До Луны и до Солнца

Дома спокойно и тихо, умиротворенно и комфортно, там нет того, что тебя раздражает и того, что ты не любишь. Люди там только те, которых ты хочешь видеть.Там твои животные ждут тебя.Там защита.

Ирина, 37

~~~       Перед домом Лики вбит в землю аккуратный, низкий белый заборчик. Дом у нее ладный, двухэтажных, как и почти все в этом частном секторе. Но ее дом — единственный, у которого есть настоящий забор, бегущий с боков и по периметру заднего двора.       Не высокий и туевый.       Не низкий и из кустов.       Нет-нет. Высокий. Крепкий. И сбитый из деревянных досок. Забор. Доски не белые. Они вообще не покрашены краской. Обычные, деревянные. Из липы или вроде того… По бокам они расположены настолько впритык к стенам дома, что задний двор ни увидеть, ни высмотреть. Тут нужен либо строительный кран, либо дрон, но, впрочем, строить рядом никто ничего не собирается, а использование дронов в Шеридане запрещено. У пары-тройки соседских детей они точно есть, — конечно же, они у них есть, — но по ночам, когда Николас выбирается на задний двор в волчьей форме, чтобы что-то зарыть, что-то отрыть или с чем-то поиграть, все соседские дети давно уже спят.       На случай, если их родители бодрствуют, над задним двором натянут тент.       Для любого другого частного райончика это точно было бы проблемой, но, впрочем, нулевые прошли так же давно, как прошел и весь добрососедский, условно благородный интерес к чужой собственности. Теперь в каждом доме было по несколько телевизоров. Теперь у них был Facebook, Twitter и десятки других соцсетей, в которых можно было — следить. Чтобы после можно было — разнести сплетни.       В присутствии подобного калейдоскопа возможностей, дом Лики, с белым, лживо безобидным заборчиком перед ним, никого совершенно не интересовал.       Да и Лику знали в округе все — молодая, красивая женщина с двумя детьми на руках и скорбной, тяжелой историей о бывшем-муже пьянице. Эта ловушка для чужого доверия была стара, как мир. И в любой другой ситуации не была бы ловушкой, но здесь — являлась ответом за все волчьи ямы. Между прочим, очень мирным и доброжелательным ответом, если уж говорит откровенно.       На крыльцо Брок взбегает первым. Оглядывается попутно еще раз, задевает взглядом Родригеса, который пытается пригладить волосы на ходу. И Мэй, и Джек смотрят на него так, как на Джареда смотрели бы его Волк с Волчицей, если бы были немного умнее, но, впрочем, это сравнение является знатным оскорблением Родригесу. Вслух его Брок так и не произносит. Да и мысленно отмахивается. Длинная улочка частного сектора, окруженная двухэтажными домиками с обеих сторон, мочит и еле слышно посапывает. Где-то в доме Лукаса он сам, наконец, выбирается из рук матери и отправляется в душ, пока его отец почти беззвучно захлебывается рыданиями, запершись в гараже.       Этой ночью гордость нации не будет любимцем в его доме. Но придет новый день — все и всегда возвращается на круги своя.       Брок просто взбегает на крыльцо. И негромко, мягко стучит костяшками по поверхности двери. За его спиной почти в рядок уже выстраиваются Мэй и Джек с Родригесом. Пахнут волнением, предвкушением и самую малость — неверием. Ничего ведь ещё не обсуждено? Брок расскажет им и о том, как на самом деле прошла миссия, и о Лукасе чуть позже. Брок введет их в курс дела. Ни единое из его слов, конечно, не будет указано в отчетах. У них ведь тут миссия-пустышка, верно?       Волчьему палачу и волчьему охотнику совсем не о чем волноваться, потому что и знать им — не обязательно.       Но знает ли сам Брок? На протяжении всего пути до дома Лукаса его занимает размышление о прошлом, — уже достаточно привычное размышление, пять лет все-таки проходит, — а ещё о Джеймсе. Миг в миг, как Лика открывает входную дверь, он почему-то думает — Стив. Да-да, именно Стив. Как много Брок знает о нем?       Размышлять оказывается, пожалуй, слишком поздно. Входная дверь открывается. А они расстаются ещё несколько дней назад. И Лика говорит:       — А четвертый где? Только не говори, что успел потерять его по пути, шелудивый ты пёс, — в ее голосе, насмешливом и задиристом, звучит та самая, привычная нежность, по которой у Брока совсем не получается тосковать. И она улыбается ему… Так, пожалуй, умеют улыбаться только его волчицы. Затаенное смирение да великая мощь. Великая, великая, великая мощь да затаенное — смирение. Они ведь знают его? Или же знают о нем что-то непостижимое? Брок разве что глаза закатывает ей в ответ. Смешливо фыркает, отступает в сторону. Он говорит:       — Джек, Родригес и Мэй. А это — Лика.       