До Луны и до Солнца

Дом — то место, где живут любимые люди, куда можно прийти всегда, при любых обстоятельствах. С возрастом ты понимаешь, что у тебя два таких дома: отчий дом, где ты родился, и твоя семья. Но не у всех, конечно, так бывает…

Наталия, 43

~~~       Это просто ночной кошмар.       Ему снятся такие временами. Точнее — снились. В первые десять лет, как ему пришлось бежать из дома, и в первые пару лет совместной жизни со Стивом и Джеймсом. Эти кошмары были уродливыми всегда. Ужасающие, оскаленные и окровавленные, они приходили в преддверии полнолуний и рассказывали.       Кто он, самый великий волчий страх?       И как же, как же, как же он выглядит?       В щенячьи годы им были мертвые Волк и Волчица. Умирали у него на глазах или приходили за ним, мертвые и подранные, чтобы забрать его с собой. Те времена, когда подобные кошмарные сны были живы, остались так далеко за его спиной, что Брок и не вспоминал о них сотню лет. До момента, пока не переехал в свой новый дом.       Тогда тоже близилось полнолуние. Они вместе, втроем, уже закончили ремонт. Пару раз в неделю просыпались в ночи из-за отсутствия Джеймса в постели, пытались разобраться, как ужиться друг с другом в быту, а ещё просто присматривались друг к другу… При всей привычной тяжести работы и в присутствии Джеймса, за которым в стенах квартиры нужен был глаз да глаз, это были хорошие времена. Не хуже, не лучше, чем все полные пять лет. Брок учился притворяться и лгать, Брок учился быть человеком в самом полном смысле этого слова, а ещё привыкал тоже — не к Стиву с Джеймсом, правда.       Он привыкал бояться и продолжать жить.       Он привыкал продолжать жить и чувствовать страх.       Это на самом деле было не столь сложно. У него за плечами были десятилетия бок о бок с людьми и людским миром, который ничуть не менялся. Всё та же злоба, такая же, как и всегда, жестокость… Волчье тяготение к завершенному лунному диску было известным фактом с испокон веков, но Броку жаловаться было не на что. Его волк был в порядке. У него со своим волком были хорошие отношения дружбы, понимания и общего на двоих смирения с банальным фактом — такая им выпала жизнь. Им в пару достались палач да охотник. И они выбрали согласиться.       Та ночь получилась злой. Вернулись из Птичника как обычно. Через пару дней планировалась новая миссия, куда-то на восток Евразии. Все дни перед ней были заняты подготовкой и сбором информации. Сейчас вспомнить, о чем была та миссия, было почти невозможно — много ярче помнилась ночь. Ему приснилось тогда, что они всё поняли. Да-да, они оба, и Стив, и Джеймс, заметили что-то, увидели что-то и всё поняли.       Ну, что Брок был волчьего рода.       Майка в том сне не было. Джо — тоже. Они расстреляли его дротиками с аконитом на входе в кабинет Стива. Зачем тот вызвал Брока? Это точно было что-то хорошее. Предложение заказать доставку на ужин, или, быть может, предложение о том, чтобы съездить куда-нибудь в отпуск после новой миссии… Они слишком умаялись с ремонтом, да и последние рабочие месяцы выдались тяжкими. Да-да, кажется, Стив с Джеймсом хотели обсудить с ним отпуск — общий, совместный и тихий. Где-нибудь на западном побережье, например? Джеймсу всегда нравилось солнце и летнее тепло. У Стива предпочтений особо не было. Сам Брок за ними в отпуск поехал бы и в адово пекло, но им об этом знать было не обязательно.       Доза аконита оказалась почему-то убойной. При том, что Брок сидел на нем даже крепче, чем любые забористые наркоманы, при том, что дротиков было от силы пять… Он так и не понял, что это сон, пока не проснулся рывком в общей постели. Они накачали его аконитом, добились обращения, а после Стив снял с пояса гарроту. Даже если бы не снял, Брок не стал бы с ними драться. Но они хотели этого. В том кошмаре или же в каждом новом — у них всегда были мертвые, пустые глаза-червоточины.       От любого сравнения этих глаз с теми, теплыми и смешливыми, которые Брок видел в стенах квартиры, внутренний волк заходился отупевшим от боли воем.       Пустота чужих глаз травила его лучше аконита, лучше любого яда и даже лучше смерти. Он обратился тогда, во сне. А после, выбив дверь чужого кабинета, побежал. Единственная мысль, которая существовала в застенках сознания, была проста — уйти прочь как можно скорее, чтобы просто не видеть их такими.       Жестокие, холодные и пустые.       В его кошмарах они никогда не пахли ни луной, ни солнцем.       Джеймс выстрелил ему в спину прицельно. Бежать следом не стал, просто вышел в коридор, за порог кабинета Стива, и навёл курок. Брок всегда нужен был им живым, потому что он провел их, он обдурил их, но никто и никогда — не имел права на подобное.       И весь волчий мир должен был знать — свое место перед носком человеческого сапога.       Пуля пробила хребет. Какими бы выносливыми и сильными ни были волки, у них никогда не было этой, поистине божественной, неуязвимости. А Джеймс был хорошим стрелком. О да, для охотника, лучшего охотника ГИДРы, он был отличным стрелком, и его пуля пробила Броку хребет чуть ниже половины спины. Бежать и дальше было невозможно. Задние лапы отказали мгновенно, позвоночный столб протянулся электрическим разрядом боли, будто высоковольтный провод. По инерции бега Брок полетел по полу кубарем. Врезался в дальнюю стену, на другом конца коридора. Он слышал, как Джеймс сказал: каждый раз одно и то же.       Ну, вот куда они бегут, а?       Им же некуда, некуда, некуда — бежать.       Не глобально, правда. Да-да, глобально у них целый земной шар, но, когда приходит лучший охотник ГИДРы, бежать им больше некуда.       Ужасный сон. Ужасные, кошмарные сны. В том, самом первом, Брок не стал биться. Да и в последующих тоже… В тех снах не было ни Майка, ни Джо, ни любых других членов его стаи. Защищать было некого. Он сам просто пытался уйти или сбежать. В самом первом сне — пытался ползти. Джеймс все-таки выстрелил метко. Задние лапы отказали. Но передние ещё двигались, передние ещё были живы. Он все равно случайно обоссался. И, пытаясь ползти дальше по коридору, без направления и без цели, слышал — неспешно наступая со спины, Стив с Джеймсом обсуждали будущий отпуск. Они выбирали между Европой и теплыми азиатскими странами. Джеймс, конечно, был за Азию, потому что хотел обожраться инжиром. Брок так и не сказал ему, что в Испании инжир тоже есть.       Он там очень и очень вкусный.       На поводок взяли быстро. Надели ошейник и намордник. Второй оказался тесным, потому что был собачьим. Брок просто не сопротивлялся. Они ведь уже встречались тогда, верно? В реальности, да. Они встречались, и его волчицы уже знали об этом, и Патрик знал, и уже тогда расчет был прост — если что-то начнется, Брок убьет их обоих сам. Среди кошмарных снов у него, правда, так и не вышло расхрабриться на это ни единожды.       