До Луны и до Солнца

Дом это место, где можно почувствовать себя уязвимым, но при этом совершенно защищенным, где никто не осудит, а только подскажет. Дом можно обрести в самом детстве. Можно провести всю жизнь в поисках дома, потому что найти это очень непросто. Но оно всегда того стоит.

Дарья, 19

~~~       Он открывает окна. В кухне, в гостиной, а в подвале — оба; узкие и расположенные под самым потолком. Ещё окна в обеих спальнях, основной и для гостей, окна в ванных, на первом и втором этаже, небольшое окно в волчьей ванной, расположенной у выхода во двор. Даже гаражную дверь поднимает, что уж говорить о дверях входных.       При том что его двухэтажный дом не является так уж крепко запертым в его присутствии или отсутствии, теперь становится — открытым на распашку.       От покрывшей поверхности пыли да паутины, виднеющейся тут и там по углам, это не помогает. По пути с работы Брок бессмысленно заезжает в магазин вновь, потому что среди дня забывает напрочь, что заезжал в него утром. Но все-таки вспоминает об этом — уже на кассе. Спасибо, что стоит последним в очереди. Благодаря этому оказывается не так сложно выбраться из нее вместе с заполненной тележкой. Не желая бросать бедолагу посреди магазина так же, как Стив с Джеймсом бросают его самого, Брок развозит все продукты назад по полкам. Вновь возвращается на кассу, за парой блоков сигарет, но, в общем и целом, да, паршивое, воющее в груди чувство достигает этих пределов — он докатывается до сравнения себя самого с брошенной продуктовой тележкой.       К счастью, рядом не оказывается ни одного Карла, который мог бы назвать его дурнем.       Карл Двенадцатый ждёт его дома. Они ужинают вместе: Брок за столом, каким-то стейком без аконитовой пропитки, потому что до потрошения оленины не доходят руки, а Карл на подоконнике — парой пойманных на охоте мышей. Кровищи после него остается достаточно, но она становится лишь малым, дополнительным пунктом ко всей будущей уборке.       Ни открытые окна, ни распахнутые настежь двери, ничто вовсе от пылюки, лежащей на поверхностях, не помогает. Ветра нет. Есть тряпка, швабра, пылесос и вся долгая, бесконечная ночь… Прошедший день выходит славным, если не брать во внимание, тот факт, что они расстались, а ещё то, что Брок успевает ляпнуть, глядя прямо Джеймсу в глаза. Ни единожды за весь остаток дня они так и не сталкиваются. Со Стивом — тем более.       Брок остается в тренировочном зале. В первую очередь берется за Таузига, потому что тот более вынослив. А после проходится по всему остальному СТРАЙКу. Таузига хватает до обеда, половину из которого он проводит в раздевалке, пытаясь отдышаться, чтобы добрести до душевых. За два часа до конца рабочего дня с дистанции спарринга друг за другом сходят Мэй, Родригес и Джек. Брок отпускает их пораньше, потому что в этом дне подготовки к новой миссии и резкого вылета уже явно не планируется. Сам же остается в зале, думая — ни Стив, ни Джеймс на обеде в столовой не появляются.       Хотя раньше эти обеды никогда не пропускали. И всегда сидели за столом СТРАЙКа… Всегда, каким бы вечным ни выглядело, таковым не является. У всего есть свойство заканчиваться. Они, вот, например, расстаются. Такое ведь бывает? Раскалывающийся надвое взгляд Луны убрать из собственного зрительного поля у Брока не получается до момента, пока он не выезжает с парковки Птичника. Ему видится это, серебрящиеся бока Луны, а ещё слышится — как крошится небесный камень. Брок не собирается признаваться ни в чем, и тем более в том, чего никогда не делал.       Он просто хочет разрядить атмосферу.       Но рождается под звездой неудачника — где-то в линии Кармана появляется дыра и вся атмосфера высасывается космосом сквозь нее.       Дышать становится нечем ещё к обеду. На этаже смердит злобой, болью и ошарашенной беспомощностью, в чьи глаза даже не приходится смотреть, чтобы слышать, как звучит вопрос без вопроса. А он ведь говорил, что любит их, да? Он есть человек, и его род, человеческий, является родом лжецов да предателей. Если бы Стив с Джеймсом мыслили этими категориями, они бы не удивились. Но, впрочем, если бы мыслили этими категориями, пахло бы от них точно так же.       Спасение от этого запаха Броку удается найти только выехав за границу Птичника. Спасением от раскалывающего надвое взгляда Луны оказывается и так запланированная уборка. Запыленное жилище должно быть вычищено. Домом его называть не следует. Вся боль белого заборчика, который мог бы быть вокруг, в том, что он безобиден. Это известно каждому волку.       Если ты безобиден, ты мертв.       Не говоря уже о том, как много усилий нужно приложить, чтобы с белого отереть грязь или кровь! Брок начинает со второго этажа. Вымывает спальню так, будто не собирается вновь уснуть на крыльце заднего двора. Застилает постель чистым бельем. Между делом в какой-то момент звонит Патрик, но разговор выходит оскаленным со стороны Брока, и Патрик достаточно быстро бросает трубку. Не прощается даже. Обиду будет таить вряд ли. Уж скорее отправится двоичным кодом слов к Джо или любой другой волчице, чтобы распиздеть им о том, как Броку хуево.       