До Луны и до Солнца

Это везде, где я оставляю телефон экраном вверх.

Дар, 21

~~~       Долго смотреть на восходящее солнце не получается. Ночь канет в небытие, полюбовная волчья песнь обрывается… С прошедшего вечера проходит меньше половины суток, но теперь время тянется нарочито медленно. Оно заражается тем паршивым чувством, которое воцаряется у Брока в груди. Пусть и вряд ли чувствует себя брошенным щенком, оно заражается, оно проклято теперь и весь ход его движения становится черепашьим шагом.       Но — мир никого не ждёт.       Ровно так же, как и жизнь не подсчитывает шансы удачные и шансы проебанные.       А на солнце долго смотреть на получается. Это тянется ещё с тех времен, когда Брок рождается, и, впрочем, начинается задолго до его рождения. Живущее в сотнях тысяч километров от камня, заброшенного в пакет из воздуха, солнце остается слишком ярким и для человеческих, и для волчьих глаз. В этом, вероятно, есть что-то от луны — в желании солнца, чтобы на него смотрели украдкой, из-за угла, и никогда не вглядывались напрямую. Чтобы не увидели его пятна? Чтобы не увидели нечто, что солнце никогда, никогда, никогда не желало делать публичным? Глупо все это, конечно, но происходящее начинается за долго до того, как Брок рождается, а после он именно что рождается и слишком быстро узнает — на солнце не посмотреть.       Можно наслаждаться его светом. Можно греться под его лучами. Можно даже те лучи пытаться поймать щенячьей пастью, чтобы набить их теплом щеки. Но — никогда не смотреть в упор.       Для него, влюбленного в солнце вряд ли меньше, чем в луну, это становится трагедией по размерам соотносимой с тем днем, когда Волчица да Волк гонят его из дома прочь. Они умирают за его свободу. Чем больше Брок растет, тем больше радуется, что они, мертвые, уже не могут видеть — волчья свобода становится номинальной. Формальной.       Предполагаемой — не существующей.       А на Стива ведь можно было смотреть в открытую… День, в котором его привозят на первую экскурсию по Птичнику, оказывается страшным, болезненным и все же чрезвычайно сладким на всё приносимое облегчение — от Стива пахнет Солнцем, потому что Стив Солнцем является. И смотреть на него можно, что украдкой, что в упор. Ему ведь вовсе не страшно, что кто-то выглядит на нем те самые пятна, да? Брок вообще не уверен, что Стив чего-то боится. Или, быть может, сам боится Стива слишком сильно, чтобы быть корректным в этом вопросе. Его бы задать, да-да, его бы стоило задать хоть единожды, но теперь уже поздно.       Они расстались.       Бессонная ночь канула в небытие.       Качнув мохнатой головой, он поднимается на лапы, а после встает на ноги. Обращение в человеческую форму не ощущается болью, потому что он все ещё со своим волком в ладах и паршиво им обоим одинаково сильно. Зато у них теперь есть оленина, верно? После стольких месяцев, после стольких лет притворства человеком, теперь они вновь могут и охотиться, и временами выть свою тихую, полюбовную песню, а ещё рядом с ними все еще есть Карл Двенадцатый. Он уже не молод, но выглядит крепким, полным жизни и, конечно же, вместе с Броком забирается в ванную. С укором наблюдает, как Брок споласкивает запылившуюся раковину, с чуть меньшим укором ждёт, пока в ней наберется вода для него. Не горячая, не холодная и достаточно теплая — Карла она устраивает полностью.       Как, однако, мало ему нужно.       