У нее карие глаза. Того самого цвета бурозема, степного песчаника. На свету он загорается не так, как мог бы загореться сухой лес, но подобно дымчатому кварцу. Иногда — и вовсе горит золотом, золотом, золотом глаз беты. Не сейчас, конечно. Здесь и сейчас Лика просто улыбается, оглядывает весь сброд, который Брок приводит к ней на порог и даже умудряется назвать по именам по порядку. Рядом с ее голенью заинтересованной мордой трется о ткань спортивных штанов Николас. Родригес, конечно же, уставляется на него во все глаза, подтверждая ту самую аксиому, что в подтверждении не нуждается: они, ненавистники волчьего рода, с этим самым родом не знакомы вовсе.       Они их никогда в глаза не видели.       Не касались меха, не вели разговоры, не пытались подружиться… Стоит, конечно, учесть — Родригес не из этой породы людей. Он волков любит и все такое. Но на Николаса все равно пялится, замерев сердцем, пока Лика покачивает головой, кратко, оценивающе щелкает кончиком языка о верхнее небо, а после выносит свой вердикт:       — Ну, здравствуй, дорогая, — обращается она неожиданно к Мэй. Уже тянет к ней руки, когда та первой подступает вперёд, делает полшага через порог и крепко обнимает Лику. На что бы Брок ни рассчитывал, это определенно пересекает любую границу возможного или ожидаемого. Нет, конечно, глупо было предполагать, что Лика станет злиться, потому что его приезд был очевиден, а ещё потому что в приходе СТРАЙКа не было проблемы, но чтобы так… Родригес говорит:       — Не понял, — и вслед его словам Николас негромко, согласно тявкает. Уже на этом моменте становится понятно, что они без лишних сложностей найдут общий язык. Пусть даже Ник и убегает вглубь дома, как только Мэй проходит внутрь и за ней следуют остальные. Брок тормозит на пороге. Вскидывает бровь, выжидающе глядя на Лику. Та разве что перебрасывает русую косу за плечо, машет ладонью то ли в его сторону, то ли в сторону двери, которую нужно закрыть, и говорит:       — Она есть в общем чате.       Ох, ну, точно. Тот самый общий чат волчиц, который в последние шесть лет смотрит на его жизнь в перспективе увлекательного сериала. Тот самый общий чат, в котором все вести разносятся со скоростью звука. Тот самый… Мэй — не волчица. Она определенно походит на одну из них и, к тому же, достаточно часто, но она остается человеком. Отворачиваясь прочь от Брока, Лика прячет в уголке губ усмешку ожидания и предсказуемости.       — И как давно она в общем чате?       Переступив порог следом за остальными, Брок закрывает дверь, мимолетно тянется к замку, но, впрочем, сам же и замирает. Секунды две смотрит на замок, после на собственную ладонь… Это не его дом. Это дом Лики. Здесь дверь на замок никто не запирает, потому что именно здесь — живет волчица. У нее есть два щенка. И, да смилостивятся мертвые боги над тем, кто решит однажды пробраться сюда без приглашения.       Это не его дом. Потому что его дом остается там, где входную дверь запирают на четыре замка, а в кухне по утрам пахнет общим на троих завтраком и поцелуями. Ещё пахнет Стивом. Но как много Брок знает о нем?       Дверь он так и не запирает. Отворачивается прочь от нее. Приседает на корточки, чтобы расшнуровать берцы. Впереди, по указке Лики, Джек уже сбрасывает на крючок форменную куртку, — прямо следом за Мэй, — а ещё тянется к обуви тоже. Родригес стоит столбом чуть ли не посреди коридора и смотрит на Николаса, чухающегося лапой за ухом у правой стены, на пороге кухни. Мэй говорит:       — А меня Наташа пригласила. Через пару месяцев после той самой миссии.       Контекст это дает достаточный, но он остается таким же некорректным, как и изначательные данные. Родригес так и продолжает стоять посреди коридора, даже после того, как Джек похлопывает его по плечу, проходя мимо. Прислонившаяся к арке кухни плечом Лика безмолвно отправляет его в сторону ванны, не глядя пропускает Мэй в кухню… Смотрит только на Брока. И улыбается. Засранка.       — И как давно Наташа в общем чате?       