До Луны и до Солнца

Еще лет 10 назад, я думала что дом — это люди, которые тебя окружают. С ними, где бы ты ни был, тебе уютно и комфортно. Но сейчас, дом для меня это определенная точка локации. Это пространство, которое отвечает моим потребностям. Любимая подушка, теплое одеяло, стопки дорогих сердцу книг… Теперь это мой дом. Возможно, лет через 10, я найду другое определение этому слову. Сейчас, знаю только одно…

Дом там, где «тепло».

Mirialla, 32 года.

~~~       Новый день выходит сносным.       Говоря откровенно, день, который начинается со встречи рассвета в присутствии горячей кружки кофе, никогда не бывает ужасным или поганым. Возможно, все дело в благодати, которую приносит выходящее из-за горизонта солнце. Возможно, все дело в том, как день начинается… Он должен продолжиться так же, верно?       Вновь Брок уже не засыпает. Еще раз проходится мокрой тряпкой по полу в гостиной, после делает себе завтрак и к рассвету оказывается на заднем крыльце дома. Прилетает Карл, чтобы составить ему компанию. Вестей не приносит. Волчий лес привычно переживает ночь в шорохе мелкой дичи, шныряющей в траве. Полнолуние, которое придет уже послезавтра, в завтрашней же ночи принесет в животный дом и охотников, и новые капканы. К Броку заедут тоже, — всегда заезжали в прошлом, пока он не переехал к Стиву с Джеймсом, — снова предупредят, что ему лучше бы съехать, снова предложат ему одно из ружей.       На этот случай у Брока есть свое, охотничье. Его, к слову, нужно будет вынести ко входной двери, чтобы разговор с охотничьим сбродом был короче и не пришлось долго рассказывать байки, кто он есть и кем он может быть.       Утро выходит славным и мирным. У него теперь все хорошо. В доме стоит такая тишина, что хочется грызть пастью стены, чтобы только создать какой-то достаточно громкий звук. А ещё отсутствуют запахи — это отсутствие не удается перебить ни вони вкусного завтрака, ни смраду кофе.       Они расстаются. Они уже расстались. После пяти лет и всего, что их наполняло.       В Птичник Брок приезжает в этот раз раньше всех. Делает себе кофе на пустой кухне, на этаже тренировочного зала. После находит в своей каморке папку с вводными на вечер и половину ночи — летят в Нью-Йорк, сопровождать его высочество на важном политическом рауте. СТРАЙК встанет по периметру главного зала отеля, который арендует Тони Старка потому что больше некому, да и он ведь филантроп, а? Его личный вид нуждающихся — это скот человеческого рода и каждое политическое рыло. Хочешь жить, умей вертеться, так люди, кажется, говорят в подобных ситуациях.       Найдя вводные, Брок не говорит ничего. Только глаза прикрывает на пару мгновений.       Летят до Нью-Йорка по отдельности. СТРАЙК становится по периметру главного зала. Брок — удостаивается чести остаться следить за камерами.       Это, в общем-то, и не честь, и не доблесть. Солнце больше не желает видеть его так же, как не желает этого и Луна. Молиться на то, чтобы все было так же спокойно, как есть уже, не приходится. Ему остается жить год, но все-таки меньше. Он ведь рождается под звездой неудачника, так? СТРАЙК новой, мелкой миссии не удивляется. По привычке тренируются в зале до середины дня, обедают вместе, после тренируются ещё немного и разъезжаются собираться.       Ни прихорашиваться, ни разбираться с классическим костюмом Броку не нужно. В этот раз он не будет выхаживать по периметру зала, выдавая себя то ли за журналюгу, то ли за таинственного богатого покровителя. Или за пару молодоженов? Эта участь обычно выпадает Родригесу и Мэй. Кольца они всегда надевают фейковые так, будто никто из них в новом завтра не сможет случайно подохнуть.       Мысль получается злая. Приходит случайно, забирает всё, не оставляет — ничего животного. Да-да, эта мысль приходит ему в голову случайно, ещё часа через два после того, как СТРАЙК разъезжается, чтобы собраться. Миссия предстоит не пыльная. Последить за сохранностью гордости нации, под чьим пиджаком надет тонкий, созданный умелыми руками Тони кевлар. Последить за камерами.       Броку предстоит жить год или немногим меньше. Но скорее меньше, чем больше.       Удивительно даже, как ему удается продержаться сутки без этой случайной мысли злобы, которая на самом деле пахнет завистью. С Родригесом и Мэй ведь всё уже понятно, так? Они своего рода тоже попугаи-неразлучники. Но с кольцами не торопятся, будто занимая в долг у нового дня, который не будет ни добр, ни жесток. Они, эти новые дни, фактически беспристрастны. Кто-то умирает. Кто-то остается жив…       Брока выгоняют прочь за дверь, не потому что он нашкодивший щенок.       