Они протащили его по коридорам Птичника. Прямо так. С отмершими задними лапами и ещё двигающимися передними. Это было бы унизительно, но боль была настолько ужасающей, что чувствовать сердцем почти не получалось. В начале каждого нового этажа Джеймс стрелял ему по задним лапам, вновь и вновь удивляясь — волк ведь, а совсем ничего не чувствует.       Разве же не они — самые грозные хищники?       Разве же не они — защитники леса?       Брок — просто бесхребетная бездарность. Потому что не может защитить даже себя самого.       К моменту, когда вернулись на этаж с кабинетом Стива, пол лифта был покрыт разводами крови так же, как коридоры нескольких этажей. Брок должен был вот-вот отрубиться от кровопотери, но раньше, чем это случилось, они затащили его в тренировочный зал. Весь СТРАЙК был там. И Стив сказал: раз уж произошла такая ситуация, то будет устроена проверка.       Последним, что Брок увидел, прежде чем проснулся, было побелевшее лицо Джека. И такая яркая мысль, заметавшаяся в клетке его глаз — волчица-жена и волчица-дочь. За ними придет волчий охотник. А после их убьет волчий палач. И на всей планете не найдется никого, кто сможет запретить им учинить их человеческую жестокость…       Проснулся Брок рывком. Первым же движением сел, почувствовал, как прочь соскользнула обнимающая его рука Стива, а после встал с кровати. Не было ни времени, ни мысли о том, чтобы притвориться, будто он в порядке — где-то в его груди доверчивый волк умирал совсем так, как в далеком детстве.       Ведь этого не может быть, да? Ведь Волчица ещё жива? Ведь и Волк ещё жив? Они найдут его, они придут, они заберут его домой и малый волчий мир никогда, никогда, никогда не погибнет так, как всегда погибал среди кошмарных снов… В реальности он погиб той зимой, когда к порогу пришло зло. Волчица приказала ему бежать и осталась биться. А он был так мал, он ещё ни единожды не обращался из волчьей шкуры в человеческую кожу, ему было лишь года два отроду, и самым важным, что было у него, были Волчица да Волк.       А ещё Солнце. И Луна.       Той первой кошмарной ночью — в квартире Стива и Джеймса, — ему стоило спрятаться в ванной, потому что ванная закрывалась на замок изнутри. Но подумать не вышло. Додуматься — тем более. Среди сознания было лишь заполненное волчьим ужасом сердце, и оно билось так громко, как никогда не смогла бы звучать полюбовная волчья песнь. Вероятно, этот бой был слышен спящему солнцу и почти завершенному диску полной луны. Вероятно, той ночью у NASA были помехи на линии связи с орбитной станцией из-за него. Вероятно… Да уж, ванная была много лучшим выбором, но нужда в побеге привела его в кухню. Стакан воды разбился прямо в руке за миг до того, как Брок поставил его, опустевший, на столешницу. Под ледяной струей, льющейся из-под крана, замерзла и шея, и все внутренности. Жаркое волчье сердце билось где-то в глотке, пока волк бился в агонии, спрашивая вновь, и вновь, и опять — этого ведь не было? Этого ведь никогда, никогда, никогда не случится?!       Ужасающей человеческой жестокости не было равных. Подобная правда была единственной, что ещё оставалась в их руках. Остаточный ужас нужно было просто переждать и пережить. Вот сейчас уменьшится концентрация адреналина. Вот сейчас перезапустятся нейронные волокна и вновь появятся здравые, рациональные мысли. Но это самое вот сейчас обычно равняется векам, если каждая секунда растягивается на час. И если утешающего ответа не существует.       Лишь выбор.       Он был сделан однажды. Брок мог отказаться, Брок мог уволиться, уехать и найти себе тихое убежище в любом из штатов или же в любой из стран. Он точно мог жить вдали от пары.       Но ему так хотелось хотя бы на мгновение перестать бежать и вновь вернуться к ощущению — здесь его дом.       Здесь его никогда, никогда, никогда не обидят.       Он не услышал, как они пришли в кухню по его следам. Чужая, чужеродная ладонь тронула плечо и, вероятно, до этого звучали какие-то слова, но под куполом ужаса услышать их не получилось. Брок вынырнул из-под головки крана, распрямился резко и по пути хватанул с сушки нож. Это движение было самым инстинктивным из всех возможных, потому как у раненного зверя было лишь два пути — искать нору, в которой можно спрятаться, чтобы дождаться выздоровления.       Или биться.       Но не за жизнь.       Биться ради того, чтобы спастись от тех, кто принесет нечто похуже смерти.       Ни до, ни после, никогда, пожалуй, Брок не видел Стива таким растерянным, как в тот момент. От того, чтобы увидеть алые, горящие волчьи глаза Брока его отделяли разве что цветные линзы. От того, чтобы сдохнуть под кухонным ножом — одно мельчайшее движение. У противоположной стены, по другую сторону от обеденного стола, замер Джеймс. А Брок подумал — окружают. Прямо как в каждом из тех будущих кошмаров, о которых он ещё не знал. Прямо как в той будущей реальности, где ему останется жить полчаса или вроде того. В живых его не оставят. Не в реальности уж точно.       Конечно, после выяснилось, что Стив звал его до того, как тронул за плечо. А Джеймс и вовсе собирался закрыть окно, чтобы ледяную шею Брока не продуло. Они заботились о нем. Он нравился им, и они действительно заботились о нем, но все это вернулось в его мысли уже после. В тот же миг Стив отшатнулся на шаг и просто замер. Медленно поднял руки. Сказал:       — Я безоружен.       Забава, пожалуй, но Брок ни до, ни после, никогда больше не видел его таким растерянным, как той ночью. А ещё Стив на самом деле никогда не был безоружен. Натасканный, выносливый и умный суперсолдат… Стоя напротив Брока с поднятыми руками, он был растрепанным и босоногим. Он точно хотел, чтобы Брок отпустил нож, пока Брок просто хотел жить.       Эта истина не была ведома человеческому роду, но волчья жизнь была так же дорога, как и любая другая. Как и человеческая в том числе.       А Стив сказал: канун Рождества. На часах три двадцать семь. Они ужинали заказанной в доставке пиццей. Утром им снова на работу, потому что через два дня вылет на важную миссию. Они посреди Вашингтона. Это их квартира. Их кухня. И входная дверь заперта на все четыре замка. Его зовут Стив. Того парня с металлической рукой, который стоит в одних трусах по другую сторону обеденного стола — Джеймс. Они встречаются. А Джека завтра в Птичнике не будет, у него выходной с семьей. Его жена, Кейли, обещала передать им какой-то жутко вкусный то ли пирог, то ли торт — точно Стив не помнит. Он мог бы вспомнить, но он напуган. И для него очень важно, чтобы Брок положил нож куда угодно.       