Потратив меньше получаса на то, чтобы смыть с себя запах леса и пот, а после одеться, Брок забирает из гаража свой Lincoln Navigator и выезжает. До работы остается ещё несколько часов, в то время как вопрос о том, будут ли его ждать там, в Птичнике, остается однозначным и загадочным одновременно. Ни Стив, ни Джеймс, вероятно, не пожелают его видеть. Но и Стив, и Джеймс с легкостью разыщут для него проблемы на любом пустом месте. Они ведь злятся на него. Сильно к тому же. Но все то, что знать им не обязательно… Брок бы и рассказал, вот о чем он думает, направляясь на юг, назад к Вашингтону. По левую руку над горизонтом медленно восстает солнце. По правую — на приборной панели важно сидит Карл. За какие-то прошедшие полчаса рассвета он ни единожды не успевает сказать: Брок так-то дурень. Таких, как он, даже искать не стоит, потому что найти не получится. И все было очевидно изначально, весь этот паршивый итог, все эти последствия, что только-только подступают к порогу, а ещё… Они расстаются. Они расстались. На Солнце все ещё, конечно, можно смотреть в упор, но с влюбленным прищуром посмотреть никогда уже не получится.       Брок дает себе на жизнь год — максимум.       А ещё думает — он и правда мог бы им рассказать. Черканул бы какое-нибудь письмо… Лучше, конечно, бумажное, а то электронное Патрик найдет раньше, чем Брок его допишет, и после с волчицами проблем не оберешься. Не то чтобы Брок стал бы рассказывать о них достаточно, чтобы их можно было найти, но тащиться к кому-либо с этим паршивым чувством не хотелось. Ему не нужна была жалость. А для поддержки и сочувствия у него уже был Карл.       Но все-таки рассказать бы им… Это было хорошей идеей. Неосуществимой среди его, Брока, жизни, но в качестве посмертного жеста — не столь плохо, не так ли? Он дает себе на жизнь год по случайности, какой-то резвой, короткой мыслью, когда выезжает на окружную. Скорее всего подохнет раньше. От Стива с Джеймсом ждать добра теперь не приходится. Они злы на него за измены, которых не было, и значит доверие похерено, а там, где на него пусто всё личное, рабочее тоже окажется под ударом. Брок сможет продержаться настолько долго, насколько хорош в том, чтобы притворяться человеком, но однажды он облажается, однажды его звезда неудачника сделается какой-нибудь кривой аспект к Марсу или Плутону, и все, hasta la vista, baby… Хотелось бы верить, что он хотя бы умрет не от руки Луны или Солнца, но верить во что-то хорошее оказывается невозможно в тот день, когда он просыпается в австрийском концлагере. И поверить заново за все прошедшие почти восемьдесят лет так и не получается.       Посмертное письмо ведь и правда будет хорошей идеей, так? В момент, когда выяснится его принадлежность к волчьему роду, ни Стиву, ни Джеймсу уже скорее всего не будет дела до их личного. В них останется только ненависть. Но Броку — паршивому, брошенному и изгнанному щенку, — очень эгоистично не хочется умирать, зная, что они считают его изменщиком.       От того, что они будут знать, как сильно он их любил, ничего не изменится.       Но ему как будто будет спокойнее. Он споет свою полюбовную волчью песнь и… Скорее всего Стив сожжет ее огнём той металлической зажигалки, которую продолжает таскать с собой даже после того, как бросает курить. Волчья песнь станет пеплом.       Но — будет спета хотя бы раз именно так, как хотелось все прошедшие десятилетия.       Восходящее над горизонтом солнце на его мысль не откликается. Пока едут по окружной и, наконец, заезжают на жилую окраину Вашингтона, на приборной панели успевает прикорнуть Карл. На самом деле он, конечно, не спит, — Брок ему не верит, — но говорить ему, чтобы не притворялся плюшевым вороном, лежащим на приборной панели, как будто бы глупо. Определенно не Броку кому-либо говорить не притворяться.       