А потому что его недостаточно.       С ушами и с хвостом. С широким зевком волчьей пасти, с алеющими глазами альфы. То, кем он является — ни Стиву, ни Джеймсу это не подходит. Об этом же им знать и не обязательно. Ну, о том, кем Брок является… А ведь его-человека им удается полюбить. Да-да, эта любовь, она чувствуется, ощущается, разрастаясь на протяжении пяти лет. И глупо было бы врать, будто в нем-настоящем нет ничего человеческого после стольких лет жизни бок о бок с людским родом, но это даже не половина. Одна сотая, быть может? И та почти полностью из вранья… Ему ведь не холодно никогда. Ему срать на сквозняки, налоги, а ещё он может спать раз в два дня, да и заживает на нем все именно так, как должно. В те несколько раз, когда его подстреливают, Хелен отпускает его из больничного крыла ЩИТа домой раньше, не потому что она добрая, а потому что ей надоедает, как Брок в бездумном ожидании смотрит в одну точку окна.       Где-то там, за окном, его пара делает что-то. Они работают, или обедают, или едут домой, а может спят… Он может быть вдали от них и может оставаться живым.       Но он скучает.       Естественно, Хелен отправляет его домой. Выдает с собой кучу бездарных препаратов для поддержания фасада лжи. Напоминает не проебать все сущее. И отпускает — домой.       Брок и не проебывается. Нет, правда, ни разу не позволяет себя раскрыть. Помнит о месте пулевого, помнит об уже сросшихся, но ещё якобы больных ребрах, а еще побольше спит — так, как советует Хелен. Побольше спать у себя в доме оказывается намного приятнее, чем в больничном крыле, потому что с первого этажа квартиры звучат голоса и двоящийся на слуху звук сердцебиения.       Так бьется сердце Луны. Так бьется сердце Солнца.       Что будет завтра? Вероятно, ни Родригес, ни Мэй не стоят его зависти, потому что и сами прекрасно понимают — завтра будет таким же беспристрастным, как сегодня. У календарных дней вообще нет эмоций. Они лишены чувств, человеческого и волчьего. Это просто календарные дни. И Мэй, и Родригес просто напуганы присутствием любого настоящего кольца, словно оно сможет сделать реальным то, что реально и так. Словно, если кто-то из них подохнет, отсутствие кольца позволит другому не рыдать… Завидовать тут и правда нечему. Разве что мысль — ни Стив, ни Джеймс рыдать не станут. Они и так не сильно ревуны.       А на костях Брока будут плясать и подавно.       Вылетают отдельными джетами. Его высочество палача и сержанта-охотника везет Наташа. Самого Брока вместе со СТРАЙКом везет Джек, потому что Мэй лень садиться за штурвал. В другие времена подобное попустительство было бы непозволительно, но миссия почти издевательски простая, а в Большом яблоке теперь уже совсем мирно. Огибая привычных бандитов или ту же Адскую кухню, теперь уже волки в Большом яблоке не водятся. Их оттуда сселили еще лет пять назад или десять. Из всех других крупных городов — тоже.       Вряд ли это было самым худшим из всего, что люди делали с волками. Ни джунгли обычные, ни тем более каменные нормальному волку по шерсти никогда не были.       Джеты привычно паркуют на площадке башни Старка. Она светится, будто вечная рождественская елка — каждый раз оказываясь в Нью-Йорке, Брок ждёт не дождется, когда же горожане соберут петицию подписей на миллион, чтобы ублюдка выселили на окраину вместе с его прожектором. И каждый раз этого не происходит. Человеческий род умеет претерпевать и адаптироваться. Они явно научились этому у волков, но и это, и все другое, чему научились, привычно используют через жопу. Зато обзавелись биде. Теперь жопы у них хотя бы чистые.       Пересечься ни со Стивом, ни с Джеймсом так и не получается. Брок не стремится, в общем-то. Но спускаясь на лифте вне их присутствия, но собирая весь СТРАЙК внутри хаммера с затемненными окнами, но доезжая до нужного отеля — Брок просто замечает, что их здесь нет. Ни Стива. Ни Джеймса. Они летят другим джетом. Они едут на другой машине. И к моменту, как СТРАЙК оказывается в главном зале среди толпы выряженных богатеев, а Брок добирается до помещения с камерами, Стив с Джеймсом уже находятся внутри.       Один общается с мэром.       Другой — тырит очередное канапе с угрем с подноса проходящего мимо официанта.       Обычные. Спокойные. Суровые. И Джеймс — в кожаных перчатках. Под ярким светом свисающих с потолков люстр их вечерние смокинги выглядят почти так же хорошо, как почти пять лет назад, когда Брок впервые, наконец, приглашает их на свидание.       