До Луны и до Солнца

Дом — это место, где я могу делать то, что хочу в тишине и спокойствии. Там, где мне комфортно одному. Будет комфортно мне одному — будет комфортно с кем-то.

Мари Кортес, 23

~~~       Конечно же, он знает, кто такой Стивен Грант Роджерс. Паршивая слава о нем рождается где-то в прошлом веке, когда он становится символом свободы, узкого трико и кордебалета. Ушедший на войну Джеймс, к счастью, эти времена лично так и не застает, но, впрочем, счастье это двустороннее и сомнительное.       Вот Брок, к примеру, был бы рад составить список всех удачных шуток Джеймса.       Вот Стив, тоже к примеру, мог спокойно жить, не слыша и не зная ни единой.       Ничего удивительного в том, что однажды слава кордебалета и узкого трико становится славой победоносца и Капитана, конечно же, нет. Как там было…? Ох, ну, точно — сыворотка усилит все лучшее, сыворотка усилит все худшее. Если размышлять об этом в рабочих границах, то, как бы ни был Стив умен, — и как бы ни был Брок влюблен в него, — ничего лучшего в нем нет. Воплощение всех ныне мертвых колонизаторов. Воплощение диктатуры, и власти, и, естественно, капитализма.       Восхищаться его стратегическим интеллектом и смотреть на него без розовых очков одновременно — невозможно. Если, конечно, говорить чисто о рабочем. По следам его, по полям, по асфальтным тропам и по морям — всюду к небесам вздымается дым гари. Стив есть война. Он несет ее, она вышагивает перед ним, она открывает двери за мгновения до его прихода, и мерный барабанный бой сопровождает его движения…       Брок знает, кто он. Естественно, Брок знает его, узнает о нем ещё задолго до того, как знакомится лично, а после взрослеет — с его именем на слуху. Пожалуй, самым удивительным мгновением, касающимся Капитана Америка или его имени, для Брока становится пребывание в Алжирской резервации. Да-да, ещё где-то там, в шестидесятых, когда Стив уже больше десятка лет считается мертвым, а вся территория Алжира становится большим, кровожадным загоном для глупого, шерстяного скота — Брок не рассчитывает встретить его имя среди бесплодной, смердящей волчьей кровью земли.       Тогда, в шестидесятых, Алжирская резервация становится первой из трех. В нее сгоняют по большей части волков африканского континента, иногда привозят восточников и очень редко ловят кого-то с запада. Западники, они же, ну, умные, так? Если бы кто-то решил собирать статистику, они с Патриком стали бы для острого человеческого глаза то ли бельмом, то ли пятном на поверхности солнца.       Потому что были теми самыми западниками, которым в свое время забыли раздать ума.       Но так или иначе — полтора или два миллиона километров квадратных отдаются во власть резервации. Африканские диалекты смешиваются к индийскими и китайскими. Общими языками, понятными всем поголовно, становятся рычание да смирение. Брок проводит там пару лет до момента, пока не знакомится с Патриком, переезжая из одного квартала, как люди именуют куски резервационной территории, в другой. Добыча нефти для него сменяется на добычу газа, и здесь, вероятно, важно отметить — при всей человеческой жестокости, жажда до богатства каким-то образом всегда наделяет их необходимым количеством разума.       Поэтому первой резервацией становится Алжирская.       Поэтому же после появляются — Сибирская и Канадская.       Бесплатная волчья сила становится рабочей, при том, что никогда вообще не собиралась становиться чьей-то. Они вкалывают по двое суток без сна. Их кормят аконитом, чтобы притупит аппетит и добавить обязательного для любого геноцида страдания. После знакомства с Патриком сбежать получается не сразу, потому что Патрик благодаря своей смешанной, ничуть не породистой крови больше походит на живой труп, чем на живого волка. Но до встречи с ним — вот когда это случается. Очередной день, похожий бесконечной тяжелой работой на все предыдущие. Окрики военных-наемников и охотников ГИДРы, бродящих по периметру раскопок очередной траншеи. И кто-то совсем рядом говорит, говорит, говорит…       На ломаном французском с чистым, мавританским акцентом: им нужно верить, им нужно молиться и надеяться — на Капитана Америка.       