Конечно, Брок не злится. Стаскивает обувь, задаёт вопрос, сбрасывает форменную куртку на крючок вместе с ремнем автомата. И вновь приседает на корточки, подхватывая Ника, который вразвалочку обходит Родригеса и подходит к нему. Родригес оборачивается вслед волчьим шагам и головой, и всем телом. Он выглядит таким же растерянным, каким был с неделю или две после того, как они с Мэй съехались.       Джек тогда сказал, что Родригес просто поверить не может, что и правда настолько Мэй понравился. По субъективному мнению Джека, он уж слишком ее боготворит, ещё немного и возведет в лик святых.       Ага. Ну, да. За Джеком ведь подобного не наблюдалось никогда, так? Жаль, в этом размышлении было невозможно проигнорировать его отношение, как минимум, к одному имени Кейли. Что уж было говорить о ней всей.       Лика говорит:       — Лет пятнадцать. Может немногим меньше. Видел бы ты лицо Патрика, когда он нашел ее посреди своей квартиры. Я, правда, не видела, но Джо тогда сказала, что он знатно пересрал.       Вот что Лика говорит. И улыбается все так же, засранисто. Судя по взгляду, — да и по запаху, в общем-то, — то, как именно вскрывается эта большая маленькая тайна, Лику знатно веселит. Брок только глаза закатывает. Бессловесно, бессмысленно и со слишком многозначительным… Волчицы ведь, что с них взять? Естественно, Наташа выходит на Патрика. Запугивает его явно на высший балл, раз Патрик так ни единожды Броку не рассказывает о знакомстве с ней. Но и Патрик тоже хорош, находит, чем ее задобрить. Вот, пожалуйста, куча волчиц, вот, пожалуйста, их общий чат, там и раздолье общности, и возведенная в абсолют безопасность да защита. Пройдет немного лет, около десяти, и начнет публиковаться крайне интересный сериал под названием «Попытки Брока Рамлоу вернуться домой на миг и сдохнуть по пути». А платить ничего не надо. Тут все забавно и бесплатно.       Возможно, свою сохранность Патрик покупает у Наташи другими словами. Но срабатывает на ура все равно. Брок даже обсуждать с ним это не будет. И вслух, естественно, не скажет, что Наташа не стала бы этому дурню вредить — пусть Патрик живет с парой-тройкой невидимых ежей под задницей и дальше. Как минимум, за то, что решил Броку ничего не рассказывать.       У Лики в доме пахнет едой, теплом и волчьей шерстью. Не той, которая воняет псиной. Настоящей, породистой и чистой. Почесав довольного Ника за ухом, Брок устраивает его удобнее на руках, обходит Родригеса с другой стороны, чтобы проверить, действительно ли он обернется следом и сделает полный круг вокруг собственной оси.       Родригес оборачивается. Естественно.       Он смотрит на Николаса во все глаза. Именно так, как, в общем-то, никогда не смотрел на гидровских бешеных волков или любых других — тоже бешеных, — которых СТРАЙК отстреливал. Вероятно, все дело было в разуме. Человеческом, мыслящем и просто находящимся внутри волчьей головы в данным момент времени. А может дело было в чем-то другом. Большого, искреннего желания разбираться у Брока не было. Ему светил ужин, привычно-любимая засранистость Лики, разговор со СТРАЙКом, а после и разговор с Робертом. Спускаться вниз, на первый этаж, тот явно не собирался так же, как и Родригес — отводить лупоглазый взгляд от Николаса.       — Он ведь не будет стоять так до рассвета, правда?       Так вот, о чем и речь — Брок не собирается решать этот вопрос, Брок не собирается разбираться, Брок хочет просто, наконец, зайти в кухню и налить себе воды. Простой воды, ладно? Стоящая у стены арки Лика перехватывает его взгляд собственным, смеющимся, и кивает в сторону Родригеса тем же движением, каким обычно напоминает Роберту помыть за собой посуду. Брок вздыхает. Покачивает головой, вновь почесывая Николаса за ухом. Тот остается сидеть у него на руках и даже не ерзает радостно, но, впрочем, лишь по одной-единственной причине — выглянув из-за плеча Брока, он смотрит прямо на Родригеса. Принюхивается негромко.       Со вздохом обернувшись, Брок меняет воду на сохранность шеи своего щенка. Тот смотрит на Родригеса так же, как и Родригес смотрит на него — не станет удивительным, если Николас начнет пытаться высмотреть этого дурня из-за угла, как только Брок зайдет в кухню. Лика лишь смеётся беззвучно. Уходит в кухню следом за Мэй, которая уж ставит чайник так, будто и дом ее, и все шкафчики давно известны… Последнее, конечно, является такой же ложью, как и первое, но долгое нахождение в общем чате волчиц приносит свои плоды. И как Брок упускает это? Пожалуй, не существует ни одной вселенной, где он мог бы догадаться, что Мэй вхожа в его стаю даже больше, чем Джек.       