Брок сможет положить нож, правда?       — Пирог… Она собиралась передать нам пирог с индейкой.       Вот что Брок говорит. Отшвыривает нож в раковину, слыша, как дребезжащий звон разбивает в дребезги уже пострекавшуюся перегородку ужаса, стоящую посреди его сознания. Она растрескивается благодаря голосу Стива, вот как Брок будет врать им позже. На самом деле она трещит, потому что вместе с собой они оба приносят в кухню запах.       Стив пахнет солнцем. И Джеймс — луной.       Дерганым, пошатнувшимся движением Брок опирается бедром о край столешницы, тянется ладонью к влажному лицу. Только в этот момент чувствует — и замёрзший, окоченевший затылок, и ледяные капли, по спине стекающие к краю белья. Из окна и правда дует. Но ему не холодно. Он же волк, да и… Стив говорит, не выдыхая:       — Я могу обнять тебя?       Вместо него выдыхает Джеймс. Шлепающей, босоногой поступью медленно доходит до окна. Закрывает его аккуратно, где-то у Брока за спиной. Он издает достаточно громкие звуки, чтобы быть слышимым, потому что в те времена он уже знает — Брок есть человек. У Брока-человека старческая вражда со сквозняками, военное ПТСР, а ещё он хорошо сохранился, потому что у него хорошие гены. И да, он ходит на лазерную коррекцию шрамов, потому что только эта ложь сможет оправдать волчью регенерацию. Но за лазерную коррекцию Хелен считает его, человека, дурнем. Она говорит, что в шрамах нет ничего такого. Они не уродливые. Они просто являются шрамами.       Она — просто добавляет к его лжи собственную, создавая больший антураж.       Брок говорит:       — Это просто ночной кошмар, я в порядке.       Голосу не хватает и голоса, и твердости. В глотке хрипит запертый в теле волчий вой. А ещё хочется спросить прямо в упор, прямо там, среди ночи и посреди Вашингтона — пусть они пообещают, что никогда его не убьют, ладно? Они не пообещают. Брок не спрашивает. И Стив просто отказывается расставлять акценты, вторя себе самому:       — Я могу тебя обнять?       Его не интересует причина. Он и так ее знает. Новым утром Броку не приходится объясняться и никто ничего не спрашивает. Джеймс просто произносит — если, если, если Брок захочет поговорить об этом… Брок кивает, и они оба знают, что никто ни о чем говорить не будет. Это его личные кошмары. И у него за плечами трусости много больше, чем у Джеймса, чтобы делиться этими кошмарами с кем-либо.       На объятие Брок, естественно, соглашается. Стив движется медленно, аккуратно и, уже прижав его к себе грудью, негромко спрашивает: может ли Баки обнять его тоже? Звук, запах, тактильное ощущение и картинка перед глазами — возвращение то ли в тело, то ли в сознание происходит будто по какой-то проклятой методичке. Брок соглашается на объятие, на Стива, а после и на Джеймса. Уходит следом за ними в постель. Только утром понимает, насколько вообще велико было везение — на осколках разбившегося стакана не остается его крови. Никто не проверяет ему ладони.       Никто не спрашивает:       — А где порезы?       Та ночь становится первой, когда кошмары возвращаются и становятся частью его жизни вновь. Восемь-тринадцать раз в год он стабильно находит себя на кухне среди ночи. До запирающейся ванны перепуганное сознание не доводит его ни единожды. Стойку с ножами после первого раза убирают прочь со столешницы, в один из нижних ящиков. Каждый вечер проверяется сушка — чтобы была пустой. Иногда к нему подходит Стив. Иногда — это Джеймс. Но Стив подходит первым чаще, потому что металлическая рука это плохое приложение к телу, которое притворяется безобидным и безоружным.       Кто бы ни подходил, всегда спасает именно запах. Так пахнет Луна. Так пахнет Солнце. Они не несут вреда. Они, сопровождающие Брока десятилетия на пересчет, никогда, никогда, никогда не несут вреда.       Теперь их нет. Они расстаются. Они уже расстались. Вот и всё. По пробуждении Брок не находит в своей спальне ни единого запаха. И просто убегает прочь, обращаясь в прыжке из окна. Ему требуется почти два часа, чтобы остыть и успокоиться. Лес пахнет жухлой травой, далекой, но приближающейся зимой, а ещё Карлом, которого Брок случайно будит под конец своей одичавшей от ужаса пробежки. В этот раз Карл не называет его дурнем.       Когда думать и чувствовать становится легче, когда проще оказывается дышать и в грудине затихает больной вой внутреннего волка, Брок замечает лишний запах в опавшей листве. Охотники. Они приходили прошедшим вечером. Его тогда в доме не оказалось, но, вернувшись из Птичника, он нашел на двери записку с предупреждением — близится полнолуние.       Ему лучше уехать на пару дней в город или запастись ружьями, потому что он живет рядом с волчьим лесом.       Что ж, это и правда хороший совет. Это очень важное предупреждение. Но — это его лес, и он здесь волк, и он здесь живет. Капканов в этот раз расставляют не так много. Уже вернувшись к здравости мыслей, Брок собирает их все за полчаса времени. Сметает листву с пары волчьих ям, прикрытых ею и сеткой из деревянных прутьев. Казалось бы, столько веков проходит, а методы не меняются, но, впрочем — они меняются. Военное оборудование для ловли волков просто под запретом для использования гражданскими.       Был введен закон об этом. Ещё в нулевых. Тогда столько народу погибло, что и пересчитать было сложно. Не обученные и не готовые к войне с волками, гражданские сами же дохли в военных ловушках, которые ставили. Забава ведь, правда. У людей даже поговорка есть на этот счет. Не рой волчью яму другому или как там было…       Это, в общем-то, и не важно. Назад в дом Брок возвращается как раз к рассвету. Прежде чем вернуться в спальню, из которой воняет его собственным ужасом, забредает в душ. Прежде чем выйти на крыльцо и встретить солнце как подобает, и чистым, и одетым — варит себе кофе. Кофе получается славным и до безопасного горьким. Привычный, черный кофе, который не несет зла… Ему нужно будет сказать Джо, чтобы уезжала. Меган и Банни тоже лучше будет уехать. Щенки, конечно, расстроятся. Маленькие они или большие, но им все ещё непривычно со всеми этими переездами — каждая новорожденная дружба всегда остается в том месте, которое они покидают.       Брок бы и хотел чувствовать понимание, но, говоря с ними, со своими щенками, вновь да вновь, ему приходится подбирать другие утешающие слова. Чтобы не врать. Чтобы не признаваться — для него любое место временное с начала времен.       