Потому что он ещё вернется. Потому что полуночное гадание на костях давно мертвых щенков предсказало его возвращение.       Что может быть сильнее подобной популярности? Что может иметь большую мощь, чем эта власть? Конечно, Брок знает, кто он такой. Знает задолго до того, как знакомится с ним лично, задолго до того, как приводит его да Джеймса в квартиру-пустышку или же стоит у задней стенки помоста, наблюдая за публичной казнью… В своих великих руках, являющихся символом свободы, Стив держит гарроту. И та гаррота обхватывает волчье горло, а после снимает голову с плеч, двигаясь, будто раскаленный нож — сквозь мягкое масло.       Тот волк, который шепчет, словно в бреду, о возвращении Капитана Америка, оказывается прав много позже, чем мертв. Замертво он падает минут через десять после собственных слов. Не от выстрела. От голода, истощения и той самой бесплатной волчьей силы, что становится рабочей, потому что человеческий род жаден — до войн, ресурсов и геноцида. Однажды приходит день, в котором им надоедает по дешевке разменивать жизни своих. И тогда они берутся за волков.       Кто такой Стив? Пожалуй, этот вопрос появляется среди сознания перед лицом юркого, искрометного сравнения — Брок мыслит о Джеймсе, о Джеймсе, о Джеймсе… О Стиве, конечно, тоже, но сохраняется ли пропорциональное отношение в равенстве? За все прошедшие пять лет это особо не занимает его. Распределение между ними обоими любви, или внимания, или времени. Память на важные для них даты. Память на неважные, но ценные мелочи. Все происходит словно само собой. А теперь вот — они расстаются. И на мгновения ему кажется, будто он мыслит о Джеймсе чуть больше или же с большим чувством. Но все-таки — что он знает о Стиве?       Существует разделение. Между рабочим и личным. Среди личного Стив определенно неузнаваем ни на характер, ни на привычки Капитана Америка. Среди личного он сладкий, сахарный и чрезвычайно покладистый. Как спокойный, солнечный день среди лета, лишенного удушающей жары. Или, быть может, среди конца весны? На ужин истрачивают около часа. Пьют чай, едят пирог. Последний оказывается с крольчатиной — их вкус всегда удивителен до банального, потому что в первую очередь содержится в обилии начинки. Тонкое тесто внизу, тонкое одеяло из теста сверху, а внутри — лишь сочное мясо.       Один из тех рецептов, который так любят Джеймс со Стивом, все еще мечтая когда-нибудь заехать в ту самую, несуществующую, забегаловку — является волчьим.       Брок доедает, допивает чай, вымывает пару тарелок — свою да Мэй, — и уходит покурить. Вместе с собой забирает и мысль о том, кто такой Стив, и ворочающееся в груди переживание все о том же — он не успеет попрощаться. Возможно, Лика будет последней, последней, последней из его волчиц, кого он увидит.       Но определенно становится первой из тех, кто знакомится с Родригесом. Останется ли единственной? Ответ может показаться очевидным, но, вероятно, после того, как Стив с Джеймсом найдут его, поймают его и убьют, СТРАЙК подастся в бега не куда-нибудь — именно к его стае. Конечно, тут будет важен вопрос безопасности. Но так или иначе… Родригес будто бы приходит в себя где-то через полчаса. К этому моменту Николас уже успевает спрыгнуть с его рук на пол, познакомиться с Мэй и Джеком, а ещё сбегать на второй этаж и обтереть бока о дверь комнаты Роберта. На его требовательное рычание и потявкивание Роберт так и не отзывается. Из комнаты не выходит.       