А солнце встает. Стив, скорее всего, уже проснулся тоже. Оставил засоню Джеймса в постели, оделся, вышел на пробежку… Из-за этой его пробежки привычный Вашингтон оказывается обкусан в центре и у южного края, потому что попадаться Стиву на глаза Броку не хочется. Он заезжает на автоматическую мойку на востоке города, предварительно заехав за каким-то фастфудом, чтобы было не так печально наблюдать за бабинами с щетками, елозящими по окнам и капоту. Брок хочет заранее выпустить наружу и Карла, но оказавшись на распутье выбора, — свобода от шума автомойки или картошка, — Карл выбирает картошку.       Как будто в этом может быть хоть что-то удивительное.       Брок бы, пожалуй, выбрал свободу. Не от шума даже, свободу просто. Но его распутье выбора оказывается ограниченным намного сильнее, чем любое принадлежащее Карлу. Скорее всего последнее посмертное письмо Стив сожжет. Или Джеймс сомнет в ком, а после запихает в мертвую волчью пасть Броку — и тогда уже Стив сожжет их обоих. И Брока. И письмо.       Но это ведь действительно важно, вот в чем суть. Он рождается в прошлом веке и, открыв глаза, первым делом скребется щенячьими коготками в дверь, чтобы только Волчица выпустила, выпустила, выпустила его и он смог посмотреть… Чем же так удивительно пахнет? Прохлада лунного камня. Лунный свет. Власть над приливами и отливами. На другой, обратной, стороне очень много тайн, пусть даже после первой экспедиции астронавты там ничего и не находят. Но тайны там есть, теперь Брок об этом знает. Всю его жизнь сопровождают шаги луны, а больше пяти лет назад он знакомится уже с Луной. Ее кратеры-раны — металлическая рука и шрамы на плече. Ее тьма на обратной стороне — глаза цвета металлических, хромированных дверей бункера. И когда от нее есть лишь серп, Джеймс злобливо хохочет среди коридоров Птичника, но когда она полна, когда она отъевшаяся, сытая и округлая — Джеймс мирно улыбается по утрам, а ещё вечно норовит урвать поцелуй-другой, мешая Броку готовить. Его привлекает ласка. В домашних стенах ему не нужна ни жестокость, ни твердость, ни испытания — лишь бережность, позволяющая ему вести себя, подобно Лунному коту. В реальности таких, конечно, не бывает, Брок знает о чем говорит, но будь Джеймс зверем, точно был бы Лунным котом. С глазами-полумесяцами.       Ровно так, как все самое важное начинается с Джеймса в этом веке, с луны же все начинается для Брока в прошлом. А после восходит солнце, освещая весь канадский снег, растрепанный его щенячьей радостью. И солнце пахнет ничуть не тише, солнце пахнет так, что на него хочется смотреть, пока глаза не ослепнут… Жар горящего гиганта. Острые лучи света, что могут быть нежными, если не стремятся в самый центр зрачка. Власть над световым днем, урожаями, засухой и магнитными бурями, а еще — редкая или частая ярость взрывов. С Земли, с этого мелкого камушка, брошенного в пакет из воздуха, взрывы, конечно, не видны. Но ученые уже все доказали, да и у Брока есть доказательство тоже. Он видел Стива. Он видел само Солнце. И его жар — гордость, отчего-то приписываемая всей нации. И его острые лучи — непримиримость, стальная хватка ценностей. И его власть — это просто власть, вся та, что у Стива есть, но все же нежность… Об этом в книжках, где много чисел и человеческие имена на переплете, не рассказывают. Эти книжки пишутся важными людьми с учеными степенями. Быть может, однажды им кто-нибудь расскажет не о преломлении света и отнюдь не о длине световой волны, но о нежности, а пока есть как есть. У Брока ничего уже нет, и все равно он помнит, он знает слишком хорошо — когда Солнце прикасается с мягкостью, с бережностью, хочется под его прикосновением остаться жить. Хочется чувствовать, чувствовать, чувствовать, пока чувства не истощат себя и внутри полостей тела не останется ничего, кроме пусты да тепла.       В космосе так никогда не бывает, чтобы и пусто, и при том тепло.       