Ещё, конечно же, расстроится Патрик. Уезжать откажется. В том, чтобы быть его волчьим заместителем и координатором, Патрик удивительно похож на Джека. Характеры у них, конечно, разные. Но все равно — следом за Броком сразу идут они. Жаль, лично познакомиться у них получится когда-нибудь вряд ли. Волки в этом реальном мире так долго не живут и такой удачей не обладают.       Да и рассчитывать на то, что Патрик правда уедет, не приходится. Глупый он. И Брока любит так, как можно любить только после пережитой Алжирской резервации. Быть может, и хорошо, что они с Джеком никогда не познакомятся, а то пришлось бы ещё разбираться с человеческой ревностью… Вообще-то, на место его лучшего друга метил Джек. Не то чтобы и Патрик был ему лучшим другом. Не то чтобы им стоило соревноваться. Но все же? Союз противоречия здесь был неуместен. А восход был тихим. Мирный, погожий и с запахом осени, он приходит этим утром так же, как и предыдущим, но в этом утре думать о том, что день будет славным, не получается.       Паршивый, кошмарный сон оставляет за собой след.       К неожиданности этот след оказывается окрашен тихим шагом волчьих лап ещё до того, как Брок выпивает половину кружки кофе. Лили подбирается бесшумно. От самого леса крадется. Обходит дом вокруг, замирая рядом с левым от Брока углом. Он притворяется, будто бы ничего не слышит до момента, пока молодое волчье сердце не замирает, уже готовясь к прыжку. И тогда звучит:       — Оленины пока нет, ещё не разделал, но могу сделать яичницу на завтрак.       Пожалуй, в любой другой ситуации он бы и правда позволил Лили на себя шутливо кинуться, но здесь и сейчас у него в руках был кофе. Славный, до безопасного горький и горячий. Променять кофе на щенячью шалость, — даже при всей его любви к щенкам, — было просто непозволительной роскошью.       Разочарованно, негромко заскулив, Лили выглядывает из-за угла. Бурчливо рычит на него. Породистая, молодая волчица с крупными лапами и пушистым хвостом. С серым окрасом шерсти. И отцом, который очень чутко спит… Вероятно, с момента, как она выбирается из квартиры привычно через окно, проходит часа полтора. Она успевает пробежаться по лесу, потому что от нее пахнет опавшей листвой. Но как только выступает из-за угла дома, слева от Брока, в кармане его спортивных штанов тут же начинает вибрировать телефон. Раздраженно тявкнув, Лили покачивает головой, щелкает пастью, видимо, предлагая, ну, просто не брать трубку, ладно? Это же не так сложно, да?       У линии горизонта висит почти полная луна. Не обученному взгляду она могла бы показаться полной, но это вовсе не так.       Она будет полной будущей ночью.       Естественно, по пробуждении первым делом Джек проверяет спальню Лили.       Отставив кружку на крыльцо, Брок не глядя достает телефон, тянется в сторону подбирающейся ближе волчицы другой рукой. Идет она вразвалочку и совершенно не торопится — как настоящий, априори недовольный подросток. Брок только смешливо губы кривит. Принимает вызов, говоря в ответ заспанному, тяжкому вздоху:       — Она со мной. Завтраком накормлю и пойдет назад.       По ту сторону трубки Джек с шорохом почесывает щетинистую щеку. Вздыхает вновь. И откликается:       — Ладно. Руки-ноги целы?       Лили закатывает глаза. Негромко бурчит что-то на волчьем и подростковом одновременно. А под ладонь Брока все равно ластится, подставляя и голову, и холку, и хребет. Почесав ее по боку, Брок говорит негромко:       — Иначе не бывает.       По крайней мере не в этом утре. Не здесь. Не сейчас. Серая волчья шерсть не топорщится. От Лили не пахнет страхом или болью. Вообще-то ей уже сорок и по человеческим меркам она лишь на пару лет младше Джека. Но по волчьим — ей всего лишь шестнадцать. Ее волчья форма ещё не так велика, как у Кейли или самого Брока. Будь кто другой на ее месте, за ним точно нужно было бы пристально следить в дни около полнолуния. Но это ведь Лили? Её Волчица всему её научила ещё давным-давно. И Брок, к тому же, внес свою лепту в последние лет пятнадцать.       Вздохнув вновь, Джек просто сбрасывает вызов. На Брока Лили все-таки кидается. Валит его на спину, на крыльцо, лапу ставит на грудь, обнюхивая достаточно пристально, чтобы легко было догадаться — от него все еще пахнет ночным ужасом. Но Лили ни о чем так и не спрашивает. Просто утыкается носом ему в футболку, над самым сердцем, и снова бурчит с рычанием. Почесывая ее бока, Брок знает, что она говорит не об этом. Отвечает все равно:       — Работы много, сама знаешь. Дай мне неделю и будет тебе оленина. Целым стейком, как ты любишь.       Ему в ответ Лили скалится. И следом, отступив прочь, перешагивает через него, шлепает хвостом по боку и скрывается в доме. Дверь волчьей ванны, находящейся сбоку от заднего выхода, закрывается за ней уже человеческой рукой. А ещё звучит:       — Сделай мне кофе тоже, пожалуйста. А то на весь лес пахнет.       Завтрак выходит таким же славным, как и тот кофе, который Брок пьет до ее прихода. Пока Лили принимает душ, Брок приносит к двери свою футболку и спортивные штаны. Полотенце она находит на одной из полок внутри ванной. После Брок делает яичницу, слушая что-то о школе, о девочках, о небольшой стае Лили, которую та собирает себе ещё полтора года назад и ради, и вопреки, и просто потому что может. В ее стае три волчицы и два волка. Кто-то из школы, кто-то с первых курсов университета. Она сама ещё не альфа, так, мелкая девчонка, сидящая за его столом, обняв колено и временами прочесывая пальцами мокрые после душа волосы. Но однажды она вырастет альфой.       Это понятно уже сейчас. Хотя бы потому что она собирает себе стаю без чужого ведома — и ради, и вопреки, и потому что может.       Ни про Стива, ни про Джеймса Лили ничего не спрашивает. Интересуется, как дела у Джо, куда запропастился Патрик и почему не отвечает на ее сообщения, а ещё говорит, что недавно видела Майка на детской площадке на окраине города. У Майка классный игрушечный самосвал. Брок подарил?       Нет, не Брок. Это была Джо.       А у Лили два года до выпуска. После им опять придется переезжать. Или хотя бы переводить Лили в другую школу под новым именем. Без Джека она не уедет, даже если Кейли придумает сто тысяч аргументов. Но, впрочем, и Кейли без Джека тоже ехать никуда не захочет. Кто ж его, дурня человеческого, будет беречь, если не они? И кто будет беречь их, если не…       — А ещё недавно Васька такую глупость вытворила, ты не поверишь, — вот что Лили говорит в перерыве между новым глотком кофе и куском яичницы, который пихает в рот. Сидя напротив нее, Брок лишь отрицательно покачивает головой. Он даже не помнит, кто или что такое Васька. Само слово звучит странно. Он спрашивает:       — Это настоящее имя? — и по наитию тянется к кружке. Там кофе уже не осталось. Новый глоток выходит песочным, почти полностью состоящим из остывшей кофейной гущи. Поморщившись, он поднимается из-за стола. Между делом замечает, как быстро кивает Лили.       — Да, это девушка из моей параллели. У нее дальняя родня русские эмигранты. Ну, помнишь, прошлый век, все дела… — сделав круг пустой вилкой так, будто он добавит необходимый контекст, Лили накалывает на зубчики ленту бекона. И, наконец, незаметно выдыхает.       Привычная спешка за столом заканчивается, но о том, что она была, никто из них рассказывать не станет ни Кейли, ни Джеку. Даже если бы и рассказали, это вряд ли спровоцировало конфликт, но Кейли всегда была умной и осторожной альфой. Отучить Лили накидываться на еду, подобно голодному волчьему детенышу, у нее не получалось уже лет двадцать пять, если не больше. Как будто в этом была такая уж проблема, но, впрочем, любой намек, даже тонкий и косвенный, на волчью суть мог случайно стать трагедией. В школе и дома Лили пыталась есть медленно, сама Броку об этом рассказывала когда-то.       Но в этом доме притворяться не имело смысла.       Притворяться, будто не было тех восьмидесятых, когда Кейли потеряла ее на будущий десяток лет в какой-то облаве на волков. Канадская резервация тогда ещё только-только планировалась к постройке. Поэтому Лили поселили в островном питомнике на Бермудах. Жрать там, кроме рыбы и своих собратьев, было нечего.       Лили выбрала рыбу. И голод.       Сколько бы десятков лет ни прошло, она до сих пор начинала есть с отнюдь не завидным, больным голодом.       — Короче, она перекрасилась в каштановый, каждое утро теперь с рассветом встает, чтобы успеть накрасится перед школой, да ещё и платья стала носить… А она платья между прочим ненавидит, вот сколько я ее знаю, нет, даже не так, вот сколько я живу, столько она платья и ненавидит. А теперь носит их не снимая. Ещё и каблуки себе купила… Так у нее на прошлой неделе шпилька отломалась, Лукас ее на велике до дома вез, чтобы босиком не шла, — на слова о русских эмигрантах Брок просто кивает. Делает себе ещё кофе, чтобы после не пришлось тащиться в кухню в Птичнике. Приехать заранее сегодня не получится, — у него тут и Лили, и общий завтрак, и какая-то Васька, которая ненавидит платья, — а сталкиваться лишний раз с Джеймсом не хочется. Броку хватило вчерашнего вечера. И прошедшей кошмарной ночи. Качнув головой, Лили откидывается на спинку стула, подтягивает согнутое колено ближе к груди. О том, кто такой Лукас, Брок уже не спрашивает, потому что помнит: Лукас является частью молодой волчьей стаи Лили. Сама она говорит: — И вот я ее спрашиваю недавно: Вась, че ты дьявола за яйца таскаешь по комнате, а? — Брок, естественно, оборачивается в момент. Вскидывает бровь с беззвучным, пустым вопросом. Заслышав такое, Кейли бы промолчала, но Джек точно высказался бы — о чистоте речи, о грубиянках, а еще о правилах чужих конфессий, с которыми лучше было не шутить. Брок высказываться не собирался. Выражение, к тому же, было забавное. Таскать дьявола за яйца по комнате? Он бы на это, пожалуй, посмотрел. Вероятно, смог бы и дьяволу посочувствовать. Но Лили просто отмахивается. Глаза закатывает между делом. А после добавляет: — А она мне и говорит: ее парню так больше нравится. Ну, ты можешь в это поверить, а? Разве же это дело, себя продавать за какую-то там любовь? Ужасно, просто ужасно…       О Стиве и Джеймсе они не говорят, верно? Лили приходит на завтрак без приглашения и несет в кольце волчьего хвоста притворство о том, что никто с Броком не носится, словно он смертельно болен. Будто желая подтвердить ее лживую честность, со стороны подоконника поддакивает Карл. А Васька, вот ведь бедолага и правда, но поверить в то, что имя настоящее, у Брока до конца так и не получается. Он подхватывает кружку с кофе. Он возвращается за стол.       И он говорит:       — Реальная жизнь устроена чутка сложнее, чем учебники по психологии, которых ты начиталась, дорогая.       К тому же о торгах речи пока не идет, к тому же Стив и Джеймс ещё не нашли его, ещё его не поймали, но Лили только глаза закатывает. Где ж это видано себя продавать за любовь, а? Она говорит ровно о том, о чем Брок думает, вернувшись несколько дней назад в этот дом, или же о том, о чем думает до сих пор. Не так часто. Без настойчивости. Но — он успевает так сильно привыкнуть с тому, чтобы следить за сквозняками, что действительно становится человеком. И ладно бы сквозняки… Все остальное присутствует тоже. Он становится для Стива с Джеймсом не тем человеком, которого они согласятся любить, но человеком просто — этого оказывается достаточно. Сделка с дьяволом, которого кругами таскают по комнате за яйца, является сделкой с внутренним волком.       Они хотят вернуться дом. Они согласны оплачивать издержки собственной ложью.       Как только оплачивать оказывается некому, потому что отношения заканчиваются, правда всплывает свежим куском дерьма — его недостаточно. Именно его, настоящего, с волчьими ушами и волчьим хвостом, ни Стиву, ни Джеймсу никогда не хватит. Он мог бы лгать им ещё десятки лет, он мог бы даже придумать знатную, качественную ложь и для прихода Джо, но дурная усталость от собственного вранья… Быть может, именно она заставляет его промолчать? Ему не страшны сквозняки — он боится человеческого рода, потому что знает, как жесток этот род может быть. Иногда, когда он тяжко вздыхает и трет переносицу пальцами, он просто пережидает мгновения собственных горящих глаз. Линзы ему теперь носить не с руки, потому что Стив замечает их ещё лет пять назад, и Брок находит новый способ. А ещё — его не тошнит от большинства брендов мяса, которые продаются в супермаркете. Ему просто претит жрать дичь, отравленную аконитом.       Этот список можно было бы продолжать бесконечно, пожалуй. Он состоит из больших вещей. Он заполнен мелочами. А Брок платит, и платит, и платит, почти не думая о том, как бы мог выглядеть тот мир, в котором… Этого мира нет. Стиву и Джеймсу о том, каким желанным несуществующий мир является для Брока, знать не обязательно.       