Поэтому Николас возвращается. Запрыгивает на руки Родригеса вновь — так неожиданно и резко, что тот чуть не роняет кусок пирога. Обсуждение дел Сони, или Алексы, или Банни не прерывается. Джек между делом рассказывает про Кейли, свою жену-волчицу, а ещё про Лили, свою дочь-волчицу. Лика негромко и шутливо обвиняет Брока в том, что он не рассказывал — с каким контингентом работает. Как много времени должно пройти прежде чем общий чат для его волчиц станет общим чатом для всех волчиц? Вероятно, в таком случае они, его волчицы, все-таки сжалятся над ним и попросят Патрика сделать отдельный волчий чат — чтобы на всю планету не трепаться о сюжете удивительного, смертельно-приключенческого сериала про Брока и его отношения.       Но до тех времен ещё далеко. В моменте Ник запрыгивает к Родригесу на колени, знатно пугая его, а после покачивает головой в сторону пирога. Родригес все еще держит кусок в руке. Смотрит на Николаса, переводит взгляд к Броку. И спрашивает негромко, почти шепотом:       — Его ведь можно, ну… Кормить со стола?       Лика, которая только-только говорила о том, что они выйдут на Кейли сами и Джеку нет нужды давать ее номер, замолкает мгновенно. Ее голова медленно поворачивается в сторону Родригеса. Мягкое выражение лица обращается суровым и холодным. А они ведь, ну, они могут быть устрашающими. Это, пожалуй, даже одна из тех вещей, за которые Брок их любит… Смешливые, журящие, засранистые — за хитростью глаз кроется волчья порода, которая уже слишком многое пережила.       Которая знает — цену.       Себе, свободе или жизни? Под взглядом Лики Родригес сам собой втягивает голову в плечи. Он точно знает, что Ник не собака, — никто из них не собака, — но рабочее отделяется от личного, как только оказывается переступлен порог. В личном Родригес такой: он неловко поводит носом, тянется нуждающимся в спасении взглядом к Мэй, а ещё уводит руку с пирогом прочь от Ника. Тот тянется следом, даже не замечая, как в кухне повисает зловещая тишина.       Лика молчит. Смотрит на Родригеса в упор. Зачем Брок поддерживает эту дурную игру, он не знает. Родригес бормочет, поднимая плечи чуть выше и одновременно с этим пытаясь сгорбиться, чтобы выглядеть не так приметно:       — Я не хочу быть грубым, я просто не знаю… Ну, то есть… Прошу прощения, если я сказал что-то не то, я просто…       От Мэй уже тянется нить запаха развеселого, беззвучного смеха. Джек в привычной манере оглядывает их всех и заодно — пространство; потому что он заместитель, потому что он правая рука, потому что… Ему лучше спится, если он контролирует хоть что-то или хотя бы иллюзии о контроле. Попытка убедиться в том, что обстановка не накаляется, приносит ему лишь правду. Качнув головой в сторону Брока, Лика шепчет не слышно для человеческого уха:       — Дать ему ещё минуту помучаться, как думаешь?       Они тоже могут быть злы. Они тоже могут быть кровожадны. Их порода, природа, инстинктивный фундамент самого волчьего существа… Здесь дикое соседствует с прирученным. Они знают правила приличия, и они им следуют. Еще они знают, как потрошить свеже убитую дичь.       И они потрошат.       Чем больше мгновений проходит, тем хуже выглядит Родригес. Пожалуй, в этом незнании, как обращаться с волками, он походит на человеческий род поголовно. Те, кто живет сейчас, истаптывая асфальтные тропы, не знают волков — они смотрят телевизор или читают ужасающие, выдуманные истории в Twitter. И там, и там цветет пропаганда. Можно ли кормить волчат со стола или же как правильно держать их на руках? Те, кто живет сейчас, знают много об аконите, о полнолуниях, а ещё о том, как скулит умирающий волк с оторванными лапами.       Они убеждены, что паршивые волки, чье место в резервациях, пахнут псиной.       Но волки пахнут волками.       