А ведь Брок знаком с Кейли.       А ведь Лили знакома со всеми его волчицами и щенками живущими в Вашингтоне.       Оливковую ветвь за скрытность все равно получает Мэй. Напополам с Наташей. Стоит Броку обернуться к Родригесу вновь, как подбираются сразу оба — и дурень, и мелкий щенок. Возможно, его не стоило бы звать так, он давно уже размером с полугодовалую овчарку или вроде того, но что он, что все остальные — малые, малые, малые щенки. В особенности те из них, которые ещё живут с Волчицами.       Подходит Брок спокойно. Между делом поглаживает Николаса по макушке, но объяснять ему что-либо не приходится. Ещё не пуганный человеческой жестокостью Ник тянется к Родригесу сам, как только Брок останавливается в шаге от него. Возможно, его привлекает запах нервозности Родригеса, из-за которого у двери становится почти душно. Возможно, его привлекает внимание.       Родригес замирает каменным изваянием. И вздрагивает вновь, уже в одиночку, когда Брок протягивает ему Ника, говоря:       — Держи.       Потому что правда является очень простой. Она чрезвычайно однополярна. Она чрезвычайно мала. Никто из тех, кто волков ненавидит — вероятно, никогда с ними не встречался. Да-да, с теми самыми волками, которые мыслят, из которых человеческий род ещё не выжег здравый разум и которые… Они вот такие. Молодые — ещё не пуганные. А взрослые, как Лика — полюбовно насмешливые. Как бы ни отличались их характеры, что волчиц, что волков, ни на кого они, в общем-то, без дела не кидаются.       Стив с Джеймсом скорее всего были бы в шоке от этой правды. Но знать ее им было не обязательно.       Протянув руки вперёд скорее машинально, по наитию, Родригес забирает себе Николаса, ещё раз вздрагивает, теперь уже от щекотного прикосновения волчьего носа к шее, а после говорит:       — А если я его уроню? — его голос опускается до перепуганного, сиплого шепота. Руки приходят в движение, то ли в попытке обнять Николаса крепче, то ли в желании вернуть его назад и просто не связываться, просто не подходить так близко, не подступать в притык… Это ведь щенок Брока? И Брок Родригесу командир. И Брок всей своей многочисленной стае — альфа. Откуда-то из кухни слышится негромкий смешок Лики, уже обсуждающей с Мэй какие-то привычные, девчачьи новости. Что-то о ключевой ставке, что-то о политике, а ещё самую малость о космосе. Всем ведь известно: они, девчонки, от астрономии просто тащатся.       Брок слышит краем уха, но будет молчать вечно. Ему совсем не по статусу признаваться — что о Луне, что о Солнце. Вместо любых слов, обращенных к кому-либо, он прежде отступает на шаг, скептично проходится взглядом вдоль всего роста Родригеса. А их ведь, между прочим, учили обращаться с волками. Ну, в ЩИТе. Этот курс вводных лекций стоял где-то между самообороной и стрельбой.       Родригес его, конечно, слушал внимательно. И чрезвычайно хорошо знал: аконит, вереск, полнолуния, волчьи ямы, собачьи свистки, повадки… Все, что было необходимо для ловли волков и для их убийство, было у него на руках ровно до момента, в котором он перешагнул порог этого дома.       Теперь в его руках был крайне заинтересованный новым знакомством Николас.       Еле подавив вздох, Брок сказал:       — Он приземлится на лапы, — вообще-то ему хотелось отшутиться, но Родригес выглядел почти ужасающе беспомощным. Вначале кивнул. После — кивнул ещё раз, явно мысленно повторив слова Брока. Рассчитывать на то, что в скором времени он сможет сдвинуться прочь с места, на котором застыл постаментом, было глупо. Качнув головой в сторону кухни, Брок добавил: — Чур в обуви не топтаться.       А после пошел прочь.       Ему светил ужин, легкая болтовня о тайнах прошедшей миссии, а еще разговор с Робертом. Ничто из этого, конечно, не было запланировано им, но Лика прислала сообщение ещё когда они все выезжали из филиала ЩИТа — Роб дома. Все в порядке. Брок может привозить своих.       