Ему в общем-то и нет, но это ложь. В груди царствует волк, пока в волке царствует паршивое, воющее чувство. И волк воет. И Брок молча убирается в своей спальне, в гостевой спальне, в ванной на втором этаже, а ещё перебирает кладовку. К собственному удивлению обнаруживает там какие-то запасы еды, которые приходится выкинуть, потому что, черт побери, его не было здесь почти пять лет.       Черт побери — у него на протяжении пяти лет был дом.       Ещё в кладовке оказываются банки с сушеным аконитом. На выброс, конечно, не идут. Пару-тройку Брок просто переносит в шкафы в кухне, чтобы были под рукой. Живя у Стива с Джеймсом ему аконит приходится прятать, но в какой-то момент эта игра, в прятки, оказывается проигрышной — Стив находит почти пустой пакет с аконитовой пылью, когда убирается в шкафу с одеждой. Благодаря фиолетовому цвету по крайней мере не приходится выкручиваться, мол, это не травка. На самом деле аконит ему нужен для работы. Но использовать его в быту так же легко, как прежде, — так же незаметно, как и всегда, — уже не получается. Брок переходит на жвачки из аконитовой смолы. Естественно, сразу же покупает и упаковку обычной, на случай, если Джеймс или Стив попросят.       Стоило бы удивиться перечислению тех вещей, о которых он заботится и благодаря которым бережет все свое, волчье, но за пять лет это становится привычным. Брок становится человеком. В этой ночи, правда, драит свой дом, который так не называется, с истинно волчьим усердием.       Все дело в важности измотать себя. По-другому уснуть получится вряд ли. Это даже Карл замечает, ещё пока они ужинают в частично протертой Броком кухне. Карл, конечно, жрет на подоконнике, но — Брок напряжен, Брок насторожен и ещё выглядит так, будто зол.       На самом деле ему больно. Но Карлу он об этом так и не рассказывает. Просто отмалчивается, не собираясь ни признавать, ни признаваться — он давно уже не щенок.       Но мысленно скулит на далекую, запертую на всё замки дверь чужой квартиры. Скулит именно так, как скулят выброшенные за порог щенки.       Ему бы просто вернуться — вот о чем он думает, вымывая лестницу, ведущую со второго этажа. Ему бы просто вернуться к теплым рукам, к запаху ужина, к голосам, а ещё ко взглядам, в которых нет ни боли, ни жестокости, ни ненависти — вот как звучит та мысль, с которой он перемывает всю посуду в кухне, а после перемывает и всю кухню. Карл Двенадцатый остается с ним до полуночи. Затем улетает к себе. У него же есть дом. Целое птичье гнездо, ворониха и малые воронята. Их он кормит, конечно, до того, как ужинает с Броком своими дохлыми мышами. И к ним же он возвращается… Брок делает — уборку. И не делает, не делает, не делает глупостей, потому что все глупости уже сделаны.       К примеру, он забывает отписаться Джо с предупреждением, что увидеться на выходных не получится. И Джо приходит к нему на порог.       К примеру, он решает тупо, бездарно пошутить, чтобы снизить накал боли. И у Джеймса надвое раскалывается взгляд.       А Брок ведь даже не имеет в виду… Измены? Нет, серьезно, измены? Он находит себе пару. Он почти шесть лет занимается тем, чтобы вычистить свою территорию до идеального, потому что Стив с Джеймсом — это его территория. До момента, когда они покупают себе квартиру, Брок незаметно выпроваживает с их этажа в Птичнике пару миловидных агенток, а ещё одного агента-белого-воротничка, с которым Джеймс вроде как успевает задружиться. Оказавшись разделенной тремя этажами дружба не выдерживает подобной проверки. На ее место приходит СТРАЙК, но от них оберегать свое не приходится. СТРАЙК знает правила, СТРАЙК не допускает ни единой мысли о том, чтобы нести угрозу любого рода. Другие — те, которых Брок спроваживает подальше, — быть может, не несут угрозу тоже, но их оказывается легче выпроводить, чем копать под весь их род. А после переезда становится и того интереснее. В доме, который Стив с Джеймсом выбирают, живут две достаточно взрослые семьи-стаи и одна молодая, с только-только прорезавшимися клыками. В течение первого года в другое место съезжают все три. Единственное, что Брок делает — между делом забредает, знакомится и предлагает номер Патрика, который сможет подыскать другое спокойное место для жизни.       Брок не гонит ни одну из семей-стай прочь.       Брок просто знает — он есть альфа и его стая, размером в три сотни пушистых боков, делает его настолько сильным, что эта сила отпечатывает в запахе. И там, где оседает его запах… Это его территория. Стив и Джеймс начинают пахнуть им крепко, постоянно, ещё даже до того, как Брок переезжает к ним в квартиру. Они пахнут, потому что проводят с ним время, потому что касаются его, спят с ним и с ним же трахаются.       Естественно, приходя познакомиться с теми семьями-стаями, что живут в доме Стива и Джеймса, Брок извиняется. Раз, другой, третий. Он не стремится никого вытеснять, он тут залетный, случайный и, если другие волки останутся, ничего не произойдет.       