Почти — потому что ни Стив, ни Джеймс не улыбаются. Для них приезд сюда является частью работы. Стиву важно поддерживать репутацию: говорить о пустом с деловыми людьми, держа в руках вечно полный бокал с шампанским, а ещё придерживаться плана. В чем он заключается? Ох, этот план до абсурдного легкий — волки должны быть стерты с лица земли. По трубам должна быть пущена аконитовая вода. Будущие выборы? Ох, он пока ещё думает, кого поддержать, но демократам важно понимать, но республиканцам важно понимать, но либералам важно понимать, но… Должны ли они понимать что-то определенное? Само существование живого Капитана Америка держит их за яйца, потому что он не просто гордость или воплощение нации — святой, воспеваемый ангелами символ.       Свободы.       Победы.       Процветания.       Куда бы он ни приехал, его приезд всегда значит, что у кого-то резко ухает в желудке испуг. Он рушится валунами в полость тазовых костей, задевая провода нервов, отвечающие за широкие улыбки и бессмертное «да». Любое требование, любое пожелание, любой настоятельный совет — ответом ему, Капитану Америка, всегда будет «да». Им вовсе не сложно, ох, нет, устроить это или вон то совсем просто, если Стив даст им год, или полгода, или… Месяц? Лишь месяц? Все будет устроено. Ему не о чем волноваться. И в следующий раз, в общем-то, он может не приезжать лично, он может позвонить, эффект будет тот же… Ох, он приедет? Да-да, его приезду всегда рады.       Ведь иначе и быть не может?       То количество власти, которое есть у Стива в руках, является ужасающим и никому недоступным. Они могли бы убить его, нет, ладно, к чему ложь — они могли бы попытаться убить его, но и это не стало бы спасением, потому как свет его, как символа, привёл бы к революции в любом случае. Кто-то, вроде Фьюри или Пирса, смог бы, конечно, попытаться направить эту революции в нужное русло, у таких, как они, всегда было одно рукопожатие до качественной пропаганды и нужных людей, но…       Смерть Стива была бы подобна взрыву солнца. Ни один валяющийся в мешке из воздуха камень, не смог бы обуздать взрывную волну или покорить ее.       Поэтому Стив нужен был живым. К счастью, пока что проблем с ним не было. Да и разве же могли они быть, эти дурные проблемы? Для тех, кто никак не мог озаботиться наладкой водоочистительных станций и аконитовой водой, Стив, естественно, был занозой в заднице. Ещё — для тех, кто имел всякое разное, попрятанное по шкафам. Но Фьюри он подходил, а Пирсу даже нравился. Впрочем, что их, что любых других Стив явно держал за яйца.       Если бы стал баллотироваться, не зависимо от политической стратегии и партии, поддержка была бы абсолютной во всех штатах.       Это было просто частью работы. Такие вечера, такие миссии СТРАЙКа. В каждый из прошлых разов Брок, правда, присутствовал в главном зале тоже. Бродил по периметру, притворяясь кем угодно, — все равно на таких вечерах никто никогда не запоминал имена, — участвовал в каких-то пустых разговорах о налогах, сельском хозяйстве, инфляции и очередном заумном плане ФРС, который должен был вытащить экономику из задницы. Или же о Китае? Привычная, пустая политика, которая ни к чему не ведет. Случается одна война за ресурсы и территории, случается другая война за чистоту расы, а между ними все очень негодуют, говоря вновь да вновь — война ужасна и непозволительна.       Впрочем, те же, кто говорил об этом без умолку и чтил победу, новую войну и начинают. Иногда торговую. Иногда — настоящую. Круг замыкается.       Для людей эта игра оказывается удивительно захватывающей с начала времен. Но, живя среди них больше сотни лет, от мыслей об этом не существует толку. Да к тому же, хоть времена и не меняются, теперь человеческие головы поворачиваются в сторону волков — жизнь Брока состоит из попыток запутать следы на снегу. Да-да, им стоит ужесточить политику в отношении импорта из Китая, нет-нет, Китай им важный друг, да-да, либералы совсем распоясались, нет-нет, с консерваторов сейчас лучше бы сбить спесь, а то случится беда… В помещении с камерами оказывается тише, чем посреди главного зала. Под носом не остается ядреной смеси из мужских и женских парфюмов. Не приходится запоминать лица мельтешащих всюду официантов. Из-за его спины то и дело раздается обычный хруст — агент из другой группы огневой поддержки как-то умудряется пронести с собой чипсы. Брок не запоминает его имя. Мысленно благодарит мертвых богов, что дурень не пытается ввязаться с ним в пустой диалог.       