Указав на него безобидными зубцами вилки, Лили говорит:       — Не знаю, что устроено именно так, но это уж точно жизнью не называется, — а после смотрит в глаза. Длинные рукава его футболки подкатаны на ее плечах и образуют небольшие валики. Пояс спортивным штанов на животе собрался толстыми складками, потому что штаны ей велики так же, как и футболка. Брок в каком-то далеком прошлом ведь покупает немного подростковых шмоток на случай ее прихода, но этим утром шмотки забываются. Он даже не помнит, где они лежат. В ближайшие дни нужно будет разделать, наконец, оленя, а еще перебрать шкаф, потому что теперь Лили будет захаживать чаще. Теперь он живет здесь. Теперь он снова сюда возвращается. И все возвратится на те круги, по которым Брок никогда не скучал так сильно, как скучает уже — запаха Луны, поцелуи с Солнцем, их присутствие рядом, их голоса, их общая на троих жизнь. Отложив вилку на край тарелки, Лили привычно оставляет немного еды. При том, с каким голодом всегда накидывается на нее, эти оставшиеся объедки выглядят почти противоестественно, но там, где закономерности будто и нет, она присутствует всегда — в большем количестве, чем можно догадаться. Дианы, молодой, совсем малой песчаной волчицы, в живых, правда, нет уже очень давно. Отдавать ей почти всю добытую рыбу не нужно. Она, Диана, крошечная песчаная волчица, умирает еще там, на Бермудах — когда Лили выбирает рыбу и голод, и до того, как Кейли находит ее и сжигает пару островов к херам, чтобы ее забрать. Да, Дианы уже нет. Но мир таков — он состоит не из сделок с дьяволом. Лишь из тех, которые заключаются с внутренним, бесконечно печальным и скучающим по свободе волком. Отпив немного кофе, Лили качает головой, ставит кружку на колено. Из пальцев ее не выпускает. Качнув растрепанной, влажной головой, добавляет с чувством: — Она теперь слушает Тейлор Свифт, понимаешь.? Но она не слушает Тейлор Свифт!       Ну, конечно. Стиль, прическа, музыкальные вкусы… Следующим пунктом, вероятно, будет запрет на то, чтобы Лукас подвозил Ваську домой на велосипеде, ведь её парню это не нравится. А имя ведь все равно странное. Брок даже произнести его не пытается. Отводит взгляд прочь, смотрит на Карла, сидящего на подоконнике открытого окна. Не продавать себя за любовь? Он лжет Лили о том, что реальная жизнь так не устроена, но Лили, к счастью, оказывается слишком умна, чтобы в это поверить. Волкам просто с жизнью сложно, вот в чем дело. Они бы и хотели, но уже второй век кряду все идет как-то через задницу. Резервации эти, да и выть больше нельзя, а ещё каждое полнолуние — испытание на врожденную удачу, не меньше.       Здесь можно было бы с легкостью заключить, что Брок определенно рождается удачливым, но это не так. Он рождается под звездой неудачника. Его полнолуния проходят спокойно, лишь потому что его внутренний волк в порядке и они очень дружны. Они умеют договариваться. Брок умеет — смиряться.       А волкам с жизнью и правда сложно. Люди ее забирают, — не для себя даже, просто чтобы в сейф спрятать поглубже, к самой дальней стенке, — и остается только выживание.       Почесав нос запястьем, Лили говорит:       — Какой смысл из себя строить котокафе, если ты английский паб? Только если ради того, чтобы втихую упиться вусмерть в кладовке, пока любители котов за дверью обсуждают корм и лотки, — ей в ответ Карл Двенадцатый поднимает голову. Он все еще здесь, на подоконнике, но, кажется, пытался высмотреть какого-то червя на траве. То ли котокафе, то ли английские пабы оказываются интереснее. Карл негромко пощелкивает клювом что-то на морзянке — Брок просто упускает. Возвращается взглядом к Лили, насмешливо вскидывает бровь. Не обращая на него внимание, она говорит чуть тише: — Уж лучше оставаться английским пабом. Там любить будут честно, за то, что ты английский паб. А тут…       Надув губы, Лили пожимает плечами, отводит взгляд в сторону. Может, Васька и правда существует. Может, это даже не предлог для того, чтобы поговорить о Стиве и Джеймсе, не говоря ни о Стиве, ни о Джеймсе. Брок все так же смотрит на нее. Не вздыхает, на мгновения забывает про кофе. А кофе пахнет. Ярким запахом молотых зерен и горечью, горечью, горечью… Горечь успокаивает, потому что не несет тех ожиданий, которые не оправдаются. Кофе не окажется ужасно сладющим. Или хотя бы таким сладким, какими оказались Джеймс да Стив. Не в стенах Птичника, нет-нет, вовсе не там — именно в доме. Они были обычными. Просто два человеческих парня из Бруклина, которые пережили некоторое дерьмо, пропали из реальности на десятилетия и теперь пытались вернуться. Бессмысленно было даже вспоминать, какому количеству вещей Броку пришлось их учить. Обращение со стиральной машиной и сушкой, все перипетии и сложности интернет-паутины, новые законы, появившиеся за последнюю половину века, вопросы налогов, пособий для ветеранов, особенности сленга… А ещё поп-культура. У Стива теперь был целый книжный шкаф. Его ДНК состояла из Роулинг, Бегбедера и автобиографий Гаги и Сайрус. Где-то на верхней полке жались к стенке толстенные книги Джеймса об автомобилях, самолетах и всей технике, что могла ездить, летать или плавать. На самом деле ими была занята вся полка, но — она была верхней. При том, как редко и запойно Джеймс брал эти книги в руки, им с легкостью нашлось бы место и на нижней, но шкаф принадлежал Стиву, и этим все было сказано. Самой большой маленькой мечтой Джеймса были Apple Watch примерно столько, сколько Джеймс знал об их существовании, но носить их на живой руке было бесполезно, а на металлической они мешались. Стив втихую считал эту яблочную беспомощность Джеймса забавной.       Брок поклялся ему однажды, что не расскажет об этом Джеймсу.       Много позже, чем искрометно поклялся себе не рассказывать им обоим то, что им знал было не обязательно.       Просто два парня. Из Бруклина. Они пережили много дерьма. И в стенах квартиры в их лицах никогда не было той ледяной ненависти, которая опускалась плотным пологом, стоило им переступить порог Птичника. Брок бы и сказал, что не понимает, как им это удается, — разделять так хорошо все личное и рабочее, — но ему тоже удавалось.       Волчье рядом с человеческим жить не могло. Потому что не выживало.       Сморгнув не мысль даже, глубинное, воющее паршиво и по-щенячье переживание, он опускает глаза к кружке с кофе. Только сейчас замечает, что теперь Лили смотрит. Прямо на него. В упор. И очень внимательно. Пошла ли она в Кейли или же научилась этому у Джека, а может ее просто натаскало прошлое — ласкового утешения от нее можно было не ждать. Не то чтобы Брок нуждался в нем. Ему подходило и то, что у него было.       Он сказал:       — Котокафе? Серьезно?       Немного насмешки, немного скептичности. О Стиве с Джеймсом говорить было вовсе не запрещено, но говорить о них не хотелось. Пусть их не будет здесь даже звуком имени. Пусть этот дом останется чист на их присутствие. Быть может, со временем это поможет?       Не, вряд ли. Остался год или меньше.       Даже если бы это могло помочь, — эта попытка вычеркнуть их из этих стен, — Брок просто не успеет дожить.       — Ну, ладно, может я погорячилась с котокафе, но ты бы слышал Ваську… На небе только и разговоров, что о ее ногах, болящих после этих тупых каблуков, — о да, этот фильм они уже смотрели. Не с Лили, конечно. Ее там вообще не было, она сама смотрела. Но года четыре назад Стив составил целый список. Взял лист, озаглавил его «Обязательные для просмотра фильмы» и повесил на холодильник. Еще до первого фильма Джеймс пририсовал к названию кривую рожицу. После того, о котором говорила Лили сейчас, нарисовал ещё одну, такую до уродливого грустную, что Стиву пришлось ее закрашивать. В фильме речь, правда, шла про море и закаты. Не про каблуки. Все еще глядя ему в глаза, Лили сказала: — А все почему? А все потому что она дурная, а ее парню нравятся высокие. Вот бы и искал себе высокую, че прицепился к Ваське, пень лесной, блин.       Брок не ответил. Обернулся к Карлу, только сейчас заметив, что того на подоконнике уже и нет. Слетел в траву, наверное. Или к себе полетел. У него все-таки было и гнездо, и семья, и все вот это вот…       Они расстаются.       Они уже расстались.       А Васька, конечно, бедолага, каких поискать. Но временами это ведь, ну, это не так просто… Даже если Лили понимает, лишь кривится, когда Брок говорит:       — Может он ей нравится сильно, с кем не бывает…       С теми, кто адекватно распределяет приоритеты, например. С теми, кто умеет ранжировать то, что важно для жизни, и то, что вообще не должно рядом с ней находится. А ещё, пожалуй, с волками, но, как люди говорят, и палка раз в год стреляет, да? Это была не палка. Там, в полуночном кошмаре. Это Стив выстрелил в Майка и убил его. Выстрел был оглушающим. От Майка остался только запах — страха и соленых слез.       Встрепенувшись и чуть не пролив на себя остатки кофе, Лили ответила:       — Так вот и я о том же говорю! Почему это он нравится ей сильнее, чем она себе? — весь ее голос, весь этот разговор о Ваське и ни в коем случае не о Стиве с Джеймсом, а ещё само присутствие Лили здесь… Какова вероятность, что ее послала Кейли? Уж скорее она и будет ругаться по итогу. С Броком теперь знаться опасно. Он вышел на минное поле предательства, разбитых сердец и чужой злобы. Ему бы и не хотелось демонизировать, нет-нет, ему ни в коем случае не хотелось демонизировать, что Стива, что Джеймса, но там, где они отлично разделяли рабочее и личное, Брока уже не было. Ему осталось лишь рабочее. А пять лет были долгими. Ну, у них были волчьи миссии. Он видел, как Стив с Джеймсом буйных, уже не мыслящих волков отстреливали… Это были волки ГИДРы. Но разницы не было, потому что это были волки. Широко хлебнув свой кофе, Лили со стуком ставит кружку на стол, а после хлопает ладонями над своей головой. Она говорит: — Ниче, в следующем месяце приедут Linkin Park. Они снова собрались. Я вручу ей кеды и мы пойдем плясать. У них ещё и новая солистка, ну, просто отпадная!       Все-таки она вырастет альфой. У альф девиза обычно нет, но у нее он точно будет. Беззвучный, очевидный и с ярким, оживляющим хлопком. Нам все нипочем, вот как этот девиз будет звучать. Броку, единственное, надо будет в ближайшее время разделать, наконец, оленину, а еще найти где-то в своем шкафу шмотки, которые он покупал ей. Нет, конечно, скомканный, затянутый пояс спортивок и подкатанные рукава его футболки Лили очень идут, но пусть у нее будет свое.       И шмотки. И стая. И мир… Он ведь не изменится, да? Быть может, Лили повезет застать те годы, когда люди переключатся на космос или какую-нибудь эпидемию, а у волков появится хоть щепотка свободы.       Здесь и сейчас Брок просто кивает. Говорит:       — Я попрошу Патрика достать вам билеты, — и следом тянется к ее пустой кружке. Из собственной отпивает по ходу движения, уже поднимаясь со стула. Негромко и словно бы с нежностью снаружи звучит новый день. Встает солнце. И рассвет, да-да, его рассвет уже прошел, а значит пора возвращаться к той жизни, которой никому и никогда не стоит желать.       Временами она хороша, конечно. Но даже будучи таковой, она остается самой страшной из любых других.       Из-за его спины звучит задумчивое:       — Ага, — а после Лили говорит другое, очень сосредоточенное: — Ты был бы автомастерской… Ну, в этой метафоре. Хорошей, дорогущей и волчьей автомастерской, — ей приходится пояснить, потому что Брок оборачивается себе за плечо без любого понимания происходящего. Объяснение выходит банальным — ну, точно, та самая метафора. Котокафе или английский паб? Лили говорит, что он был бы автомастерской. Ему машины вообще-то не нравятся. Уж точно не так, как Джеймсу. После того, как Брок переезжать к ним со Стивом, Джеймс даже признается однажды, что в первую очередь влюбился в его мотоцикл, а после подумал — не может быть кретином человек, имеющий такой мотоцикл. Когда Брок ответил, что просто купил самый дорогой, Стив смеялся с растерянного лица Джеймса минут пять. И под конец сказал: Джеймс был во всем прав. Но может дело было не в самой сути автомастерской? Эта метафора была похожа на последний рассветный луч — Брок бы и хотел ухватить его хвост пастью, но у него не получается. Он застывает, так и глядя на Лили с двумя кружками в руках. Оглядев его с головы до ног и обратно, Лили добавляет: — А я была бы стильной придорожной забегаловкой с ружьем за стойкой… — она выглядит сомневающейся. Поводит носом задумчиво. Брок кивает, пожалуй, слишком быстро для того, кто пытается соврать, что все понял, потому что десяток секунд спустя Лили говорит: — Нет, с двумя ружьями. Точно с двумя.       И вновь хлопает ладонями.       Были бы те ружья волчьими или нет, Брок так и не спрашивает. Убирает посуду, в пару-тройку широких глотков допивает свой кофе, вновь напарываясь на гущу. Лили врет, что собирается помыть посуду, но стоит ему погнать ее, наконец, прочь, как она просто чмокает его в щеку и убегает на второй этаж, в спальню. Спускается назад уже в волчьей шкуре. Перепрыгивает всю лестницу, как и всегда.       А приземляется на все четыре лапы. С нарочитым горохом. Естественно.       С уходом Лили Брок возвращается на крыльцо ещё на час или чуть меньше. Взошедшее солнце слепит так же, как и всегда. С закрытыми глазами смотреть на него, видя лишь свет, оказывается тоже хорошо. Недостаточно, но все же… Меньше ведь лучше, чем больше? Это всегда зависит от того, о чем идет речь. Меньше кошмарных слов, но все-таки больше свободы. Меньше, меньше, меньше — смертельной опасности.       И больше запаха.       Луны. Да Солнца.       За все годы, что кошмары треплют его сердце, ему удается выяснить одну самую важную вещь — ничего пророческого в них нет. Никакой магии. Никакого паршивого волшебства. Его кошмары являются простой реакцией страдающего волка на круглый лунный диск. И вся безопасность, что существует в этом факте, на самом деле великая.       Но ничто великое не признается таковым, не оказавшись под дланью сравнения.       