Стив и Джеймс — его территория. Он будет драться за них так же, как не станет драться за землю для проживания.       Волки съезжают прочь все равно. Три малые, не столь сильные стаи с легкостью могут ужиться вместе на одной территории, но — на одной территории, что принадлежит Броку, им жить не хочется. Особенно той семье, которая живет на одном этаже со Стивом и Джеймсом. Они съезжают первыми.       На их место пытается въехать агент Тринадцать, пронырливая, нахрапистая Шерон. Тогда Брок приходит прямо к Фьюри и говорит — это его территория. Он трахается с гордостью нации и его сержантом. Он живет с ними вместе. Фьюри удивленным, конечно, не выглядит. Разведка ЩИТа ведь хороша, не так ли? Не настолько, чтобы разыскать волчьи хвосты в своих же коридорах, но достаточно, чтобы знать, кто имеет доступ к ближнему кругу Капитана Америка. Однако, когда разговор заходит за Шерон, так просто выкрутиться уже не получается — Стив всё ещё на кончике невидимого карандаша так же, как и Джеймс.       А у Брока алый уровень допуска       Фьюри соглашается не подселять ни Шерон, ни кого-либо ещё на этаж Стива и Джеймса только после того, как Брок клянется — если эти двое решает сменить курс с официального, с того, у которого аллергия на волчье имя, то Брок их убьет. Любовь любовью, как говорится, а официальный политическо-экономический курс, он ведь много выше стоит, это уже вопросы нации, это вопросы всего мирового сообщества, да и… Фьюри делает ровно то, что не позволяет себе ни одна из волчиц Брока и даже Патрик. Фьюри заставляет его, человека, поклясться, что он будет убивать других людей, не моргнув.       И без мысли — любил их когда-то или просто им врал?       Клятвы ничего не значат. Они всегда человеческие. У волков таких концепций просто не существует. Но Фьюри требует, Фьюри получает, а ещё выстраивает на фундаменте своего доверия к Броку новое строение. Шерон так и не селится через две двери от квартиры Стива и Джеймса. Принадлежащая Броку территория остается безраздельно его. Так и вот — измены, да? Забавно, конечно.       Если бы Стив и Джеймс знали — но знать им не обязательно.       Говоря Джеймсу о наказании за измену, Брок не собирается подтверждать ложь. Но возможности оправдаться, следом за произнесенными словами, не существует, потому что тогда нужно говорить, говорить, говорить… Кто такая Джо? Кем является Майк? Она ведь приходит к их порогу, она знает имя Брока, она требует увидеться с ним, а ещё Брок даже не пытается разыграть сцену, мол, она обозналась и они ничуть не знакомы — кто она такая? Что на самом деле происходит в каждой из тех командировок, в которые Брок ездит так часто?       Это просто работа. У них с Джо — просто есть сын. И эта простота походит на безобидность белого заборчика, если только не думать о том, как крошит кости Стиву да Джеймсу, а ещё о том, какой зубастой, оскаленной является. Эта простота волчья. Уборка, в общем-то, тоже. Больше всего времени приходится потратить на гостиную. Прежде Брок вымывает ванную на первом этаже, небольшой закуток волчьей ванной, что больше похож на помывочную… Эта ванна располагается как раз у заднего входа. Тут обычно Лили моет лапы, чтобы не топтаться по дому грязными после леса или чтобы по тому дому не шастать голышом от входа и до любого места, где можно найти одежду. Ещё здесь в ранние времена часто мыли лапы другие щенки.       В те самые времена, когда в этот дом из других штатов на выходные приезжали его волчицы с его щенками.       Пять лет ведь прошло, а? До их прихода точно была жизнь, но теперь все выглядело непривычным. И она, и этот дом, и даже пылюка, налетевшая на поверхности, пока его здесь не было. Больше всего времени почему-то приходится уделить гостиной. А тут ведь, казало бы, диван, да низкий столик, ковер и тумба с телевизором. Это не так уж много. Ни цветов, которые стоит полить или выбросить давно уже засохшие. Ни десятков шкафов с открытыми полками. Есть, конечно, шкаф с книгами, да, к слову — есть ещё шкаф с книгами, но о нем Брок вспоминает уже после того, как делает последнее движение тряпкой и усаживается на ещё влажный пол, в ногах у дивана.       Ему остается гараж. Или он остается своему гаражу? Задолго после полуночи, наконец, приходит та усталость, ради которой Брок загоняет среди дня СТРАЙК, а после, уже в доме, загоняет и себя — уборкой. Усталость без мыслей, почти без чувств и с отупевшими от нагрузки мышцами. Ему остается спать часа четыре. Завтра утром он будет как новенький, но не совсем. Паршивое чувство не пропадёт. Тоскливый щенячий вой в грудине никуда не денется.       И в доме — будет всё так же тихо, как и сейчас.       