До Луны и до Солнца

Дом — это место, в которое я всегда прихожу после школы.

Мандарин, 11

~~~       — Что скажешь теперь, молчун?       Они ловят его до выхода из кабинета Стива. Джеймс бесшумно, яростно кидается со спины, скручивает, но так и не бьет. Вместо этого вкалывает ему что-то… Аконит, яд или запрет на свободное перемещение?       Это запрет на свободу. Ни больше, ни меньше. У них глаза-червоточины. У обоих. Пустые, безжалостные и замёрзшие в предвкушении веселья, вот какие это глаза. Они разного цвета, ну, у Стива и Джеймса, но их цвет теряет собственное значение. Это червоточина. Это пропасть. Это безбрежное, холодное и мертвое космическое пространство.       Будучи заточенным в городе, что брошен человеческим родом на камне, что находится в пакете из воздуха, Брок никогда не смог бы пасть на самое дно мертвого космоса.       И он падает все равно.       Физика съебывает. Высчитывать ничего больше не придется, потому что высчитать не получится. Ошейник ему подбирают в общем-то такой же древний, как и он сам. Такие были ещё в австрийском концлагере. Обод из толстого металла, постоянно сдавливающий волчью глотку, и очень хитрый механизм — стоило обратиться из волчьей шкуры в человеческую кожу единожды, как ошейник сужался вдвое. Назад пути уже не было. Ни у кого из истощенных, ослабленных заключением волков не оказывалось в руках достаточно сил, чтобы разорвать металл. А механизм, увеличивающий диаметр, находился внутри. Добраться до него, не сняв ошейник, было невозможно.       Некоторые смельчаки пробовали вновь обратиться в волчью форму, чтобы сломать металл обращением.       Крепкий металл переламывал им шеи каждый раз.       А если они, вляпавшиеся в человеческую форму, не успевали спрятаться или случайно убиться новым обращением, их просто отстреливали надзиратели.       Стоило бы удивиться, что у Стива в закромах вещей была такая реликвия, но удивляться было нечему. Они ловят его. Джеймс вкалывает ему аконит, или яд, или запрет на свободное перемещение, и Брок обращается, пока дрыхнет. Пробуждение существует вне времени суток, но все еще посреди системы, принадлежащей солнцу или Солнцу. Он приходит в себя среди запаха Майка. Малый щенок смердит страхом и светит глазами так, как не положено. Малый металлический ошейник, что старше его на десятки лет, почти лежит у него на плечах.       Если Майк решит обратится, ошейник окажется достаточно мал, чтобы сломать ему шею.       И Джеймс говорит…       — Ох, ты же не можешь говорить, да? Совсем забыл, что ты — паскудный пес.       Где они? Много лучший вопрос — где находится Джо; но, впрочем, он является пустым. Либо волчица заперта, либо мертва. Вероятно, Стив с Джеймсом всё знают еще до того, как они вылетают в Нью-Йорк ради необычайно простой миссии. Они точно знают всё до того, как Брок приходит к Стиву в кабинет. И всё равно ведь в какой-то миг от Стива пахнет то ли ожиданием, то ли надеждой. О чем они говорят тогда, посреди его кабинета? Вспомнить не получается. Брок приходит в себя от ощущения грызливой мигрени, пытающейся выесть ему мозги.       Брок приходит в себя.       Вдыхает.       И просто кидается вперёд.       До или уже после того, как Джеймс говорит? Он скорее разевает свою обнаглевшую, человеческую пасть. У Брока голова болит так, что перед глазами все сливается в дымчатую пелену с одной-единственной центральной точкой — это Майк. Ему семь с половиной. Он выглядит на три человеческих. Но на самом деле ему три волчьих. Зареванный и смердящий животным ужасом, он стоит на месте, пока Джеймс держит его за плечо. Брок кидается вперёд, потому что инстинкт всегда стоял и всегда будет стоять выше любой рассудительности, потому что это его щенок, потому что от Джеймса пасет злобным хохотом, а его глаза — это две червоточины.       В них нет ни следа того человека, с которым Брок выбирает познакомиться и в которого влюбляется.       