Последнее явно было достаточно абстрактным, чтобы можно было понять Лику превратно, но так или иначе — ни Стив, ни Джеймс больше не были его. Они, в общем и целом, расстались ещё несколько дней назад. И теперь дни тянулись, будто века. Как много времени прошло? А все равно ведь был вопрос и получше — кто такой Стив?       Стоит ему переступить порог кухни, как открывается дверь туалета первого этажа. Джек выходит. Идет следом, по пути насмешливо интересуясь не уронит ли Родригес ребенка, пока будет стаскивать берцы. Родригес говорит, что этого никогда не случится. Он звучит так, словно клянется, в то время как в кухне Брока уже встречает достающая кружки Мэй и хитрый взгляд Лики. Она шепчет ему наигранно устрашающе:       — Грозный-грозный альфа.       Засранка, что ещё скажешь. Но все-таки взгляд… Он журящий. Да-да, он именно такой. Добродушный, насмешливый и слишком родной. Журящий. Брок бы спросил, как ей в голову приходит идея пригласить весь этот сброд к себе в дом, но вместо этого спрашивает, нужна ли помощь. Лика отправляет его за стол, сидеть и не мешаться под руками. Она терпеть не может, когда Брок шарится по ее кухне, потому что каждый раз все заканчивается одинаково — он неосознанно пытается расставить тарелки и разложить приборы так, как они всегда лежали у Стива и Джеймса в квартире. Правильнее было бы сказать — дома; но его больше нет, потому что они расстались. Пусть будет квартира.       А с Лики спрашивать на самом деле нечего. Ее приглашение есть абсолют доверия настолько же, насколько желание, наконец, поглядеть на Мэй вживую. С волчицами в этом плане проще. У них общий чат, у них общие каникулы, выходные, уикенды, и каждая может приехать к каждой в любой момент — хоть жить, хоть на чашку чая. Мэй в буквальном смысле не выездная. Вероятно — их приезд сюда это подарок не им всем, но именно самой Лике. Познакомиться лично, поболтать, почувствовать запах и запомнить его навсегда.       Не потому даже, что Мэй часть СТРАЙКа, находящегося в юрисдикции власти Брока.       Потому что Мэй тоже волчица. Просто человеческая.       — Вкусно пахнет… Это тот самый пирог, про который неразлучники рассказывали? — поведя носом, Джек проходит в кухню явно последним. Роберт спускаться не станет, а Родригеса ждать — то же самое, что ждать конца света. Какие-нибудь тысячные по счету будущие поколения, вероятно, его встретят. А ждать будут все, но… Нет-нет, этот день не сегодняшний. И ночь эта — тоже не сегодняшняя. Они забирают из подвала брошенной на растерзание времени школы одного пацана. Они оставляют в той школе пару десятков трупов. Ночь все еще полна так же, как и луна, но все рабочее остается за пределами входной двери. До того, как они уйдут, Лика, конечно же, выдаст им с собой кусок пирога для Таузига. К этому пирогу уже закипает чайник, к нему за стол подсаживается Джек — Брок поворачивает к нему голову и смотрит на него в упор, но взгляда Джек не считывает. Вместе того, чтобы промолчать, косится на обернувшуюся от кухонного шкафчика Лику. И добавляет: — Ну, тот, про который ты сказал, что купил его в придорожной забегаловке? Половину ЩИТа слюной Родригеса затопило, пока Джеймс ему его описывал.       Брок упирается мыслью в слово «неразлучники», потому что это фактически более благоразумно, чем поворачивать голову и смотреть на Лику. Брок упирается мыслью в то, с какой небрежностью Джек произносит это слово. Без злобы, без ненависти, без любого проблеска агрессии в сторону тех, кто… А, впрочем — кто они и что они сделали?       Много более важный вопрос: кто такой Стив?       Но более благоразумно думать о слове. Или просто о словах Джека. Думать о свежем пироге с крольчатиной, благодаря которому в кухне пахнет упоительно и будто бы настоящим домом, тоже намного лучше. К тому же, пирог будет вкусным. Его ли рецепт, любой другой — у них общий чат на сотню волчиц или около того. Они заботятся друг о друге, о щенках, а ещё о том, чтобы жизнь была вкусна и красочна. Брок не участвует, потому что его не приглашают, его выгоняют из этого чата сразу же, как он оказывается создан.       Все, что ему остается, так это ездить временами по штатам, заботиться о щенках, а ещё узнавать… Лика открыла новый филиал балетной школы. У Вероны появился крупный заказ на ремонт очередного, почти антикварного мотоцикла в ее автомастерской. Технологическая компания Джо опять расширяется. Банни открыла пятнадцатый по счету салон красоты под своим именем, да к тому же в Нью-Йорке. Меган выиграла очередное крупное дело в суде — с очередным правозащитным прецедентом. Ну и, конечно, Марта… Одна из лучших разработчиц Редстоунского арсенала NASA.       