Простая миссия, верно? Четыре часа, двадцать главных камер, Стив с Джеймсом уберутся отсюда где-то через два, а значит по прилету в Вашингтон у Брока будет ещё вся ночь на то, чтобы разморозить оленью тушу и, наконец, ее освежевать и выпотрошить. Поспать бы тоже надо, чтобы хоть немного прочистить дурную, заполненную паршивым чувством голову. А завтра ночью полнолуние. Опять выезд на охоту, называемую патрулем. Опять поиск волков да сбор трупов. В этот раз можно набрать поменьше, чтобы Фьюри и Стив увидели — он простой человек и на него, простого человека, терзания сердца очень влияют. Это его слабое место на самом деле. Он не так уж силен. И к следующему месяцу он, естественно, вернется в привычный ритм на десять-двенадцать волчьих трупов за полнолуние. А пока…       Им не обязательно знать.       Что Брок может весь Птичник зачистить, не моргнув волчьим глазом.       В должности его, конечно, никто не понижает. Стив выгоняет его сидеть за камерами, кривой палкой рисуя черту границы. Пока что она, эта черта, прозрачная и пустая, но пройдет неделя, или две, или три — граница станет жестче. Брок прожил со Стивом бок о бок пять лет, а еще слишком хорошо знает Джеймса — они его живым не выпустят. Он, к тому же, даже не извинился.       Перед камерами оказывается до необычайного скучно. Он наблюдает за перемещениями Джеймса то в один угол зала, то в другой. Смотрит, как кто-то вновь заводит разговор со Стивом. Какая-то дама в кроваво-алом платье в пол улыбается ему посреди диалога. Стив улыбается в ответ — но улыбка ненастоящая. У нее пустые глаза суровой гордости нации. Она будет вежлива, потому как нуждается в чистой репутации.       Она обратится оскалом, как только… Как много времени осталось на жизнь? Меньше года, верно? А Брок просто думает — смокинги сидят почти так же идеально, как и около пяти лет назад. У них было свидание тогда. Ремонт в квартире уже был закончен, прошла очередная миссия, выпали несколько дней выходных… Брок готовился две недели. Через Патрика нашел ресторан, через Патрика нашел какого-то повара из другого штата и через него же нашел себе смокинг. За последним ходили вместе. Удачно ещё так получилось: нужно было перевезти какую-то мразь из филиала ЩИТа в Нью-Йорке в Вашингтон для допроса. Стив сбросил это на СТРАЙК.       Перевозка прошла спокойно и тихо. СТРАЙК справился привычно идеально. Брок — приехал в Нью-Йорк с ними, а уехал с Патриком. Оформление документов, их подпись и перевозку курировал Джек, пока Патрик кайфовал, сидя на пуфике в каком-то дорогущем бутике и держа в руке бокал с шампанским. То и дело выходящий из примерочной Брок стал для него отличным развлечением. Оно могло бы стать ещё и приятным, но из примерочной Брок Патрика вытолкал, как только тот попытался туда запереться.       Его предлогом было вкусное шампанское, которое Брок просто обязан был попробовать.       Предлогом Брока была истина — Патрик отлично сможет это пережить. И отсутствие секса между ними, и запрет на подглядывание.       Патрик, естественно, не обиделся. Надул губы, выпросил у миловидной женщины-консультантки новый бокал шампанского, а еще с обворожительной улыбкой попросил ее подобрать для себя новый галстук. Нахер он ему сдался, Брок не знал. Но покупку оплатил.       Вероятно, тот галстук был очередной моральной компенсацией для Патрика — за потерю любви всей его жизни, как он любил выражаться временами. Это было бесстыдной ложью. Естественно.       А свидание вышло славным. Приглашение в ресторан определенно смутило и Стива, и даже пытавшегося отшутиться Джеймса. Они тоже купили себе смокинги. Ожидая их на улице, у припаркованного G-Wagen’а, Брок слышал, как они собираются и пытаются то ли торопиться, то ли успокоиться и перестать нервничать. Это было забавно даже. Если бы они тогда знали, что он слышит их… И Джеймса, который гуглит в какой руке держать нож. И Стива, который в четвертый раз завязывает галстук перед зеркалом, повторяя, будто мантру: все пройдет хорошо.       Это просто Брок.       Это просто свидание.       Щенки, что ещё тут скажешь… В быту они всегда были такими. Поэтому влюбиться оказалось не так уж сложно. Да и волчье нутро сыграло свою роль, мягкой лапой прикрыв ему глаза на правду — волчий палач и волчий охотник. Мечтал ли Брок о подобной жизни или хотя бы о такой паре? Он провел всю свою жизнь, тоскуя по луне да солнцу. И точно мог бы отказаться, познакомившись с ними, но ему слишком сильно хотелось узнать… Эта самая жизнь, в которой у него есть дом, будет ли она похожа на те затершиеся воспоминания из далекого детства?       