Родригес достигает нервозным, почти умоляющим взглядом Джека. И шепчет тихо-тихо:       — Помоги…       Он на самом деле добряк. И не глупый, к тому же. Для него Николас становится открытием, и это ещё Роберт не спустился на первый этаж, это Родригес ещё не знаком с волчьей формой Лили, или с Джо и Майком, или… Кто такие волки? Таузиг уезжает на патруль часа на четыре или на пять. По пути заедет в морг, отсчитает немного зеленых, заберет два или три свежих трупа, а ещё соврет что-нибудь, мол, нужна наживка для волков, это правительственный заказ, вам бы лучше, лучше, лучше — помалкивать. В Вашингтоне с этим обычно проще, у них там есть с десяток моргов, где всегда можно найти свежее мясо, но Шеридан не будет отличаться. Перед лицом рослого, крупного Таузига и его формы без опознавательных знаков, каждый возможный вопрос будет проглочен.       Так вот — четыре часа или пять. Кто такие волки? Они ужинают среди ночи кроличьим пирогом, в котором столько начинки и вкуса, что ощущение дома даже пасует в собственной ценности. После Брок выйдет покурить, вернется, дойдет до Роберта. Конечно же, Роберт спустится на первый этаж вместе с ним. Не сразу. Через время. И они будут снова пить чай, и они будут рубиться в карты, и Лика расскажет ещё сто тысяч новостей о других волчицах да волчатах.       Кровожадные, жестокие и свирепые. Дикие. Необузданные. Место им на том свете или в резервациях. Аконит им в пасть, ошейник на глотку…       У них вкусный пирог. И они будут рубиться в карты. Очередное полнолуние пройдет так же незаметно, как и все прошлые. Вздохнув, Брок говорит:       — Ты можешь поделиться с Ником пирогом, Родригес. Не дури.       Лицо Лики смягчается. Мэй смеётся негромко. А Родригес растерянно смотрит — и на самого Брока, и на Джека, который закатывает глаза. Его рука сама собой тянется в сторону Николаса. Тот откусывает пирог осторожно, в бережной заботе о пальцах незнакомого, забавного человека. После того, как поедят, скорее всего Родригес будет насильно отведен в то место, где Николас хранит все свои волчьи игрушки.       Стоило бы пошутить, то он выбирает себе друга по уровню развития, но Брок так и не шутит вслух. Родригес расслабляется. Лика доливает ему кипятка в кружку. И Джек говорит… Что-то определенное? Что именно? После того, как ужин заканчивается, и до того, как Николас успевает утащить Родригеса прочь, чтобы показать ему все, что дорого малому волчьему сердцу, Брок выходит покурить. На заднем дворе его встречает осенняя прохлада, висящая на небосводе луна и собранный тент. Лика всегда его собирает в полнолуния, чтобы у соседей не было лишних вопросов. Ник с Робертом сидят в доме. И в доме же обтирают углы шерстяными боками.       Все ради безопасности, верно? На заднем дворе, именно там, на крыльце, куда Брок усаживается с бесшумным вздохом, его встречает луна. Вряд ли они думают об одном и том же. Но был бы тут Джеймс, тогда… Джеймса здесь нет и быть не может. Броку достается его суррогат. А может и сам Джеймс является суррогатом луны. Разобраться давно уже не получается.       Но был бы тут Джеймс, он думал бы о Стиве тоже.       Как-то так получается… Стив не становится первым в том самом смысле начала романтических отношений, но все же, будучи Солнцем, он собирает вокруг себя, притягивает к себе и остается центром — что мироздания Джеймса, что системы самого Брока. Полководец, ведущий за собой войска. Человек, высказывающийся с трибуны словами, что на вес нефти. Лидер, задающий направление… Последнее является присущим ему всюду. Что рабочее, что личное. Нет, конечно, тут и там Стив отличается, — не в мелочах даже, очень глобально, — но все равно в личном он остается ведущим.       Не потому что указывает направление. С его выбором они отлично справляются втроем. Чем ужинать, где проводить отпуск, когда делать уборку и во сколько выезжать в Птичник… Да-да, с направлением они прекрасно справляются втроем.       