На них список не заканчивается, потому что такой возможности не существует. Они выстраивают свои малые империи, они расширяются и открывают новые филиалы из года в год, из года в год, из года в год — они продолжают выгрызать у жизни среди людей то, желанное, что выгрызть могут.       На самом деле — они выгрызают всё.       А Брок просто узнает. Одно, другое, третье. Естественно, ему рассказывают с запозданием, потому что единственный канал связи, который есть между ним и волчицами, создан для экстренных сообщений. На случай, если он будет разорван, есть Патрик. В остальном же… Они живут без него. У них общий чат на сотню волчиц. Они — вся его стая. И свои они настолько же, насколько его.       И злы они могут быть настолько же, насколько… А все-таки, нет. До Стива кому-либо из них далеко. До Стива и его ненависти, говоря откровенно, далеко даже Джеймсу. Со спины, правда, все равно уже чувствуется грозная волчья аура. Джек говорит, Джек дает контекст, и, естественно, Лика тут же переводит взгляд к Броку. Будто дуло в затылок упирает, если судить по тому, как Джек замирает, все еще глядя на нее. Тяжко вздохнув под аккомпанемент шороха куртки Родригеса, доносящегося от входной двери, Брок оборачивается себе за плечо, лениво закидывает руку на край спинки стула.       Лика смотрит на него в ожидании объяснений и это — как минимум.       — Это был пирог Вероны. Почти пять лет назад, когда я ездил разбираться с Джаредом, — его слова взгляд Лики не смягчают. Ее это был пирог или нет — в сравнение с любым придорожным он не мог идти точно. Не было ни в Штатах, ни во всем мире такой придорожной забегаловки, в которой готовили бы так же вкусно, как любая из его волчиц. Ну, ладно, может не прям любая… Соня, к примеру, готовить ненавидела. Поэтому, наверное, держала под собой компанию, занимающуюся доставкой продуктов и блюд из ресторанов и забегаловок.       Качнув головой, Лика скептично прищуривается. Оглядывает его, интересуясь почти без расчета на какой-то другой ответ:       — И ты сказал им, что это пирог из придорожной забегаловки? — Брок просто кивает. Он мог бы оправдаться тем, что ему было некогда его есть, или тем, что не хотел его попусту выбрасывать, или даже тем, что хотел незаметно похвастаться собственной волчицей и ее готовкой… Оправдание можно было придумать любое. Правда была проста — он хотел их покормить. Он лишь хотел протянуть эту тонкую, невидимую нить соприкосновения их обоих со всей его обширной стаей так, будто они тоже являются ее частью. Закатив глаза, Лика фыркает смешливо. Машет в его сторону легкой, журящей ладонью. Был бы здесь Карл, он бы сказал, что Брок дурень, но взгляд Лики справляется и без его присутствия.       Отступив в сторону, она тянется к телефону, лежащему на столешнице, почти одновременно с тем, как Родригес заходит в кухню с Ником на руках. Они оба точно все ещё лупоглаза смотрят друг на друга, но Брок — смотрит только на Лику. Произносит с еле заметным предупреждением:       — И я надеюсь, Верона никогда об этом не узнает, — вряд ли за этим последует казнь или четвертование, но вынуждать волчицу точить зуб равносильно самоубийству. Ни тем, ни другим заниматься Брок не собирается — в общем-то, так же, как разбираться с Родригесом. Но? Родригес уже тут. Отодвигает для себя стул ногой, усаживается на него, а Николаса из обеих рук не выпускает так, будто не выпустит уже никогда. До всеобщего разговора, или обсуждения, или прелюдии перед конфликтом — Родригесу нет дела ни до чего. Запах пирога его не интересует. Он держит Николаса обеими руками, усаживает его к себе на бедра и лишний раз не касается, будто боясь… Ранить, спугнуть или, наоборот, привлечь? Уперевшись лапами ему в плечи, Николас немного привстает и почти-почти утыкается в нос Родригеса собственным. Он размером с полугодовалую овчарку или вроде того. Не Родригес, конечно. Именно — Николас. Все еще принюхивающийся. Очень и очень заинтересованный. Что делает Волчица или же чем занят Волк? Перед лицом крайне забавного чужака, перед лицом совершенно обычного незнакомца, каких по земле бродят миллионы, ничто не оказывается таким же интересным, как он. А Лика, к слову, уже берет телефон в руку. В ее засранистых, карих глазах медленно раскручивается смешливый шторм — он метит свой путь через земли сохранности Брока. И Брок говорит, то ли прежним предупреждением, то ли раздраженной просьбой: — Лика…       Это раздражение, впрочем, почти не ощущается. Ну, говоря откровенно, что с ним станется? Верона как была, так и остается одной из тех волчиц, которых стоит — бояться.       