Издалека, из леса, разве что доносятся шорохи ночного зверья. Стива здесь нет. Джеймса — тоже. Брок закуривает, откидывается спиной на передний бок дивана и цепляется взглядом за черный прямоугольник телевизора. С открытыми окнами и дверьми, но без ветра в доме теперь пахнет какой-то бездарной сыростью. Он стряхивает пепел на влажную тряпку. Думает только о том, что раньше в его доме пахло едой, парой, теплом и утренними, сонными поцелуями в кухне. После того, конечно, как там перестало пахнуть краской. Или побелкой. Или новой, только собранной мебелью…       Как давно это было? Пять лет прошло. Но, впрочем — немного меньше. Это, кажется, был конец второго месяца, как Стив с Джеймсом купили квартиру. У них были выходные. Брок уехал на пару дней в техасский Бомонт, потому что у малышки Рей, находящейся посреди человеческого подросткового возраста, начались проблемы в школе. Говоря по правде, проблемы были вовсе не ее, эти самые проблемы были у Джареда, и появились они ровно в тот момент, когда отказа стало недостаточно. С людьми — но, впрочем, с мужчинами, о чем тут ещё может быть речь, — такое случалось повально, но для волков следование уродству человеческой сути было недопустимо.       У них были свои, глубинные правила.       И пока эти правила соблюдались, они могли позволить себе и дальше зваться волками.       Поэтому Брок поехал. Прежде заехал к Вероне, матери-Волчице Рэй и по совместительству одной из тех редких, знакомых Броку волчиц, которые действительно внушали ему страх. Мелкий такой, трепещущий глубоко внутри… Сколько бы лет ни проходило, он все еще временами задавался вопросом, как вообще согласился на ее просьбу о вязке и зачатии. Ещё тогда ведь знал, ещё тогда чувствовал запах, тянущийся от нее во все стороны — пусть Верона не была самой старшей из его волчиц, глубоко внутри нее жило столько безжалостной, хищной агрессии, что стоило удивляться, как весь Техас до сих пор мог спокойно спать по ночам.       Однако, он спал именно так. А рассуждение Вероны было простым — она пришла к стае Джареда, она поговорила с его Волком и Волчицей, и разговор не дал никакого результата. Будучи волчонком, Джаред уже был отравлен всем человеческим. Виной тому, конечно же, было попустительство слабой, малой стаи, что насчитывала в собственном количестве разве что десятка три волков.       Когда Верона пришла к их дверям для того, чтобы пресечь любую попытку преследования Рэй, крупный, разжиревший на сочной дичи Техаса Волк пообещал ей поговорить со своим щенком.       На следующий же день весь школьный шкафчик Рэй был вымазан изнутри кроличей кровью.       В школе это, естественно, подняло кучу шума. С разрешения вызванной к директору Вероны Рэй проверили на волчью суть аконитовой пылью. И после долго, очень настойчиво извинялись — Рэй проверку прошла, а шутить со взбешенной Вероной было себе дороже и для волка, и тем более для человека.       Именно тогда Брок и получил сообщение. Раз Джаред вознамерился либо раскрыть Рэй, либо забрать ее себе насильно, то расклад был прост — Брок должен приехать и решить вопрос.       Если вопрос не будет решен, Верона выгрызет кишки всей стае Джареда без разбирательств.       Именно это условие, дополнительное и хранящее за своей спиной не меньше, чем клятву, было, конечно, лишним. Брок приехал бы и так. Брок всегда приезжал. А тут еще и выходные выпали после зубодробительной, затяжной миссии в Аргентине. Они были не длинные, на четыре дня всего, но он управился за трое суток. Заехал к Вероне, повидался с Рэй и под ночь, забрав ее с собой, поехал к Джареду. На пороге небольшого домика, окруженного белым, безобидным заборчиком, да-да, на пороге того самого домика, который стоял в квартале, заселенном чужой стаей — его там встретил Волк. Альфа. На десяток лет младше Брока. Крупный, но скорее разжиревший то ли на сочной дичи, то ли на золотой жиле всего Техаса. В этом штате характер всегда ценился чуть больше, чем бдительность. Стая Джареда жила там уже около десятка лет, лишь три года назад, наконец, распределив дюжину своих щенков по ближайшим школам.       Вообще-то стая эта Джареду не принадлежала. Он не был альфой в ней. Но имя альфы Брок так и не запомнил. Смысл заниматься этим был прямо пропорционален количеству чести, которое можно было получить.       Общение с волками, отравленными всей человеческой поганью, чести никогда не несло.       Разговор получился простым и коротким. Его встретили на пороге, сальным, самодовольным взглядом оглядели Рэй, стоящую за его плечом, а после радушно впустили в дом. Со второго этажа мгновенно прибежал довольный, гордый Джаред. Ведь если приехал Волк Рэй…!       Какое значение это имело? Джаред выдумал себе великое, вплоть до какого-нибудь волчьего сватовства. Но реальность была скупа на вариации так же, как эволюция. В стае Брока никогда не было и, впрочем, не могло появиться закона, который запрещал бы его щенкам выбирать себе человека или волка без его ведома. Не было и закона, который разрешал бы подобное. Первостепенным и единственным правилом всегда была безопасность. Если она соблюдалась, щенки могли распоряжаться своей жизнью как угодно. За всем остальным следили их Волчицы.       Ради того, что требовало большего внимания, всегда приезжал Брок.       