг, Джеймс побеждает его, а после целует с голодом, голодом, голодом и сам же стонет, вымученно, утомленно от всего ожидания. Брок толкается языком ему в рот скорее в качестве благодарности за то прикосновение рук, которое сбегает прочь из территорий рабочего спарринга в земли личного. Джеймс сплетается с его пальцами собственными, вылизывает его губы, посасывает его язык и опускается задницей поверх его живота, будто бы даже толкаясь — его возбуждению не будет выхода. Брок не согласится на секс, потому что у Брока впереди выезд на охоту на улицы Вашингтона. Потому что отъевшаяся луна уже всходит на небосвод.       Потому что — кто-то должен отловить всех ублюдских волчьих шавок, и лучше СТРАЙКа с этим никто не справится.       Вашингтон — их город. Они здесь власть. Они здесь карающая длань, несущая смерть. А Джеймс отстраняется от него так же резво, как накидывается. Он выглядит поистине ошалевшим, облизывает зацелованный рот и говорит:       — Завтра вечером у Стива в кабинете. Не придешь, притащу за шкирку. Брок.       Вот с чего все начинается. Брок, конечно же, соглашается. Ему и не стоило бы, но согласие плыть по течению можно с легкостью сбросить на рождение под звездой неудачника, чтобы только не произносить вслух и не думать — больше века он бежал отовсюду, прибегая в места, хуже каких нет. Он правда верил, что ему удастся не встретит пару, так же, как желал бы свою пару никогда не бросать. А после появился Стив, а после был найден Джеймс и… Брок потерял дом так давно, что с тех времен успело измениться все. Его дом тогда пах Волком да Волчицей, а ещё бессмертной любовью и к солнцу, и к луне.       Ни Волчицы, ни Волка больше не было.       Но вот ведь она — Луна. И вот ведь оно — Солнце. Все начинается именно с первой. Джеймс отстраняется, Джеймс приказывает ему явиться, пока сам же пахнет взволнованной дрожью и взглядом пытается высмотреть у Брока на лице, настолько ли он серьезен, как уже успел поцеловать. Брок, конечно, соглашается прийти. Даже позволяет Джеймсу помочь ему подняться с ринга. А ещё долго, ошарашено глубоко внутри, смотрит ему вслед, пока Джеймс не покидает тренировочный зал в той ночи… Это случается больше пяти лет назад. Вот как все начинается. Но неумолимое время течет без остановки, и теперь он здесь, теперь все кончено, теперь — они расстались.       Воспоминания не приносят утешения. Лишь боль выдразнивают. Внутри волчьего сердца царит паршивое ощущение брошенного щенка, пусть даже Брок давно уже не щенок. Где-то в стороне, на заросшем газоне, мертвая оленья туша проливает в землю всю свою кровь. После Брок высадит там аконит. Ничего не изменится. Будущее будет злым, будущее будет жестоким, да и жить ему вряд ли осталось так уж долго. Но здесь и сейчас — луна, а может и Луна, неспешно катится по небосводу к линии горизонта. Черепашьим шагом она спешит на восток. Рассвет уже занимается. Минута, две и тогда… Он проводит на заднем крыльце дома всю ночь, да? Он не щенок, но глуп так, будто именно им является. Его волчий взгляд среди молчания Карла провожает луну, а может и Луну — стоит первому солнечному лучу тронуть линию горизонта, как приоткрывается его пасть.       И раздается еле слышный волчий вой.       Великая, вековая песнь о любви. Они ведь не услышат ее, да и выть в полную мощь давно уже нельзя, но как можно посметь не рассказать им? Брок влюблен. Брок их любит столько, сколько может на них смотреть. Он знает их запахи, он желал бы никогда, никогда, никогда не расставаться с ними и от них не уходить, но ещё — он не хочет умирать.       Да к тому же… Как бы много ни могла рассказать тихая волчья песнь о вековой любви, ни Солнце, ни Луна ее не услышат. Им об этом знать вовсе не обязательно. Они волков и губят, и жрут, и запирают в газовых камерах, чтобы волкам слаще спалось в посмертии. Вероятно, этого более чем достаточно, чтобы отречься и от любви, и от всего с ней связанного, но у Брока так и не получается.       Он обретает свой дом на пять лет. Теперь они расстаются. Но до того, как это случается, Брок ведь и правда видит — его, человека, Стив с Джеймсом очень любят.       Просто его оказывается недостаточно, чтобы человеком стать, а не только им притворяться.