Эта жизнь оказалась лучше. Он готовился к свиданию две недели. Арендовал ресторан. Пригласил повара из другого штата. Повар был их рода, волчьего. Привез с собой и продукты, и несколько волков персонала. Именно об этом ни Стив, ни Джеймс так и не узнали. Но забыть теперь уже было невозможно — то самое мгновение, растянувшееся на весь вечер.       Секунда, в которой открывается дверь подъезда.       Секунда, в которой Джеймс первым перешагивает порог.       Секунда, в которой следом за ним выходит и Стив.       Рослые, холеные, красивые до сумасшествия, а ещё улыбающиеся. Если бы они знали, что Брок слышит их сборы с улицы, он точно спросил бы, у кого хватило ловкости рук, чтобы завязать Джеймсу бабочку, потому что галстук Стива ему пришлось поправлять собственными руками ещё до того, как они сели в машину. Вряд ли дело было в отсутствии навыка. От Стива просто пахло волнением. И у него самую малость тряслись руки. В сравнении с Джеймсом, который за усмешкой и бравадой мог скрыть что угодно, у Стива в быту никогда не получалось прятаться так же хорошо.       Но волновались они оба. Естественно.       Броку, пожалуй, тоже стоило бы. Ну, волноваться. Тревожиться, трястись за всякие мелочи, а еще… Ему было спокойно. У него за спиной была половина века, которую он провел, встречая одну волчицу за другой. Вначале встречи были случайными. Чуть после, когда волчиц, от которых у него были щенки, набралось два десятка, новые искали его сами. Он был здоровым волком-альфой с хорошими генами, а ещё он был до сих пор жив, и это до сих пор тянулось из десятилетия в десятилетие. К моменту свидания со Стивом и Джеймсом в Броке просто не осталось необходимого количества робости. Она вся ушла оценивающим, пристальным взглядам тех волчиц, что теперь были его.       Достаточно ли он хорош собой, чтобы новый помет был красив? Достаточно ли он вынослив, быстр и умен? Чем от него пахнет, где он работает и принесет ли больше опасности, чем защиты? Не было такого волка, который не согласился бы обзавестись стаей, но, к удаче Брока, он знакомился лишь с теми волчицами, которые были в этом плане рассудительны и дотошны. В те времена, когда они не связывались с ним сами, конечно, он — знакомился.       Поэтому вся робость по случайности в нем закончилась. Вышла в тираж, вышла из производства и просто… Ему было спокойно. Тем вечером их первого свидания. Он готовился две недели, он купил смокинг, он устроил всё в лучшем виде. Ресторан и Стиву, и Джеймсу понравился. Они устроились за столиком у панорамного окна, вид на вечереющий Вашингтон был хорош, а ещё Брок сразу отошел к барной стойке — чтобы попросить вина и выдать пару-тройку последних указаний.       Естественно, он слышал, как, открыв меню, Джеймс прошептал:       — Похоже, Брок решил жить вечно… Не знаю, как много он уже успел отложить на свои похороны, но этим вечером здесь явно останется вся сумма.       Стив на него шикнул. Естественно. И ни одному из них точно не обязательно было знать, как много усилий потребовалось Броку, чтобы удержать лицо, и как официантка-волчица, подающая ему из-за стойки бутылку вина, на пару секунд надула щеки, чтобы сдержать смех. Весь оставшийся вечер от нее пахло весельем.       Так, будто бы она не узнала лицо самой гордости нации… Она знала. Она узнала, вероятно, их обоих. А ещё она чувствовала запах — Стив и Джеймс пахли Броком. Пока Брок пах и альфой, и тем самым дурнем, родившимся под звездой неудачника.       Когда дело касалось пары, волчьему роду не нужны были объяснения. Даже если этой парой был волчий палач. Или волчий охотник.       Меньше пяти лет прошло, да. А воспоминание было все таким же свежим. Тот вечер вышел славным. Они посидели, вкусно поели, поговорили о всяком. Рассказывая какие-то истории из своей выдуманной, человеческой жизни, Брок врал, не дрожа сердцем — каждая из подростковых историй была правдива, просто датировалась годами прошлого века.       В каждой из его подростковых историй самой большой ложью было присутствие родителей. Но его отца ведь звали Карл, верно? И Карл ему временами говорил…       Изначально простая миссия выходит предсказуемо простой. Стив с Джеймсом в своих смокингах выглядят почти так же хорошо, как в день их первого свидания. О том, что они собираются уезжать, Брока никто не предупреждает. В какой-то момент с доступных ему камер пропадают оба, через пять минут в комнату заглядывает Таузиг, и Брок уходит следом за ним. Другой агент разве что тоскливо машет рукой в их сторону, не оборачиваясь — чипсы в его пакете закончились еще часа два назад, а сидеть перед камерами ему до самого конца вечера. Сострадания к нему Брок не чувствует. Уходит прочь, довозит СТРАЙК до башни Старка, после сам же везет их до Вашингтона в джете. СТРАЙК негромко обсуждает какие-то бездарные слухи, привычно подслушанные в толпе богатеев. Брок притворяется, что держит штурвал, поставленный на автопилот, и просто думает — почти.       