У Брока, впрочем, так тоже никогда уже не будет, потому что его Солнце от него отказалось.       Но он помнит. Теперь уже от всех этих воспоминаний не будет ни прока, ни спасения, конечно. Ему удается отвлечься на несколько захваченных по пути бургеров, пока щетки жужжат за окнами и Карл доедает свою картошку. Как только с ней оказывается покончено, он перескакивает несколько пустых оберток, лежащих на приборной панели, и приходит до душу картошки Брока.       Брок притворяется, будто не замечает. До момента, в котором Карл не находит самую длинную картошку из всех и не залетает на руль. Картошку протягивает ему. Брок бы сказал о том, что выглядит не так уж паршиво, чтобы кормить его, будто птенца, Брок бы, пожалуй, сказал и о том, что он давно уже не щенок, но — он просто принимает картошку и благодарит. Карл отвечает негромкими щелчками клюва.       Умереть-то сегодня рано. А когда-нибудь и надо.       Не врет ведь, пернатый черноклювик. Вряд ли у него в роду были Солнечные вороны, таких в общем-то и не существует, но на выезде из автомойки Брока встречает то самое солнце. Восходящее, рассветное и чрезвычайно привычное, оно сопровождает его с момента, как трогает первым лучом горизонт. Быть может, хочет напомнить о себе, быть может, хочет даже сказать — оно всё ещё здесь, с Броком, так же, как было и всегда. Солнечный язык Брок не знает. Бросает один взгляд в сторону округлого, яркого диска, ранит глаза и со вздохом выкручивает руль, возвращаясь на улицы. Он будто бы сыт, он будто бы жив, он — будто бы, будто бы, будто бы.       В том, чтобы вставать так рано, теперь навсегда останется непривычный зуд. После всех пяти лет, что были у него, после каждого пробуждения с Джеймсом, подкатившимся под бок, или же с ними обоими… А что там дальше, за пробуждением? Завтрак. Запах поцелуев, витающих в кухне. Сборы на работу ради одного-единственного — чтобы вечером вернуться домой. Чтобы по выходным смотреть, как Джеймс мучается с металлическими пальцами, пока собирает очередной макет машинки. Чтобы всегда, и всюду, и без продыху смотреть на Стива.       Он приходит первым, он первым приносит Броку свой солнечный запах, но начинается все отнюдь не с него. Это Джеймс — и целует, и приказывает заявиться к его высочеству на ковер новым же вечером. Брок тогда приходит. Очень пытается не волноваться, а ещё почти требует от себя не глупить и лишний раз не прихорашиваться, но все равно задерживается в душевых Птичника подольше, а ещё подвисает перед зеркалом в туалете. Проверяет наличие линз, пробует пару-тройку усмешек, причесывается… К счастью, Карла тогда рядом не оказывается и ему не выпадает возможность в очередной раз назвать Брока дурнем.       И Патрика рядом не оказывается тоже. Но долг он на Брока навешивает знатный — кормить его олениной и крольчатиной месяц, — за всю беготню, которой ему приходится заняться среди дня. Из-за работы и возможной слежки со стороны Солнца да Луны, Брок делегирует Патрику и поиск квартиры-пустышки со всей мебелью, и поход за продуктами, чтобы холодильник был полон, и даже перевоз каких-то собственных вещей… Патрик делает все, будто малец с синдромом отличника. Два дня спустя, когда Брок приводит и Стива, и Джеймса в ничуть не свою квартиру, она выглядит обжитой и по-холостяцки чистой.       В центре Вашингтона, поближе к Птичнику, Патрик, вероятно, снимает ее нарочно, чтобы хотя бы ценник за аренду куснул Брока за задницу, раз уж он сам не может. Ну, укусить за то, что их секс заканчивается, а ещё за то, что в первый вечер Брок никого в квартиру так и не приводит.       