Резкий бросок тела вперёд становится воплощением безнадеги. Широкий обод металлического ошейника бьет его в глотку, как только за спиной со звоном натягивается цепь. Брок отлетает назад, потому что физика ещё жива здесь, но, впрочем — потому что мертва глобально. На этом мертвом космическом дне нет выживания. Здесь есть лишь смерть, и у нее есть условия.       Джеймс заходится хохотом и даже голову запрокидывает, точно слыша, как Брок врезается хребтом в высокий металлический столб, подпирающий крышу склада.       Хребет не ломается. Столб — это подпорка потолка. Она крепкая. Рывок цепи не ломает шею, но, кажется, смещается пара костей. Его волчья пасть закашливается кровью и дышать становится сложнее. Но не так сложно, как видеть — Джеймс склоняется к Майку, и тот заходится дрожью. Джеймс говорит так мягко, что сдохнуть на месте ощущается недоступной привилегией:       — А ты чего не смеешься, малой? Весело же…       Это склад. Распознать местоположение через запах не получается. Весь воздух смердит малым, волчьим ужасом и злобным, человеческим хохотом. Брок поднимается на лапы вновь, ведет мутным, туманным взглядом по сторонам, но сам же морщится от потолочного света. Он яркий до боли. Попытка прокашлять волчьей пастью смещенные в глотке кости приносит агонию. Они ловят его, ловят его, ловят его… Это не аконит. То, что Джеймс вкалывает ему, это не аконит, потому что от аконита никогда не бывает такой мигрени. Даже от конской, смертельной дозы не бывает.       От аконита кровь горит. И тело будто сгорает заживо изнутри.       Значит яд. Новая выдумка Старка? Чья это была идея? Какая мразота, какая ублюдская человеческая тварь выдумала это, а?! Это склад. С рядами стеллажей, бегущими до дальней стены справа. И с высокими, широкими дверьми слева. Двери совсем близко. Рядом с ними какие-то столы, а ещё — Стив. Он оборачивается за мгновения до того, как Брок находит его мутным взглядом. Он говорит:       — Не пугай ребенка, Бакс.       Знакомая, полюбовная кличка звучит обычно. Брок слышал ее тысячи раз за те пять лет, пока они были вместе. Но — они расстались. А теперь — они поймали его. Где Джо? Ее здесь нет. Даже если ее труп валяется в дальнем углу, Брок не чувствует ни единого запаха, кроме смрада ужаса Майка. До его больного, пожираемого мигренью слуха доносится сдавленный, дрожащий всхлип, в котором звучит выстраданный смешок.       Майк пытается рассмеяться изо всех сил, но у него не получается. Ведь если они сказали смеяться, значит надо, верно? Ведь если следовать, следовать, следовать их указаниям, то однажды наступит день… Свобода является абсолютной концепцией, и сейчас она абсолютно недоступно. Живым с этого склада не выберется никто, потому что они двое Брока уже не выпустят.       У них глаза-червоточины.       От них больше не пахнет ни луной, ни солнцем.       Все то, что Брок любил на протяжении всей своей жизни, испаряется, будто никогда и не было. А Стив подходит. Неспешным шагом власти, неторопливыми движениями правления и верховенства, он подбирается достаточно близко, чтобы итог был единственным — Брок кидается на него с той же резвой, волчьей яростью, что и в прошлый раз. У Стива в руке шприц с неведомой, точно смертельной херью. Звенит цепь. У Стива в лице нет ничего, кроме ровной, холодной ярости. В волчьей форме Брок может дотянуться до его диафрагмы, не вставая на задние лапы, но он встает, но он же рычит, и дергается снова, и снова, и опять.       Из цепи музыкальный инструмент так себе.       Стив стоит в шаге от той границы, до которой Брок может дотянуться.       Они ловят его на парковке Птичника. Он едет на лифте. Джеймс оказывается на крыше лифта, спускаясь следом по шахте. Джеймс выбивает квадратную дверцу в крыше и спрыгивает внутрь кабины за секунды до того, как двери подземного этажа парковки открываются. Драка оказывается до унизительного быстрой: отвлекшись на Джеймса, Брок упускает миг, в котором Стив, вломившийся в лифт со спины, вкалывает ему что-то. Аконит, яд или запрет на свободное перемещение? Это не аконит. Это же не является запретом, потому что это конец, потому что им не интересна величина его стаи, потому что им плевать, что он может им отдать и как будет торговаться, потому что — у них глаза-червоточины. И они такие же пустые, как мертвое космическое дно.       