И Рэй точно могла бы постоять за себя, но для Джареда — ровно как и для его стаи, — слово волчицы весило меньше гусиного пера. Это, конечно, было очень большим попустительством. Волчицы зачастую были умнее, рассудительнее, а еще, как говорила Джо, не родилось ещё того мужчины, волчьего или человеческого, который был бы настоящей волчице ровней. У Брока не было ни желания, ни обратных аргументов, чтобы спорить. Его мать-Волчица была альфой. Он был так же знаком со всеми собственными волчицами, а еще с Наташей.       Джаред был просто тупоголовым, нервным щенком. К тому же у него косили глаза и, судя по количеству классических для человеческого рода подростковых угрей, со своим внутренним волком Джаред был не в ладах. Пахло от него болезнью много сильнее, чем всем животным и хищным. Казалось бы, такой малый, а уже похеривший великое волчье превосходство… Впрочем, был бы он здоровее и выносливее других, был бы он хоть гением мысли — Брок приехал бы все равно.       Потому что Рэй Джаред не нравился.       А его Волк, чьего имени Брок так и не запомнил, сказал:       — Не стоит волноваться, мистер Рамлоу, они же волчата… Волчата любят играться.       К тому моменту они уже сидели за столом в кухне чужого дома. Волчица Джареда молча налила им чай, без листьев аконита, сам Джаред нетерпеливо сидел рядом со своим Волком, развалившимся на стуле с насмешливым оскалом победителя. Даже смрад легкомыслия и слепоты к геноциду, царивший в их доме, был не таким омерзительным, как их тупость. Бездарная, с белым, безобидным заборчиком по периметру. Но разве же Брок мог согласиться на вражду с чужой стаей посреди апокалипсиса?       Он сказал:       — И правда… — следом кивнул. Покосился на кружку с чаем, к которой не собирался притрагиваться. Он чай никогда не любил в отличие от Джеймса. А Рэй никогда не нравились ни преследования, ни навязчивые ухаживания, ни общая, тотальная глухота. Она ведь сказала Джареду, что он ей не нравится? Единожды сказанного оказалось недостаточно. Вместо того, чтобы помогать Стиву с Джеймсом с ремонтом, Брок пересек половину страны, приехал, и никому не стоило знать, насколько он в бешенстве. Ладно бы бестолковый, жестокий человеческий род, но волки… Он с легкостью мог бы повторить то же, что Рэй уже сказала однажды, да-да, произнести отказ было не так сложно. Вернувшись взглядом к лицу Волка, Брок сказал: — Но моей Рэй играть с вашим щенком не понравилось. И потому я вызываю его. Убьет меня — получит и Рэй, и всю мою стаю.       Верона об этом, конечно же, не просила. Раз в чужих угодьях ее голос имел меньший вес, Брок приехал, Брок должен был поговорить и разрешить вопрос собственным голосом. Но — пока ехали до дома Джареда, Рэй сказала, что на последней вечеринке кто-то подсыпал ей наркоту в стакан с пивом.       Она учуяла по запаху.       Пить не стала. Ушла оттуда, забрала подругу с собой и предупредила всех девушек, которые остались.       На выходе столкнулась с нервным, развеселым Джаредом — он пах разочарованием стоимостью в пару сотен зеленых. Наркота явно была качественная, забористая.       Нет-нет, Верона об этой показательной драке не просила вовсе, но, пока ехали до дома Джареда, Рэй спросила: может ли Брок отгрызть ему хвост? Брок сказал, что может. На том и порешили. Пусть даже Верона об этом не просила, итог ей чрезвычайно понравился, потому что Джаред был настойчив, Джаред был очень самоуверен, а ещё не сторонился тех методов, которые были унизительными для всего волчьего рода в целом.       И для свободных волков. И для запертых в резервациях.       Но он ведь хотел был взрослым волком? Брок никогда не стал бы заниматься подобными бессмысленными драками с представителями чужой стаи, но был за ним, как любили выражаться люди, малый грешок — он совсем не умел отказывать своим щенкам. Он своих щенков все же слишком сильно любил.       Если Джаред хотел быть взрослым волком, то ему стоило быть им. Но в реальности — он не был. Ни взрослым. Ни даже волком — именно в том смысле всего животного и далекого от человеческого. Стоило Броку произнести свой ответ, как у Волка в миг побелело лицо. На любую опасность не глупому даже, полоумному Джареду было плевать, потому что вся его ДНК состояла из пустой самоуверенности, но Волк знал — в схватке с кем-то, подобным Броку, Джаред подохнет. И варианта оставалось лишь два: отказаться и принять поражение или согласиться и принять поражение.       Джаред согласился. Естественно.       Медлить не стали. Доехали до ближайшего волчьего леса, и Брок, и Рэй, и добрая половина стаи Джареда. Обратились. Драка вышла до унизительного короткой — Брок перегрыз щенку сухожилия обеих задних лап, пошвырял его по земле, а после отгрыз кончик хвоста. Восстановление переломанных костей предположительно могло занять сутки, сращиванием сухожилий — половину недели; но при условии, что с внутренним волком Джерард был не в ладах, все с легкостью растянулось бы и на месяц. Так или иначе с поляны Джареда уносил на руках его Волк. Броку, пустой награды ради, достался поцелуй в щеку от Рэй, а ещё пирог с крольчатиной в дорогу от Вероны. Через полтора месяца выяснилось, что вся стая, не принадлежавшая Джареду вовсе, потому как он не был и не мог быть альфой, да-да, вся эта стая постепенно переехала в другое место. Пару пустующих домов заселили волчицы Брока с щенками. Им как раз нужно было переехать, чтобы не вызывать подозрений отсутствием возрастных изменений, а у Вероны под боком место было теплое и комфортное.       