Но тем, кто задаёт темп — остается Стив.       Что Брок знает о нем? Список любимых книг, список любимых продуктов, дата рождения, разные житейские мелочи. Стив любит бегать по утрам, потому что нуждается в отдыхе — и от всего мира, и от них с Джеймсом. Где-то в прошлом остается тот разговор, в котором Джеймс рассказывает между делом, будто это само собой разумеющееся: Стив может выглядеть так, будто ему легче жить обычной жизнью, чем воевать, но это ложь. Пускай он не рождается на войне, пускай ему даже приходится ее догонять, чтобы встать в строй, личностная спонтанность отношений имеет при себе большую вариативность событий и сложностей, чем война.       Личное — суетное.       Рабочее — механическое.       Конечно, Джеймс объясняет это много проще. Подбирает иные слова, говорит, говорит, говорит — будто это само собой разумеющееся. И между делом посмеивается с живым удивлением о том, как это Броку удается вытребовать у Стива выходные. Да-да, в те месяцы, когда Джеймса ещё нет, как это Броку действительно удается побеждать все рабочее, присущее Стиву, вместо того, чтобы потерять и собственное место, и регалии, и привилегии? Стив никого не слушается. Это о нем тоже стоит знать. Он может слышать, может слушать даже.       Слушаться — никогда.       Будь кто другой на месте Брока, его бы понизили точно. Будь кто другой там, на его месте и посреди грызни со Стивом за выходные для СТРАЙКа, Стив бы нашел себе другую группу огневой поддержки.       Не поверить Джеймсу очень легко, а только ведь — в Испанию на две недели они летят, не потому что Стив устал. А потому что Джеймсу нужен отдых. Это ещё в первый год их отношений случается. Во все последующие тенденция повторяется. Стив может задавать темп всему сущему, но не существует ни единой секунды, в которой он отказался бы свериться со своей Луной. У него, видимо, компас так настроен. Север там, где Луна. Или что-то подобное. А может это вообще и не север, черт знает, как там в космосе направления определяются.       Кто такой Стив? Среди территорий личного он сладкий, сладющий даже. Заботливый, мягкий, без любого проблеска капитанского тона или взгляда. Брок знает о нем столько, что ему не хватит и десятиметровых папирусов — чтобы расписать все пункты мелким почерком. Но пять лет проходят. Они расстаются.       Он выходит на задний двор, покурить, и усаживается на крыльце. Поднимает глаза к молчаливой луне, сытым диском висящей на небосводе. Думает ли луна о солнце тоже? Когда что-то заканчивается, дóлжно подводить итоги, и Брок не собирается заниматься этим, ему покоя уже не будет от этих мыслей, потому что, как только они пожелают его покинуть, он вцепиться в них когтями. То есть Луна. То есть Солнце. Подвести итог значит согласиться, что все закончилось — это невозможно.       Ни переварить, ни осмыслить, ни объять волчим сердцем…       У него был — дом.       На протяжении пяти лет, на протяжении целой маленькой жизни, да-да, у него был дом, и в его руках была та самая, истинная и волчья, любовь, которой он не жаждал найти и остаться подле которой все-таки согласился. Выбор пары ведь никогда, никогда, никогда не был обязаловкой, но все равно был — завершенное, идеально подходящее в собственных характеристиках существо.       Обычно парой волкам были волки.       И, естественно, самки.       Вероятно, будь его Волк с Волчицей ещё живы, они были бы жутко недовольны. Не выбором пары, конечно, что за глупости. Но — той угрозой, которой Брок согласился себя подвергнуть. Вот в чем была бы причина их возможных нравоучений, их несогласного рычания, а ещё… Брок бы рассказал им, и Волчице, и Волку, какими славными были его Луна и Солнце. Брок почему-то был уверен, что они бы за него порадовались.       