Если, конечно, хочется остаться в живых.       Лика об этом, естественно, знает. Округлив глаза смотрит на него будто и правда непонимающе. И говорит, говорит, говорит:       — Конечно, нет. Откуда бы ей, по-твоему, об этом узнать?       Одновременно с этим кончики ее пальцев уже набирают текст сообщения. Оно отправится в общий чат. И после в том чате разразится… Брок ведь для них что-то вроде забавы, а? Свалить всю вину на появление Стива и Джеймса не получается. И до их прихода, и все прошедшие пять лет, и до сих пор — в журящих глазах своих волчиц Брок тот самый дурень, которым его любит именовать Карл Двенадцатый. Он не является угрозой. Его никто не боится. И любят его…       А, впрочем — постольку-поскольку, верно?       Нет. Любят по-волчьи. Любят так, как ни у Стива, ни у Джеймса никогда не получится. Любовь его волчиц есть смех глаз, усмешка губ, а ещё запах — подразнить бы его и за ширину стаи, и за всю безграничность эго. Он тут самый грозный волк, ох, как он могуч, ох, как сильны его лапы и как пушист его хвост… Возможно, за смехом глаз прячется восхищение. Возможно, за усмешками губ кроется уважение. У Брока не получается разозлиться так же, как почувствовать раздражение. Успев опустить глаза к экрану телефона, Лика вскидывает их вновь, смотрит на него несколько мгновений, а после — подмигивает.       Столь томная, спокойная ночь полнолуния… Почему бы им не взять и взорвать полотно ее тишины суетой?       Они сделают это. У Мэй в заднем кармане тактических брюк телефон уже покрывается мелкой дрожью быстро приходящих уведомлений. Негромко смеётся Джек. И, кажется, даже Родригес на пару секунд отводит глаза от Николаса. Но молчит. И почему, почему, почему бы им не взять, почему бы им не взорвать это полотно ночной тишины мелкой проказой?       Ровно так — как они могли бы вырезать, выгрызть, выпотрошить весь человеческий род за всю жестокость прошедшего века…       Но они не будут. Им не нужна эта война и это кровопролитие. Они выбирают жизнь. Какой бы она ни была. А только ведь и она наполнена — подобными мелкими, смешливыми проказами да суетой. Уже дотянувшись до своего телефона, Мэй негромко хохочет, а после говорит:       — Банни написала «здоровья погибшим», — ну, конечно. Как будто Банни могла бы написать что-то другое? Качнув головой и надежно спрятав усмешку в уголках губ, Брок отворачивается назад к столу. Смотрит на Джека мимоходом. Сочувствующим Джек не выглядит. Смеётся так же, как глаза Лики, так же, как Мэй… Родригес посмеялся бы тоже, даже шутку бы какую-нибудь произнёс, — крайне дурацкую, — но он, отчего-то растрепанный и до сих пор растерянный, слишком занят Николасом. Мэй говорит: — И Верона уже записывает голосовое…       Возможно, все дело в отвлечении. Убрать вектор внимания от Стива и Джеймса. Сместить его на гнев Вероны, который не обернется милостью и через пару десятилетий. Брок, правда, столько не проживет. И почему-то лишь сейчас понимает: скорее всего его смерть придет к нему погостить так внезапно, что он просто не успеет попрощаться — ни с каждой из своих волчиц, ни с каждым из своих щенков.       Быть может, Лика будет последней, кого он увидит.       Остается год. Остается меньше года. Опустив взгляд к противню с горячим, свежим пирогом, что стоит посреди стола, Брок застывает на секунду или на пять. Он умрет вне их глаз. Он погибнет, он сгинет там, и это самое там будет существовать — под руками Луны, под руками Солнца. Но они ведь любили его, да? Любили — его-человека.       Убьют — его-волка.       