Но все-таки — ремонт. Это было чуть меньше пяти лет назад. Он управился за три дня. Назад гнал без остановок так же, как и в Бомонт. Перед тем, как приехал к Стиву с Джеймсом, заехал к себе, вымылся и переоделся, чтобы не смердеть ни потом, ни лесом.       Приехал, естественно, с пирогом.       Поздновато, конечно. Была уже середина ночи, когда он тронул ключом замочную скважину, перебрал все замки, прошел внутрь… Дверь за собой, конечно, закрыл. В квартире Стива и Джеймса пахло краской, но много ярче смердело то ли руганью, то ли дракой. Тишина была оглушающей. А в кухне горел свет лампы, одиноко свисающей из-под потолка.       И мелко тлел кончик подожженной сигареты.       — Не знал, что ты куришь…       Его голоса Стив не шугается. Ерзает на краю подоконника разве что. Пожимает плечами, стряхивая пепел в пустую банку из-под краски. Он сам похож на ее внутренние бока — футболка и спортивки тут и там перепачканы яркими мазками. На их цвет Брок, правда, не смотрит. Глядит только на Стива. Тот говорит:       — Раньше удавалось как-то от тебя прятаться, да, — у его голоса оказывается запах ремонта, побелки и малярных кистей. Окна, конечно, открыты во всей квартире, это даже проверять не имеет смысла — тут и там витает легкий сквозняк ранней зимы. Брок промозгло передергивает плечами под черным бомбером, потому что ему очень хочется жить, а еще потому что ему нужно научиться притворяться. Как быть человеком и как человеком выглядеть? Главное никогда, никогда, никогда не учиться действовать и думать так, как они. Иначе внутренний волк умрет слишком быстро. И весь волчий смрад, сопровождающий Брока, сменится смрадом болезни. Отведя взгляд прочь, Стив говорит между делом: — Джеймс в спальне, дрыхнет на матрасе. Сегодня много работали.       Брок на самом деле не спрашивает. Оглядывает не изменившуюся, заваленную строительными материалами кухню. Ставит закутанный в пленку пирог на пыльный стол. Ему в глаза Стив не смотрит. Косится в окно, напряженно и внимательно. Как будто бы там, за окном, то ли лес, то ли панорама ночного Вашингтона… Нет, там простая кирпичная кладка соседнего дома. А Брок ведь ещё тогда думает: могло бы им понравиться в его доме на окраине? Для этой мысли находится лишь один ответ — этот дом они бы сожгли дотла.       Проходит год, или два, или все пять, но ответ не меняется.       В том вечере Стив выглядит непривычно уставшим. Курит к тому же. Брок врет ему, говоря, что не знал об этом. Рядом со Стивом всегда витала нота табачного запаха, но спрашивать с него за курение было глупо. Брок и сам был с душком. И с шерстью. С ушами, с хвостом, и так далее… Период восстановления Джареда мог ведь и правда занять целый месяц. С поляны его Волк уносил его на руках. Благодарности за оставленную паршивцу жизнь вслух не произнёс, но Брок все равно почувствовал — от Волка пахло облегчением. Никому не хотелось терять своих щенков. Даже если они были тупыми, как прибрежные камни.       Ни Стиву, ни Джеймсу, впрочем, знать об этом было не обязательно.       Вальяжным шагом обходя пыльный кухонный стол, Брок сказал:       — А ты здесь…       Ровно так, как он привыкал притворяться человеком сутки напролет и без выходных, Стив с Джеймсом постепенно привыкали тоже. К тому, что он был внимателен, к тому, что временами он мог быть чересчур дотошен. Давить на них, конечно, не имело смысла, но в первые несколько месяцев, Брок ещё плохо знал ту границу, от которой стоило отступать. Из-за этого несколько раз ругались. Со Стивом — о правительственных делах. С Джеймсом — о его состоянии и ночных кошмарах.       О чем могли ругаться Джеймс со Стивом, Брок не имел ни малейшего понятия. В собственных отношениях, рабочих и личных, они были похожи на двух попугайчиков-неразлучников. Виной тому было их прошлое, оставшееся в предыдущем веке, а ещё, конечно, настоящее — волчий геноцид, распространившийся по миру хуже чумной болезни, был хорошим поводом для объединения. Нет, конечно, у их отношений были свои острые углы, вроде той же педантичности Стива, которая Джеймсу не нравилась и была совершенно не близка, или развязной неторопливости Джеймса, которая бесила Стива всегда, когда им нужно было торопиться куда-то. В те времена, когда наоборот стоило помедлить, обдумать все, Стива бесила привычная Джеймсу спешка. Но до ругани обычно не доходило. Они скорее беззубо скалились друг на друга словами, подобно играющимся щенкам.       Безобидные. Дружелюбные. И любящие друг друга, вероятно, даже больше, чем волчью кровь на своих руках.       