Подводить итоги он не собирался. Но среди всего обилия воспоминаний и среди всего обилия Джеймса в них… Теперь, отступив в сторону, было видно много лучше. Они были разными. Ровно так, как и было положено Луне да Солнцу, но все-таки — Лили бы сказала, что Джеймс был похож на маршмелоу. А Стив — на ириску. Хотя, возможно, Лили бы сказала как-то иначе, а может не стала бы говорить ничего, но в то же время она уже высказалась.       Будучи английским пабом, не стоило притворяться котокафе ради того, чтобы понравиться любителям котов.       Любовь, она так не устроена. Та, которая настоящая, конечно.       Даже если бы Лили сказала иначе, у Брока почему-то получается подумать именно так. Висящая на небосводе луна не смеётся. И даже не смотрит с осуждением на зажатую меж его пальцев сигарету. Она — благоволит, освещает и приносит запах лунного камня. А Стив больше походит на ириску. Их с маршмелоу консистенция друг от друга отличается при том, что оба они остаются сладкими, ласковыми.       Временами за все прошедшие пять лет Брок видит, как Стив улыбается Джеймсу — с полюбовным облегчением.       Временами за все прошедшие пять лет он видит, как Стив улыбается и ему — с полюбовным смирением.       Он любит их одинаково. Ну, Стив. Нет, конечно, в Брока ему приходится влюбиться прежде, чем полюбить, но по итогу прошедших лет — Стив любит их одинаково. Улыбки у него просто разные. А ещё, смотря вот так, со стороны, оказывается слишком легко заметить… Кто такой Стив? Эта мысль приходит, потому что среди воспоминаний Джеймса не больше, но сам он словно бы глубже. Объемнее, многограннее, многоцветнее. В сравнении с ним, открытым на распашку, Стив будто остается запертым на те самые четыре замка входной двери их квартиры.       Эти замки последние.       Стив имеет право на то личное, которое никому недоступно.       И к тому же Джеймс говорит — война ему сподручнее, потому что она механическая, а личные отношения слишком суетные.       Но не задуматься не получается. Что Брок знает о нем? Чего Брок не успел о нем узнать? Какими бы ни были ответы и вопросы, правда простая и выстиранная, правда совершенно чистая — он скучает по ним одинаково. Он будет скучать так по ним обоим до самой собственной смерти. Разделить с ними пирог с крольчатиной, засесть у Лики в кухне и порубиться в карты, рассказывать истории-байки, вместе смеяться и вместе смотреть, как Родригес пытается объять сознанием — этот щенок размером в полугодовалую овчарку на самом деле живой, мыслящий волк.       От тех волков, изуродованных и ГИДРой, и любыми чужими опытами, от тех волков, с которыми Родригес только и был знаком — этот щенок отличается разительно.       Брок просто вздыхает. Прикрывает глаза на несколько мгновений. Трет лицо ладонью. Ему бы завыть, завыть, завыть свою волчью песнь, да только выть нельзя, а ещё здесь и сейчас — песнь выйдет больше раненной, чем полной любви. Он не хотел уходить. Он хочет вернуться. Ему возвращаться — некуда, некуда, некуда. Луна молчит. Возможно, если ему удастся быстро поговорить с Робертом и уломать Лику разжечь камин, он сможет обратиться и немного подремать подле живого пламени… Его репутация перед глазами СТРАЙКа будет загублена. Его репутация перед глазами СТРАЙКа окрепнет. Когда вообще был последний раз, когда они видели его волком? Единожды. Тогда всех нужно было спасать от затравленной аконитом Наташи. И Наташу тоже нужно было спасать — о себя самой.       Давно это было, конечно. Так много времени прошло. Так мало времени осталось. Вдохнув поглубже, он открывает глаза, вновь тянется к сигарете. Луна выглядит столь удивительно прекрасной — и столь одинокой без солнца. Брок смотрит на нее, не собираясь ни вмешиваться, ни спешить, ни разбираться, но периферическое зрение само собой улавливает движение. Он поворачивает голову мгновенно.       