А мир не меняется. И люди не меняются. На небесах говорят — о море, о закате и о том, как у Васьки болят ноги от тупых каблуков. Он приезжает на работу с минимальным опозданием в три минуты, но никто не ждёт его с секундомером на парковке. День получается славным. Казалось бы, они только-только расстаются — больные запахи Стива и Джеймса становятся более злыми. Пропорциональное отношение переживаний меняется. Брок изменяет им. Мир остается прежним.       В общем и целом, после кошмарных снов никогда не приходится ждать зла. Это обычные сны. А день выходит славным для одного из тех, которые существуют перед полнолунием. Родригес находит в сети пару новостей о бушующих по штатам волках. Брок не показывает интереса, отсылая его за обсуждением этой темы к Джеку, а ещё думает вновь, как и каждое полнолуние — его стая в порядке. У него умные, хваткие волчицы. У него умные, находящиеся в безопасности щенки.       Бояться ведь нечего? Лили бы сказала, что это когнитивная ошибка. Она много знает про это и про всякое-разное. Такие штуки обычно свойственны людям. И крайне редко — отвлекающимся на вой в грудине волкам.       Брок не является одним из них.       И не чувствует подвоха, когда вечер раскалывается надвое простым сообщением Стива — патруль под полной луной отменяется. Они летят на срочную миссию. Сбор в угловой переговорной, расположенной на их этаже, через пять минут.       СТРАЙК не подбирается сиюминутно и Джек остается спокоен, потому что не им печься о чужой, и так защищенной со всех сторон стае. Брок просто поводит плечом. Видеться с кем-либо из них двоих, и со Стивом, и с Джеймсом, не хочется. Он проводит славный, тихий день в ожидании ночного патруля по Вашингтону. После обеда забредает в больничное крыло, к Хелен, и на всякий случай напоминает о полнолунии. Как будто бы Хелен может забыть о таком?       Естественно, она помнит. Естественно, уже готовится под утро принимать черные мешки с волчьими трупами — на вскрытие.       Но вечер раскалывается. Тут дело вряд ли в кошмарном сне, это простая череда событий, это просто жизнь, просто мир, который не меняется, а ещё… Вайоминг, да? Стив приказывает СТРАЙКу явиться в угловую переговорную. Сам уже ждёт их там. Вместе с Джеймсом. Заходя последним, сразу за Таузигом, Брок отворачивается от карты, открытой на экране, чтобы никто не увидел, как его лицо меняется в собственном выражении.       Это карта Вайоминга. Город — Шеридан. Там рядом, с запада, крупный, разлапистый заповедник или даже несколько. Лика частенько там гуляет с Робертом и Николасом. Миг в миг, как он усаживается за длинный, овальный стол, — прямо напротив Стива, с пультом от экрана стоящего рядом с изображением карты, — телефон в его кармане коротко вибрирует.       Стив говорит:       — Согласно нашим источникам, четыре часа назад контрабандисты выставили объявление о поимке двух щенков в Шеридане. Нам удалось их отследить.       Возможно, он смотрит прямо на Брока. На таких совещаниях вибрирующие телефоны Стива всегда бесят, как и любое личное посреди работы. Брок личным для него, конечно, уже не является, но все же — ему приходит сообщение. И это полнолуние. Не поднимая глаз от вытаскиваемого из кармана телефона, Брок не чувствует подвоха ровно до момента — однажды придет этот день. И он будет страшен. И он будет жесток.       За всю историю жизни Брока этот день станет худшим и, впрочем, окажется последним.       Стив говорит:       — В качестве базы они выбрали заброшенное здание у северо-восточной границы города. Там должна была быть школа, но город решили не расширять в ту сторону из-за мягкого грунта. По предварительной оценке, там десяток или два вооруженных боевиков. И два волчонка, подросткового возраста.       У него холодный голос. Он и раньше был всегда холодным в Птичнике, но раньше Броку удавалось отлавливать — взгляды, мягкие акценты интонации, а ещё запах. Раньше в запахе Стива была симпатия так же, как и в запахе Джеймса. Сейчас не остается уже ничего кроме злобы. Но ведь Стив все еще смотрит прямо на него? Чем дольше Брок вглядывается в уведомление о сообщении на экране своего телефона, тем более ощутимым ставится острый, ледяной взгляд Солнца.       И тем громче у Джеймса в груди бьется злое, разгневанное сердце.       Пока Стив говорит:       — Покупатель уже найден, сделка назначена на утро. Будьте готовы разбираться и с молодняком, и со взрослыми особями. Скорее всего волки придут за своим пометом по запаху. Вылетаем через полчаса.       Карту выдадут уже в полете. И пригородную, и чертеж здания. Это ведь должна была быть школа? Живучий человеческий род не мог жить на мягком грунте, упс и ах. А волки могли жить везде. Просто не везде выживали. Коротко отписав очевидный ответ, Брок прячет телефон в карман, поднимает голову.       Стив, естественно, смотрит на него в упор. Где-то сбоку, пристроив задницу у стены, Джеймс кривит губы и порывается сплюнуть. Но так и не плюет. Броку хочется спросить, чувствует ли он горечь. Блядский волчий охотник, он ведь ведь чувствует эту горечь, а? В моменте даже кажется, будто так и должно, будто эта горечь и Джеймсом, и Стивом очень заслужена. Не изменившись в лице, Брок говорит:       — Так точно.       Вначале из-за стола поднимается СТРАЙК. Вначале Родригес привычно начинает пиздеть о том, что перед вылетом стоит обожраться аконитом — если дохнуть под волчьей пастью, так хоть невкусным. Еще, вначале, Джек открывает дверь, а Стив жмет кнопку на пульте и гаснет экран с картой. Он все еще смотрит прямо на Брока. Джеймс — тоже.       Есть ли что-то, что Брок хотел бы добавить?       Вот что Стив спрашивает у него. И вчера, и позавчера, и в каждом из прошедших дней с момента, как они расстаются. Он спрашивает голосом. Он спрашивает глазами и запахом. У Брока в руках такая куча всего, что ее не пересказать и за сотню лет. Волки в этом мире столько не живут. Именно он — столько не проживет уж точно.       Сейчас отмалчивается тоже. Просто поднимается из-за стола и уходит прочь последним. В кармане бедро не греет, лишь жалит и злобой, и ужасом сообщение от Лики. Она, конечно, получает ответ. Тот, единственный, который возможен. Но лучше от этого не становится никому. Однажды придет страшный, страшный, страшный день — он сегодняшний. Это полнолуние. У них миссия на северо-востоке Шеридана. Они приедут, они отстреляют контрабандистов, они проверят пойманных щенков аконитовой пылью и, если те не окажутся обычными, подставными людьми, заберут их с собой.       Вот какой это день. Вот какой будет ночь.       Лика пишет: «Роберт не вернулся домой. Приезжай сейчас же.»       И Брок отвечает Стиву:       — Так точно.