Поморщившись, Стив сказал:       — Поругались немного. Так, из-за ерунды… — и тут же повёл плечом. Вернул к Броку взгляд, улыбнулся ему ложью о том, что все в порядке. Среди смрада краски, беспомощного на то, чтобы перекрыть смрад драки, поверить ему у Брока не получилось. Судя по чистому лицу Стива, драка была все же словесная. Но Брок по случайности родился под звездой неудачника. Давно ещё, аж в прошлом веке. И нынче Стив был ему парой так же, как Джеймс. Оставить его таким или же оставить в покое — было буквально невозможно. Поэтому Брок подошел, подкрался даже, встал рядом, потянулся рукой… Привязанность к паре не была обязательным условием волчьего выживания так же, как и любовь к ней. Здесь всегда был выбор. Уставший, несчастный взгляд Стива можно было пережить. Среди осадочного запаха их с Джеймсом ругани можно было даже лечь спать и спокойно выспаться. Но — либо всё, либо ничего, верно? По вине подобных фраз волков и забирали в резервации. Вряд ли, правда, кто-то из них оказывался в ситуации Брока: вот ему и волчий палач, вот ему и волчий охотник. У палача взгляд смягчился, как только Брок мягко обнял его ладонью за щеку. И палач сказал: — Все нормально.       Соврал, конечно. Брок не стал докапываться. Дождался, пока чужая рука потянется к пустой банке из-под краски, чтобы стряхнуть пепел, а после потянулся и сам. У него не было какого-то великого плана или десятка методов, как сделать Стива навечно счастливым и пахнущим радостью. Говоря откровенно, Брок не нуждался в них, что в методах, что в плане. Грустный Стив, что то же грустное, осеннее Солнце, нравился ему не меньше, чем Стив радостный.       В такой момент просто не хотелось быть дальше шага от него.       Поцелуй получился медленным, тягучим. Почти сразу в банке зашипела и потухла сигарета. За ее присутствие осудить Стива было невозможно, потому что Брок и сам был с волчьим душком, но целоваться для него оказалось предпочтительнее, чем курить. Брок-человек стоил в его глазах подороже табака. Следовало ли радоваться? Вот как это случается. Он возвращается из Бомонта уже за полночь, привозит с собой пирог с крольчатиной — позже соврет, что купил его в какой-то придорожной забегаловке на обратном пути. Стив и Джеймс поверят. Им будет вкусно и хорошо.       Да-да, тем новым утром, когда из квартиры выветрится запах ругани и когда его не останется ни во взглядах, ни в интонациях слов, у них все будет хорошо.       В ночи же случается поцелуй. Тягучий, медленный, он раскручивается по собственной оси так, как заброшенный в пакет из воздуха камень обычно крутится вокруг солнца. У камня, правда, подобраться к солнцу так близко обычно не получается. Брок своему Солнцу вылизывает рот, одной рукой опускает створку окна за его спиной, а другой забирается под футболку. Его Солнце перемазано краской для стен гостиной. Оно пахнет малярной кистью первые минуты две. До момента, пока не притискивает Брока ближе, обшаривая ладонями его спину и бока. К животу подбирается быстро, сам расстегивает ему бомбер, сам негромко стонет в рот, а ещё тянется ладонью к паху поверх брюк. Впрочем, сам же и говорит:       — Ты уставший с дороги, наверное, — беспокойный, заботливый врун, который не станет давить, но, в общем-то, он уже пахнет возбуждением много больше, чем любой краской или руганью. Целоваться с Броком ему нравится уже тогда, но вряд ли больше, чем это нравится именно Джеймсу. Вот уж кто не упустит возможности окружить, подловить и отобрать очередной поцелуй хоть ранним утром и в квартире, хоть среди дня в Птичнике…       Джеймса в кухне не оказывается. Он спит в спальне, на матрасе. Ни кровать, ни всю остальную мебель тогда ещё не привозят. В квартире царствует хаотичный бардак ремонта, пахнет краской, а ещё существует Стив, у которого точно чешутся руки, сделать, наконец, уборку. Смысла в этом нет, потому что им ещё нужно покрасить потолки и несколько комнат. Стиву остается стойко терпеть бардак. И так же стойко сносить каждую полюбовную шутку Джеймса о нескорой уборке.       В моменте Брок от него стойкости не требуется. Разве что смешливо фыркает ему в губы, тянется приоткрытым ртом к шее, уже ныряя ладонью под ткань спортивных штанов. Он с дороги вовсе и не устал, он матерый, выносливый волк и чуть больше суток назад он отстоял сохранность своего щенка. Ехал туда не ради награды, конечно, но и ее получил тоже — благодарный поцелуй в щеку от Рэй да пирог от Вероны.       Ни о чем из этого Стиву знать было не обязательно. Брок сказал:       — Не настолько, чтобы отказаться от совместной дрочки, Стив.       Он был голодным до них обоих тогда. Он, впрочем, остался таким же и до сих пор. Отношения за пять лет, конечно, видоизменились. Страсть первого года перестала так явно мельтешить перед глазами, появилось больше ленивой нежности, на которую временами променивался секс. Хуже он, естественно, не стал — не смог бы стать хуже хотя бы по причине существования Джеймса, — но отношения и правда изменились.       До начала пяти лет отношений и в первые месяцы они были любовниками.       К моменту, как Джо пришла к их порогу, стали семьей.       