Смокинги сидят почти так же, как тогда.       Просто теперь ни Стив, ни Джеймс уже не улыбаются.       Ни сами по себе, ни тем более ему. Но ведь они будут в порядке, да? Их двое, они попугаи-неразлучники, они являются отлаженным механизмом, который действует в идеале собственной совокупности, и… Когда они убьют его — они ведь будут в порядке, так? И до того, как убьют — будут в порядке без него, верно? Когда мысль отвечает согласием, облегчение сплетается с болью. Когда мысль отвечает отказом, кроме боли не остается ничего. Из этой ловушки на самом деле нет выхода. Брок не сможет стать для них человеком, которого они могли бы любить. Никогда бы не смог. Он рождается волком, он является волком и его, грозного да шерстяного волка…       Его недостаточно для них. Если бы они знали то, что им знать не обязательно, они отрезали бы ему хвост, оторвали бы уши, а еще, наверное, выкололи бы глаза. И настоятельно предложили бы голосом Стива — сыграть в догонялки.       Будто он смог бы обидеть их? Ладно волчий род, пусть так, пусть и пропаганда, и этот новый уродливый мир, где волкам смерть в резервациях, к черту все это, но — именно сам Брок. Ему уже больше сотни. Он много где был и всякое пережил. Он может выглядеть грозным, но со своими волчицами и щенками всегда такой же ласковый, как и со СТРАЙКом. У него за спиной нет ни единого кровавого полнолуния. Его внутренний волк на самом деле очень мирный — он любит луну, солнце, а ещё погреть брюхо у костра или зажженного камина. И он волк. Вот кем он рождается, вот кто он есть. Он хищник, он дикий зверь, он умен, вынослив, быстр. Он умеет сторожить и беречь. Он знает, как любить волчьих щенков и как любить людей.       Стив с Джеймсом, они ведь и правда думают, что он смог бы обидеть их, да? Они ещё ничего не знают. Знать им вовсе не обязательно. Но паршивое чувство у Брока в груди живо и жить оно будет ещё очень долго — много дольше, чем он будет жив. Исток этого чувства ночует в тех землях, где Брока вышвыривают за порог, как щенка, а свои дни проводит среди мыслей о том, что его недостаточно.       Брок был для них двоих хорошим человеком, Брок стал их любимым человеком.       Брок никогда не смог бы стать для них любимым волком, потому что волков они ненавидели.       Самое страшное, что было в этом чувстве, было простым продолжением мысли — Брок бы мог постараться. Ну, стать для них хорошим волком. Он мог бы предложить им союз, он мог бы биться на их стороне, он мог бы за них продать весь волчий мир, как было в той песне… Естественно, Брок никогда бы не сделал этого. У него было больше сотни волчиц. И почти две сотни щенков. За любую попытку отречься от волчьего рода ради пары, клыки волчиц перегрызли бы ему глотку раньше, чем он успел бы обратиться.       Вот поэтому Джаред был беспросветно глуп. Как и вся его паршивая стая.       До Вашингтона долетают быстро. Стоит опустить трапу джета, как подошедший Джек уже говорит из-за его плеча: Брока вызывает к себе начальство. Не то, которое сидит выше всех, типа Фьюри или Пирса. Но то, которое держит всю гордую нацию за яйца. Голос Джека звучит, конечно же, твердо и сухо, но, проходя мимо него, Брок чувствует, как Джек провожает его взглядом. Не ему бы бояться, но — у него волчица-жена и волчица-дочь. Если что-то начнется, защищать они обе скорее всего будут именно его, потому что, ну…       Волчицы. Не родился ещё такой мужчина, человеческого рода или волчьего, который был бы им ровней.       И это было ровно той причиной, по которой у Брока никогда не получилось бы продать мир, как в той самой песне. Его удел теперь был прост: меньше года на жизнь и торги под конец. Если торговля пойдет через жопу, то Стива и Джеймса придется убирать лично. Пока они живы, у них слишком много власти и спрятаться от них не получится. Когда Стив будет мертв, у него власть, конечно, останется, но вся шумиха, которая поднимется с его смертью, позволит спрятаться за своей спиной. А быть в бегах давно уже не ново. Брок в бегах буквально живет.       