Из-за спины уже звучит, без предупреждения и без любой прелюдии:       — Брок. Рамлоу. Ты сказал им про мой пирог что? — зычный голос Вероны не обращается криком, но одергивает его так резко, сильно, что Брок вздрагивает, вываливаясь прочь за пределы размышления. Подбирается мгновенно. Оборачивается себе за спину. Конечно же, это Лика. Конечно же, она включает голосовое. В ее глазах смех царит ещё миг или два — до момента, когда она замечает его напряженное лицо. Или же до момента, когда чувствует тонкую нить запаха? Брок не болезный. Брок в полном порядке. У него есть дом, есть большая стая, а ещё его внутренний волк любит его и доверяет ему. Временами, они вместе принимают сложные решения. Иногда — они и правда глупят, вешая над входной дверью вывеску котокафе и перекрашивая стены в нежные, пастельные тона. Но эта глупость, она ведь… Верона говорит, договаривает и следом за последними ее словами голосовое обрывается: — Ну только попадись мне в следующий раз. Погоню до самой мексиканской границы.       Где-то в стороне, в нескольких шагах от Лики, смеётся Мэй. Где-то за столом смеётся Джек, и Николас поворачивает в его сторону голову, заинтересованно поводя носом. Он тявкает, будто желая присоединиться к общему веселью. А Брок смотрит, и смотрит, и смотрит на Лику — в выражении ее лица не остается ни журящего смеха, ни хитрости. Глаза все же смягчаются, потому что она знает, потому что они, делящие поровну волчий чат, знают, и потому что…       Ему пришлось бежать тогда, больше сотни лет назад. Его Волчица погнала прочь рыком такой громкости, что задрожала земля. Да-да, именно тогда, когда к ним в дом ворвались волки, когда их же волки предали их, когда ГИДРА предложила им сделку — сдать самых крепких особей или подохнуть вместе с ними, — вот когда это было.       Когда разморозили Стива, Брок остался.       Когда был найден Джеймс, Брок остался.       В промежутке между потерей дома и обретением пары не существует ничего, кроме бега, и крови, и человеческой жестокости, покрывшей его шкуру вечным смрадом страха. Он мог бы зваться главным путешественником всех времен, пожалуй. Но — он был волком. И последний, самый важный выбор не был глупостью. Ведомый ожесточенной, одичавший злобой, наконец, возвратиться, наконец, вновь испробовать этот вкус…       Так — пахнет дом.       Так — в доме звучат любимые голоса.       Именно так — должна протекать жизнь.       Поэтому они знают. Возможно, им успела рассказать Джо. Это не было бесстрашием так же, как не было и глупостью. Лишь злоба — дикая, дикая, дикая. За ее выпад теперь придется расплатиться жизнью. А у Лики смягчается лицо, но Брок отворачивается раньше, чем в ее глазах появляется нежное, заласканное сострадание. Он тянется к противню одной рукой, другой подвигает ближе к себе тарелку, пустую и ожидающую его ужина.       Когда он начинает говорить, говорить, говорить — его голос звучит обычно. Рассказывает о прошедшей миссии. Между делом привлекает внимание Родригеса, который все еще держит Николаса и руками, и взглядом… Так, пожалуй, обычно держат первозданное, божественное сокровище. Николас, правда, ещё потявкивает и между делом снова Родригеса обнюхивает.       А Брок — не болезный. У него, в общем-то, все в порядке. Юркая мысль вновь возвращается к размышлению о том, кто же такой Стив, но размышление стопорится, потому что прежде необходимо ввести СТРАЙК в курс дела, сообщить им обо всех потаенных уголках прошедшей миссии, рассказать им… Где-то посреди рабочего обсуждения Лика ставит ему под руку кружку с кофе.       Она знает, что Брок не любит чай.       Брок не смотрит, не смотрит, не смотрит ей в глаза.       И все равно чувствует, как теплом по спине и плечам проходится крепкая ладонь. В этом прикосновении, неторопливом и близком, вся суть мироздания, вселеной и вообще. Оно волчье. Оно искреннее. Выгладив нежностью его затылок, Лика склоняет на пару мгновений, целует его в макушку и отступает. Ее движение оказывается настолько слитным, обыденным, будто давно уже срослось с ней до самого основания. Брок замечает, не обрывая собственных слов.       От того, чтобы не сгорбиться больно и скорбно, под ее рукой, удерживается еле-еле. А ещё думает: он не успеет попрощаться. Когда смерть придет, придет, придет за ним глазами-червоточинами и отсутствием запахов Луны да Солнца, у него просто не окажется свободного времени. Все, что он сможет, так это унести в пустоту той стороны жизни воспоминания — Стиву и Джеймсу его никогда бы не хватило. Им его, настоящего, волчьего, просто недостаточно.       Но были и те, кому его хватало. Сполна.