Он просто приходит к Стиву в кабинет так, как потребовал Джеймс. Под потолком витает плотный смрад возбужденного предвкушения, волнения и опаски. Они ведь думают, что Брок откажется? Птице высоты такого полета, как Стив, отнюдь не с руки фальсифицировать ни себя, ни свое личное, но, переступив порог кабинета, Брок замечает его быстрый, полный симпатии взгляд.       За таблоиды Стив явно беспокоится много меньше, чем за возможный отказ Брока.       Стоило бы рассказать им, что тот отказ является невозможным? Они привлекательны. Умны. У Джеймса карманы набиты реактивным гонором, а у Стива — придавленной, незаметно мощной нахрапистостью. У них хорошее чувство юмора. И среди стен Птичника они оба, конечно, больше страшные, чем милые, но Брок ориентируется на запах… От Стива пахнет Солнцем. От Джеймса — Луной. Разговор, конечно, не складывается. Когда Брок приходит к Стиву в кабинет, тот сидит за своим столом и успевает смутиться так, что сразу же начинает говорить о рабочем. В реальности — просто льет воду из слов. Вспоминает пару прошлых миссий, хвалит Брока, пока Джеймс, сидящий на диване у боковой стены, медленно-медленно закипает.       Его терпения хватает на семь с половиной минут смятенной болтовни Стива. После он вздыхает так многозначительно, что Стив затыкается тут же. Джеймс говорит:       — Значит так.       Брок им нравится. Они предлагают Броку секс, но только на нейтральной территории, потому что квартира Стива чистится от жучков так же быстро, как ими наполняется. Если Брока все устраивает, то они могут начать в ближайшее время, как только найдут ту самую нейтральную территорию.       В общем и целом, если бы Брок не чувствовал запаха, то высказанное Джеймсом предложение звучало бы сухо, почти по-рабочему. Простое, достаточно понятное предложение… Стив подбирается сразу же, как Джеймс начинает говорить. И говорит он, конечно, серьезно, но Брок слышит, как бьется его сердце — хорошо все же, что ни Карла, ни Патрика, никого вообще не было в том кабинете. Потому что Брок тогда и правда думал, что с ума сойдет. Не столько от предложения, сколько от самой возможности — коснуться. Тронуть Луну? Дотронуться до Солнца? Собрать языком их запах, воздать им нежности и удовольствия, а ещё получить вряд ли меньше и… Он признается, что они ему нравятся, прям там. В других обстоятельствах, вероятно, продержался бы дольше, но достаточно и того, что не обращается в волка на месте и не запрыгивает то ли к Стиву на стол, чтобы вылизать ему лицо, то ли к Джеймсу на колени, чтобы сделать то же самое.       В сравнении с этим исходом Брок вообще отлично контролирует ту ситуацию. Пока сердце разгоняется само собой, подбираясь к глотке, а в паху все крутит так, что хочется сжать бедра крепче — о да, он просто охренительно контролирует ситуацию.       И вопрос с нейтральной территорией решается быстро. Пусть это будет его квартира. Она достаточно большая. На ее территории Брок заботится о безопасности и знает всех соседей, начиная с них самих и до их родственников. А ещё он живет там один, потому что — у него никого нет.       О том, что у него никого и никогда не было так, ни Стиву, ни Джеймсу знать, конечно, не обязательно. Что тогда. Что теперь… А, впрочем — он ведь сможет рассказать им, да? Если написать письмо, если просто начеркать пару строк, мол, так и так, да, он волк, но — он им не изменял. Он был им, что Луне, что Солнцу, верен с момента, как родился. Он останется им верен навсегда.       Все, чего он хотел — быть живым.       И любить их.       