Все, на что ему остается рассчитывать, что Стиву с Джеймсом хватит его шкуры.       Тогда стая останется жива. Вероятно, волчицы выберут в качестве нового альфы Патрика. Спать с ним кто-то будет вряд ли, у него не кровь, а мешанина, но координатор из него получится хороший — он умен и с техникой ладит. Со всем остальным волчицы справятся и сами. Так же, как и сейчас справляются. Так же, как и всегда, впрочем.       До кабинета начальства — как Джек называет Стива вместо того, чтобы произнести имя, — СТРАЙК Брока не сопровождает. Вроде и разбредаются кто куда. Но сердцебиение Мэй встречает Брока на их этаже Птичника, а из раздевалки слышатся голоса Таузига и Родригеса. Джек, скорее всего, ждёт на парковке. Это ведь была простая миссия? Верить в то, что ничего не случится сейчас или завтра, уже не получается. Брок держит лицо. Держит осанку. И порог чужого кабинет переступает без предупреждающего стука в дверь.       Как будто ничего не меняется? Отнюдь не мир. Но всё личное — его больше не существует. В кабинете Стива, прямоугольном, с панорамными окнами за спинкой кресла и дверью в личную ванную справа от входа, да-да, в этом самом кабинете для Брока не оказывается ни одной улыбки. Стив сидит за столом, задумчиво поводит носом над собственными записями, а ещё покручивает в пальцах ручку. Джеймс вальяжно покачивает головой, рассевшись на диване, стоящем у левой стены.       Он просто ждет, когда они поедут домой.       Пока Брок думает — всё ещё в смокингах. Их джет прилетел минут на пятнадцать раньше, но никто решил не переодеваться. Рослые, холеные, красивые до сумасшествия, а ещё… Больше не его. Они уже расстались. Вот и всё, вот и всё, вот и всё.       — Я подал прошение на перевод тебя и твоих людей. Оно будет рассмотрено в течение двух недель.       Стив начинает говорить миг в миг, как Брок останавливается в двух шагах перед его столом. Глаз не поднимает, между делом записывает ещё пару слов. Брок на эти слова не смотрит. Это может быт отчет, или заметки, или новый план о том, как выкурить из домов и загнать в резервации всех волков, которые до сих пор на свободе — Брок смотрит Стиву в лицо. Слышит, как Джеймс покачивает головой. Слышит, как в ушах двоится мерное, спокойное сердцебиение.       В кабинете Стива пахнете ими с Джеймсом, но от них больше не пахнет Броком. Не подкрепленный сцепкой или укусом волчий запах никогда не задерживается навечно. А запаха после прикосновений и секса всегда хватает от силы дня на два. Джо приходит к их порогу несколько дней назад. Запах Брока пропадает с кожи его пары. И к неожиданному, столь острому пониманию нюх улавливает — запах личной боли стал не таким концентрированным. В процентном соотношении злостью теперь пахнет сильнее.       Голос Стива на вкус, как рот переполненный сталью, когда он добавляет:       — Если ты хочешь ускорить процесс, можешь обратиться в канцелярию сам. Уверен, Тина будет рада твоему приходу.       Он все еще называет отдел отчетов и бухгалтерии канцелярией. Совсем привычный, родной Стив. И где-то с боку многозначительно хмыкает Джеймс — слишком обыденно и знакомо. Брок бы хотел не слышать слова и не видеть контекста, но так уже не получится. Они расстались. И он говорит:       — Ох, то есть теперь так… — в голосе сам собой появляется родной его характеру гонор. Интонация дрожит сарказмом и оскорбленностью. По их мнению, раз он изменил однажды, значит успел перетрахать половину Птичника или по крайней мере собирался сделать это. Но — он им не изменял. Врал много. Врал часто. Он просто очень хотел жить, только это желание предсказуемо оказалось несовместимым с тем, чтобы возвратиться, наконец, домой. Сжав зубы, Брок склоняет голову к плечу. И говорит: — По-твоему, я…       Ему не нужна эта война. Ему не нужна эта склока, ругань, конфликт или драка. Он жаждет — быть живым. Но изнутри жалит, уязвляет почти болезненно. На секунду ослепнув от этой острой боли, Брок забывает, что ему нечем оправдываться и нельзя ни в чем признаваться. Стив с легкостью приходит ему на помощь, даже не осознавая этого, когда отсекает:       — Это всё, Рамлоу, — его взгляд не вскидывается резко. Медленно поднимается голова. Медленно поднимаются глаза. И где-то сбоку Джеймс уже подается туловищем вперёд, упирается локтями в колени. Он готов напасть по команде и даже без. И он нападет — априори. Сам ведь так сказал, верно? Ещё хоть одна оплошность, допущенная Броком, и тогда… У Стива пустой, холодный взгляд. Он не состоит из ненависти, потому что ненавистью является. Отложив ручку на стол с педантичной, стальной неспешностью, Стив говорит: — Вы свободны.       