А Стив был сладким. Упоительным в том самом смысле идеального баланса твердой горечи и изнеженной сахарности. Слишком долго целовать его не было смысла. Он возбудился быстро, без любой помощи расстегнул Броку брюки и приспустил белье. Между делом спросил — не холодно? Потому что Брок был для него человеком, потому что в квартире морозная свежесть начала зимы смешивалась с запахом свежего ремонта, потому что, ну, сквозняк ведь и все такое… Броку холодно не было. Даже если бы было, он бы соврал. Уходить куда-либо не хотелось совершенно. К моменту, когда его ладонь обняла член Стива вдоль ствола, к моменту, когда Стив довольно замычал ему в рот, мягко вздрогнув — идти было некуда.       Вокруг был лишь его запах. Перед закрытыми глазами жила и двигалась кривая его сердцебиения. Его руки, правда, хотелось чувствовать везде и всюду, но предлагать так и не пришлось. Стоило Броку вжаться в него бедрами и обнять оба члена ладонью, как Стив тут же забрался руками ему под футболку. Пальцы у него были промозглые.       Сам он был — Солнцем.       Медленно двигая кулаком, Брок целовал его так, как хотелось именно ему. В том вечере это почему-то оказалось сакрально важным — забрать его, поглотить его волчьей властью, вылизывать его рот или неспешно трахать его собственным языком… А Стив плавился. Будто только и ждал, что его возвращения. Уже приняв душ у себя в доме, Брок, конечно, отписался ему, что въезжает в город, но ответа не получил. Он думал они спят. А они разругались из-за ерунды и разошлись по разным комнатам.       Радоваться в подобных обстоятельствах, конечно, было нечему. Но ему достался застигнутый в кухне Стив, поцелуи, а ещё эти сладкие, вымученные и жадные стоны — даже если бы Брок замерз рядом с ними, он бы соврал, что не. Еле оторвавшись от Стива, потянулся тогда к его шее вновь, мягко боднул лбом в щеку, чтобы получить больше, дальше и выше. Чтобы получить, в общем-то, всё.       Ему не хотелось этого, пока он ехал назад.       Ему захотелось этого, стоило только переступить порог квартиры… Здесь пахло дракой. Ни Стиву, ни Джеймсу, конечно, не обязательно было знать, что Брок вышел бы за них на волчий бой с любым из живых альф. Он грызся бы за них так, как умеет лишь волк — грызться за свою пару. И в этом ощущении определенно была великая опасность, потому что страшен был тот день, в котором ему и правда пришлось бы выбирать между парой или стаей, между парой и всем волчьим миром, между парой и чем угодно.       Тогда тот день был призрачно близок, но необычайно далек. Он потянулся губами к шее Стива, укусил несильно, безболезненно, но остро. И шепнул именно той интонацией, которая нравилась Стиву больше всего в постели:       — Хорошо?       Хриплый, шершавый шепот. Тягучие гласные. Стив любил целоваться, определённо любил это, но много больше ему нравилась постель, и секс, и когда Брок вылизывал ему спину, медленно, сильно толкаясь внутрь. За все пять лет Стив не признался в этом ни единожды. Брок бы и спросил, но как-то так получилось, что секс у них всегда шел своим чередом, а у него была фора в виде запаха.       Да и у Стива с Джеймсом тоже — в виде долгих лет прошлого, за которые они научились слаженности. Благодаря ей загоняли его не единожды. Не на смерть, конечно. Лишь в постель.       Сладко дернув бедрами и толкнувшись в его кулак, Стив пробормотал, задыхаясь:       — Да… Да, хорошо.       Торопиться было некуда. Но толчок намекал без двузначности очевидного предложения. Стив пах приближающимся оргазмом и теми полосами от собственных ногтей, которыми уже покрывал Броку поясницу и бока. Не ответить ему на весь голод, на всю эту вымученную сладость удовольствия, было невозможно. Тогда, в той ночи, думать об уборке не пришлось ни ему, ни Стиву. С нее прошло меньше пяти лет. И если бы, если бы, если бы только Брок мог променять ее… Это было хорошо. И это было у него так же, как дом.       Сморгнув наваждение, он дергает головой и тут же понимает, что случайно уснул. В пальцах все еще зажат бычок сигареты, ткнувшийся во влажную половую тряпку. В двухэтажном доме, стоящем на северной окраине Вашингтона, тихо и чисто. Здесь не пахнет краской или руганью. Здесь никого нет. Оглядевшись, будто пытаясь понять, знакомо ли ему это место, Брок замечает свет приближающего рассвета, растекающийся по коридору, бегущему к заднему двору. Затекшая задница и плечи нашептывают о каком-то количестве часов, на которые он по случайности отрубается. Половая тряпка, чуток подпаленная потухшей сигаретой, уже высохла.       Все хорошо. Он сделал уборку, как и собирался. Его холодильник полон еды. Из леса уже доносятся хлопки крыльев возвращающегося Карла. Ему предстоит новый день, в котором он будет свободен и не будет в резервации. Быть может, высылкой в резервацию день закончится, быть может, он закончится даже смертью, но пока что Брок здесь. Его дом чист. Он жив. Его стая в порядке.       Все хорошо, но вокруг тихо. А ещё не пахнет — ни Луной, ни Солнцем. И целоваться ему посреди заспанной, рассветной кухни совершенно не с кем.