Идея с нейтральной территорией в виде его квартиры сразу же не принимается. Стив переглядывается с Джеймсом, пока тот пахнет нахраписто, самодовольно — вероятно, он уже успел Стиву эту же идею предложить. Вероятно, он даже знал о Броке все, что знать было можно. И раз сам не смог его жилье найти, то ни у кого другого это не получилось бы тем более. Но, впрочем… Пусть даже идея с нейтральной территорией тем вечером остается под вопросом, Брок все равно отступает к двери, закрывает ее на замок, а после, обернувшись, интересуется: стоит ли ждать, пока они вдвоем разродятся на доверие?       Ждать вряд ли кто-то хочет. У самого Брока заставить себя подождать просто не получается. Он возвращается к столу, перегибается через него, цепляя лицо Стива за подбородок и целует, но в поцелуе не оказывается так много голода, как было с Джеймсом. Сдержанный, крепкий на самоконтроль Стив тем вечером раскрываться отказывается, но больше пяти лет проходит… Брок знает, как пахнет Солнце. Брок знает, как Солнце умеет нежно целовать во взмокший затылок, произнося сухим голосом милости и вытравливая каждым движением бедер из тела все, кроме — пустоты да тепла.       Ничего подобного тем вечером не случается. Любые расчеты, впрочем, так же оказываются в проигрыше. Стив поднимается из-за стола, почти не разрывая поцелуя, пока Джеймс подбирается со спины и запахом, и развязной походкой победителя. Брок бы их загнал за милую душу, но их оказывается двое и в сдержанности они себе отнюдь не отказывают. У него не получается даже заметить, когда Джеймс стаскивает с него футболку и когда он оказывается к Джеймсу лицом. Меж лопаток вжимается звезда капитанского костюма, оставляя свой отпечаток на коже, а голову приходится вывернуть, чтобы только целовать, целовать, целовать свое Солнце, чувствуя запах своей Луны… Это же Солнце после присовывает ему между бедер, влажных от слюны Джеймса. Эта же Луна после опускается перед ним на колени и берет у него в рот, точно замечая между делом — как Брок жмурится от кайфа.       Загнать бы их, а, впрочем.       В обиде не останется никто. Это случается ещё больше пяти лет назад, по ответственности Джеймса и нахрапа его движений, решений, устремленности. Теперь остается только вспоминать, но, вспоминая, Брок мыслит случайно — ему паршиво так сильно, по-щенячьему, но в той реальности, где он человек, в обиде остаются и Джеймс, и Стив. Теперь думают, что он им изменял. Злятся на него. Но, много больше, чем злы, они точно расстроены. Этим жестоким, жестоким, жестоким человеческим предательством…       На то, чтобы вымыть Lincoln Navigator и позавтракать, уходит целый час. На выезде из автомойки Карл говорит, что от него воняет. Чем именно, не уточняет, но сантиментами пахнет явно достаточно сильно, чтобы даже он почувствовал. Брок не извиняется. Просто открывает водительское окно, впуская в салон и лучи рассветного солнца, и осеннюю свежесть. За осенью придет зима, а там, где придет зима, наступит и Рождество… В этом году он будет праздновать его один. После пяти лет вместе со Стивом и Джеймсом, вероятно, от паршивого чувства потерянного дома не спасет даже поездка к любой из волчиц. А от мыслей не будет, не будет, не будет — продыху.       Но по крайней мере в супермаркете на западной окраине почти не оказывается людей. Раннее утро выгоняет прочь из проходов меж стеллажами зуд голосов и лишние запахи. В магазин следом за ним Карл уже не тащится, остается сидеть на вымытой крыше машины да греться под солнечными лучами. Уходя, Брок так и не говорит ему — завидует. Была б у него свобода, он бы на весь день остался лежать в волчьей форме на своем заднем дворе. Он бы просто остался там: тихо петь свою волчью песнь, а ещё греться так, будто у него ещё всё впереди.       Не мир.       Не любовь.       Не воля.       