Но у космоса нет дна. Лишь свободное падение.       — Перестань заниматься глупостями, Брок. Все равно не дотянешься.       Да, точно. Волчий вой. Ни до Луны, ни до Солнца… А у Стива холодный, нравоучительный голос. Он хладнокровный палач. Ему плевать, и Брок не будет ни последним, ни первым. Волки должны быть мертвы, а Броку удается их провести… Вот о чем нашептывают глаза-червоточины — ему удается их провести, и все должны знать, что это непозволительно. Волчий страх должен быть таким же абсолютным, какой когда-то была концепция свободы. Ее больше нет. Джо здесь нет тоже.       Только зареванный, воняющий ужасом Майк, и у него светятся глаза. Он вот-вот обратится. Металлический обод захлопнувшейся ловушки ошейника выломает ему шею.       А Стив говорит:       — Видишь это?       Он показывает Броку шприц. Внутри него прозрачная жидкость. Это все-таки был не аконит, пускай это стало понятно ещё по пробуждении — от аконита не бывает мигрени. От аконита вскипает волчья кровь. Брок замечает шприц, но прочь так и не шарахается. Будто обезумевший пес, каждым новым движением, каждый рывком он пытается дотянуться до Стива, чтобы просто сгрызть его заживо. Волчья слюна попадает Стиву на грудь капитанского костюма. Он морщится презрительно.       Он говорит:       — Либо бы будешь послушным, либо я вкалываю это Майку.       Он говорит:       — Майк сдохнет меньше чем за минуту, Брок.       Он говорит:       — Ты ведь не хочешь играть со мной в эту игру, правда?       А после отступает на шаг назад. Майк пытается дернуться у Джеймса под рукой, и, даже сквозь весь лязг натянувшейся цепи, Брок слышит, как под металлическими пальцами хрустит детская плечевая кость. Детское безмолвное рыдание обращается тихим, больным скулежом.       Где Джо? Ее нет. Здесь или всюду. Где бы это самое здесь ни было — Джо нет. Брок не пытается оглянуться вновь так же, как опасть на лапы. Ему нужно рвануть вперед, ему нужно дернуться ещё раз, но он знает эти ошейники. А верит — не в мертвых богов. Лишь в то, что цепь порвется, потому что ни в Стива, ни в Джеймса верить не приходится. И раньше-то не верилось. Стоило бы даже спросить с себя, на что он рассчитывал, но это не являлось ценным теперь.       Вопросы.       Или ответы.       Майк остается стоять на месте. Он смотрит только на Брока, пока его тихий, больной скулеж обращается беззвучными движениями губ, повторяющими имя. Джеймс держит его крепко. Из этого склада никто живым уже не выйдет. От каждого нового рывка волчьего тела дышать становится лишь тяжелее — ошейник, дергаемый цепью, стачивает Броку кожу на глотке, минуя любую шерсть. Вместе с волчьей слюной на капитанский костюм Стива попадает выхаркиваемая Броком кровь.       Все дело ведь было в любви? Все дело ведь было в том, что его, волка, не было достаточно? Им нужен был человек, потому что человеческий род был наделен привилегиями — калечить, растлять, завоевывать, насиловать и убивать.       На второе плечо Майка опускает ладонь Стива. Он говорит, глядя лишь Броку в глаза:       — Сидеть.       Они ловят его у входной двери его дома. Брок решает сделать круг по Вашингтону на обратном пути из Птичника, приезжает, бросает мотоцикл на газоне. Стив встречает его с другой стороны от порога, отвлекая на себя, пока Джеймс кидается со спины. Это был не аконит. То, что они вкололи ему, это был яд. Настоящий волчий яд.       Настолько же концентрированный, какой была волчья пара в виде двух человек — палача и охотника.       Потянувшись рукой со шприцем к шее Майка, Стив говорит:       — Мне повторить дважды?       Мыслить не получается. Здравости не существует. Рассудительность мертва так же, как и Джо. Они находят ее, они приходят за ней, они забирают Майка, а после отлавливают Брока. Они всё знают еще до полета в Нью-Йорк. И теперь их глаза-червоточины смотрят с назидательной насмешкой — Брок дурил им головы больше пяти лет, но это никому не позволено. Им плевать на величину его стаи. Им плевать на торговлю. Они убьют его здесь, но все-таки — живым отсюда не выйдет уже никто.       