Вечерние смокинги на них обоих сидят почти так же идеально, как тогда. Просто теперь они не улыбаются. И Брока-человека не любят. Они его, пожалуй, ненавидят теперь так же сильно, как могли бы ненавидеть Брока-волка. Впрочем — ещё будут. Броку жить меньше года. Он рождается под звездой неудачника. Где-нибудь да точно накосячит. И забавно даже, но ведь его волчицам его хватает. Да-да, им его достаточно. Они приходят к нему за сильными, здоровыми щенками и помощью по необходимости. Расчетливые, взрослые и обстоятельные, они знакомятся с ним, выбирают его, будто породистого коня или качественную, дорогую машину. В первое время относятся с осторожностью, но после, узнав его ближе — да, им становится его достаточно. Волчьей заботы, которая у него есть, волчьей ласки, поддержки, защиты и… Для них он становится таким же хорошим альфой, как и для своих щенков.       Забавно, но… Ни здесь, ни в любом другом мире Стиву и Джеймсу этого не хватило бы. Броку хотелось бы верить, что, встретив всемогущую ведьму, он не стал бы глупить и просить себе человеческую суть, но здесь и сейчас у Стива был пустой, стальной взгляд, а от Джеймса пахло готовностью напасть. В истории, как и в литературе, точно были сотни тех, кто успел загадать этой метафорической ведьме свое, пагубное, и после об этом сильно пожалел.       Если бы, если бы, если бы Броку выпала такая возможность — он стал бы одним из них, одним из пожалевших.       Но реальность была проста: рожденный волком должен был волком умереть.       Брок сказал:       — А что если я не хочу уходить? — дерзко, нахраписто и глядя Стиву прямо в глаза. Он ничего не сделал. Он никому не изменял. И ладно, хорошо, он не мог признаться в этом, он не мог сказать ничего, но — что значило бросить Стива и Джеймса без своей защиты? Они были ему парой. А ещё однажды, больше пяти лет назад, он выбрал узнать их, познакомиться с ними, и после случайно их полюбил.       Он не хотел — уходить.       А Стив даже не вздрагивает. Выражение его лица не меняется. Он здесь власть. Он ненавидит Брока и мог бы с легкостью убить его прямо сейчас, а трупы СТРАЙКа спрятал бы Джеймс. Но — Стив был добр настолько, что Брок все еще был жив.       И Стив сказал:       — В таком случае я напишу ещё одно прошение. Уверен, Фьюри не откажет мне в просьбе командировать вас и ваших людей в Канадскую резервацию, севернее Нунавута, — ну, точно. Канадская резервация. Агенты ЩИТа там обычно не шарились, это была зона военных. Но временами особенно выделившихся неудачников туда ссылали безвозвратно. В документах, конечно, было написано: командировка до такого-то числа. Но — до такого-то числа никто обычно не доживал. Волчий род, запертый в резервациях, был тих и повергнут. Человеческий род, резервации стерегущий, был жесток и не любил новичков. В особенности — из ЩИТа. А Брок бы, пожалуй, посмотрел на это. Как его, командированного, в Канадской примут за своего и как он начнет собирать восстание… Стив, вероятно, будет в ахуе. Забавно получится. Или же будет забавно ровно до момента — пока Кейли не придет по голову Брока за то, что он случайно затащил Джека вместе с собой. Брок молчит. Смотрит Стиву в глаза, жестко поджав губы. И Стив, помедлив секунд десять, спрашивает: — Хотите добавить что-то ещё?       Интонация его голоса не меняется. Но запах вздрагивает то ли ожиданием, то ли надеждой. Смогут ли они вдвоем с Джеймсом справиться без него, вопрос, конечно, больной, но много больнее тот, что звучит в мыслях Брока констатацией сейчас — Стив пахнет так, будто и он, и Джеймс все еще согласны попытаться принять его назад.       Если только он скажет.       Если только он объяснит, извинится, признается и пообещает, что никогда, никогда, никогда… Брок не может. Как только начнет говорить об измене, его сердце дернется, потому что это ложь. Стив с Джеймсом услышат. И все покатится к чертям. Но у него ведь есть ещё меньше года на жизнь, да? И он говорит:       — Никак нет.       На пятках разворачивается быстро, чтобы не видеть, как у Стива дергается взгляд. Из кабинета выходит, не оборачиваясь. Дверью не хлопает. Только думает, думает, думает — вечерние смокинги сидят почти так же идеально, как и тогда, меньше пяти лет назад.       У них тогда было первое свидание. Брок готовился две недели. Ему помогал Патрик. В тот вечер ему и правда случайно показалось, что это счастье никогда не закончится.       А Стив с Джеймсом — улыбались.