Но — быть может, что-то другое? Хоть что-нибудь? Половина тележки оказывается забита пакетами с барным льдом, остальную же он загружает какой-то едой. Берет по привычке все то, что брал последние пять лет. Но перед инжиром, лежащем в открытом холодильнике, на развес, останавливается минуты на две. Смотрит на него. Инжир смотрит в ответ и молчит о том, что Джеймс его полюбил, когда ГИДРА отправила его в Египет с очередной миссией. До сих пор вот любит. Брок бы ему рассказал, что испанский много вкуснее, Брок бы и ему, и Стиву много чего рассказал, но в одно крошечное письмо все это не поместится. Да и им вряд ли будет интересно… Кто он такой? Он был для них человеком. Его, человека, для них было достаточно и его, человека, они правда любили.       Именно так, как никогда не полюбили бы его просто.       Именно так, как его, настоящего и честного, им никогда бы не хватило.       Был ли он плох, а? Он был врагом для них. Больше здесь говорить было не о чем. Инжир, к слову, не говорит вообще ничего. Брок отворачивается от холодильника с ним и другими фруктами через силу. Уходит, уходит, уходит прочь, в другой отдел, но все равно чувствует, как на сердце стискивает такой болью, что хочется разве что на лапы опасть, а потом завыть и… Волкам выть теперь нельзя. Только если они не смертники, конечно. И Брок не один из таких. Он покупает барный лед, закупается продуктами, а после расплачивается на кассе настоящими деньгами.       Он — человек.       И от этого как будто грустнее, что его волчья песнь никогда не будет услышана ни луной, ни солнцем. Или же — ни Луной, ни Солнцем? Карл ждёт его на том же месте, на крыше Lincoln Navigator’а, где Брок его оставляет. Лениво косится на него, пока Брок загружает все пакеты в багажник. Размеренно перебирается в салон, вновь на приборную панель. Поездка назад оказывается короткой, потому что барный лед тает быстро и допустить этого вовсе нельзя. Припарковавшись в гараже, Брок первым делом переносит мешки с ним в подвал и высыпает их все в морозильник. После притаскивает оленью тушу с заднего двора. Ее бы можно было освежевать по-быстрому, ещё до работы, но мысль о посмертном письме становится во главе его сознания и так и не отпускает.       Брок выгружает все продукты в холодильник и расставляет часть из них по кухонным шкафам. Варит себе кофе, попутно успевая протереть поверхности кухни от пыли. В доме не оказывается ни тетради, ни даже блокнота, но в одной из книг, стоящих в книжном шкафу, ему удается найти чистые страницы для заметок. На название книги он не смотрит нарочно. Он не желает, не желает, не желает знать, при чем здесь кони и как много про них знают люди.       Сам он знает только про Солнце. Ещё — про Луну. Второй, правда, над линией горизонта уже не оказывается, когда Брок выходит на задний двор вновь, с кружкой кофе в руке. Ему остается лишь осенняя свежесть, солнечные лучи, что очень нежны, если не метят в сердцевину зрачка, а ещё пара чистых листков и ручка.       Он усаживается на крыльце, подкладывает под пустые листы какую-то книгу, а после сбрасывает колпачок с ручки. Посмертное письмо, не так ли? Ему жить остается меньше года, и то, лишь потому что он очень хорошего о себе мнения. Это время пройдет, звезда неудачника сыграет свою роль и Стив его убьет. А может — убьет Джеймс. Это будет неизмеримо печально, но где-то там, на границе жизни, Брок сможет зацепиться за самое важное: он написал письмо.       В письме он рассказал им все. И он уже мертв, но он умер честным к ним и с ними обоими.       Пусть его, настоящего, волчливого, никогда не могло быть достаточно для них, потому что мир был таков, потому что волки больше не выли и редко когда были живы, а все равно — Брок не изменял ни своей Луне, ни своему Солнцу. Брок их очень любил.       Так сильно, что даже не мог винить их обоих за то, что эта любовь его и сгубила.