И все равно Брок отшатывается. Слушаться? Он будет — ровно до момента, пока кто-нибудь из них не подойдет ближе. А после он кинется, он сорвет гребаную цепь, он пожертвует глоткой и все равно убьет их, даже захлебываясь собственной кровью.       Ровно как и сейчас. Дышать слишком тяжело. От ширины внутренних полостей горла остается половина, и она же наполовину заполнена кровью. Кажется, у него открытое кровотечение. Он отступает. Садится на задние лапы, пытаясь отдышаться и мотая грузной, ревущей головой. Именно это движение приносит лишь новый виток мигрени.       А следом звучит смешок Джеймса.       И Стив говорит с таким тяжким, разочарованным вздохом:       — Идиот.       Шприц выпадает из его руки. Брок не видит, как он разбивается о бетонный пол. Только звук слышит. Звон, а ещё шорох, с которым Стив быстро вытаскивает пистолет из кобуры на бедре. С предохранителя не снимает, потому что подготовился заранее.       Эхо выстрела становится оглушительным настолько же, насколько кривящиеся в отвращении губы Джеймса, когда детская кровь и мозговая жидкость попадают на его предплечье.       На подогнувшихся ногах мертвый Майк падает замертво.       Его взгляд стекленеет до того, как голова ударяется об пол, но Брок не смотрит. Он кидается вперёд, цепляет передней лапой цепь по пути и срывает ее на новом же шаге. Обернувшийся к Стиву Джеймс не успевает пожаловаться, что Стив испачкал его паршивой волчьей кровью. Секунда длится вечность. Стив только-только переводит прицел в сторону Брока, но — он волчьего рода. Он вынослив, силён, быстр, а ещё он может быть безжалостен много больше, чем любые люди.       Ему просто это не нужно. Он волчьего рода.       Времена просто меняются. Вот он выходит прочь из кабинета Стива, а они ловят его ещё до порога, они ловят его в лифте, спустившемся на парковку, они ловят его на входе в его дом и… Его волчица мертва. Его щенок мертв. Глаза его пары — червоточины. Он таранит Стива, пробивая весом собственного тела его грудину до того, как Стив вновь нажимает на курок, а после резким рывком просыпается. Первое же движение руки тянется в сторону по поверхности постели. Первый же взгляд смотрит вперёд, пока вдох сообщает — их здесь нет. Ими здесь не пахнет. Брок в своем доме. На втором этаже. Это спальня. Он выходит из кабинета Стива, он бежит прочь оттуда, смиряясь с тем, что через две недели СТРАЙК вновь будет сам по себе, а ещё он правда делает петлю по окружной, чтобы сбить отсутствующий хвост. Он ужинает, решив не заниматься олениной сегодня. Почему-то разговор со Стивом приносит с собой вес непосильной, больной тяжести. Они и правда все ещё ждут его объяснений? Они и правда все ещё согласны хотя бы попытаться принять его назад?       Их здесь нет. В доме Брока ими не пахнет. И спальня пуста.       И Майк жив. Так же, как и Джо.       Пока что жив.       Медленно, тяжело вдохнув, чтобы только успокоить собственное сердцебиение, Брок переворачивается на спину. А после садится. Глаза не закрывает ни на секунду. Он оглядывает спальню вновь, поднимается на ноги, выглядывая в окно. Там пусто. Предрассветная тьма молчит. А волк в его груди задыхается так, будто бы… Что именно является сном? То, что он видит сейчас, или же то, что видел миг назад? Стянув белье прочь, Брок открывает окно, забирается на подоконник. Он обращается в прыжке.       Внутренний волк приказывает бежать, и драться, и разрывать в клочья — даже ту плоть, что была когда-то чрезвычайно любима.       Она любима до сих пор. Вильнув резким, адреналиновым движением за угол дома, Брок уносится в сторону леса. Внутренний волк приказывает бежать из горящего леса, но сбежать не получится.       Почти завершенный диск луны, висящий на небосводе, этой ночью именует сознание Брока горящим лесом. Этот лес смердит больным, обезумевшим ужасом. И Брок бежит прочь, надеясь хотя бы на то, что сможет проветриться.       Но вовсе не веря в то, что однажды и правда перестанет — бояться.