Окно соседского дома, находящегося слева, медленно, бесшумно поднимается.       Лукас перелезает через подоконник, аккуратно становится на скат крыши внешней террасы.       Он крадется со знанием дела. Попутно оглядывает другие темные окна своего дома. И пригибается поближе к крыше. А после спускается по лестнице-подпорке. Даже ни одной виноградной лозы не обрывает, надо же. Брок просто смотрит на него. Живучий пацан, сноровистый. И явно слишком полюбовно знакомый с разными неприятностями… Нравятся ли ему они или же нагоняй от родителей? Первый шум появляется, когда его кроссовок заступает на газон. Но шум этот столь тихий, легкий, что ни единое человеческое ухо его не слышит вовсе. Проследив за Лукасом взглядом до момента, пока он не уходит ниже высоты забора, Брок не отворачивается. Он ждёт. Между делом стряхивает пепел с сигареты.       Под светом молчаливой, сытой луны и с еле слышным смехом Мэй, доносящимся из кухни дома Лики, две створки забора расходятся в разные стороны. Они снизу распилены. Вызнавать, кто это сотворил, не придется. И так ведь понятно, да? Преодолев добрососедскую границу, Лукас разворачивается к забору, так же тихо смыкает обе створки-доски. И звучно, нервно выдыхает.       Это не первый раз, когда происходит подобное вторжение.       Но явно первый, когда на крыльце его ждёт не Роберт и не пустое место.       Мазнув взглядом по окнам второго этажа, Лукас переводит взгляд к задней двери. На месте подскакивает сам собой. Куртки Роберта на нем уже нет — вместо нее теплый свитер. Да и джинсы другие. Он успевает успокоить родителей, вымыться, переодеться, лечь спать и… Нет-нет, спать он как раз таки не ложится. Он приходит сюда. Замечает Брока и встает столбом. Ему требуется несколько секунд прежде чем он открывает рот и, засомневавшись, громким шепотом, наконец, спрашивает:       — А Роб уже вернулся?       Может ли человеческий род любить волков? После этой ночи над Родригесом не получится посмеяться ни за смрад волнения, ни за нервозность, ни за растерянность. Его большие, глядящие прямо на Ника глаза высказываются так же, как ритм сердцебиения. Он хочет, хочет, хочет — тронуть, узнать, познакомиться.       Он хочет позаботиться.       И он совершенно не знает — как.       Но ведь научится. И Лукас уже приходит. Брок почему-то даже не думает, что подобное может произойти. То ли его планирование стареет, то ли сам он оказывается слишком распят перед реальностью — они расстаются. Если он будет в опасности, Стив и Джеймс придут за ним, потому что пойдут по его следам. Если он будет при смерти, Стив и Джеймс будут рядом, потому что именно они ему смерть и принесут.       На втором этаже, в комнате Роберта, что-то грохочет. Резво сорвавшись с постели, волчье тело почти выносит собой дверь спальни, а лестницу перескакивает прыжком. От неожиданности вскрикивает Родригес. Ему вслед смешливо тявкает Николас, и Джек спрашивает — что случилось? Все в порядке. Здесь и сейчас все хорошо. Это полнолуние, это Лукас, который приходит, потому что иное невозможно.       А ещё Роберт. Дверь заднего выхода он открывает лапой, но, впрочем, распахивает таким же рывком, как и дверь своей спальни. Через Брока перепрыгивает ловкой дугой. Разве что макушку хвостом задевает. Черный, смоляной и уже достаточно крупный, чтобы в нем можно было заподозрить волчью кровь, он преодолевает задний двор за секунду или три.       Лукас успевает разве что шаг сделать, ему навстречу.       Но вся волчья забота, все оно, волчье, сбивает его с ног налету.       Брок так ничего и не говорит. Просто хмыкает. И на пару мгновений отводит взгляд к луне, чувствуя, как в горле ширится ком, пока со стороны звучит задавленным, облегченным шепотом:       — Я в порядке… В порядке, все в порядке… Я рад, что ты жив.