До Луны и до Солнца

Дом — родные, уют, мир и покой.

Надежда, 55

~~~       Лукас остается на заднем дворе почти на полчаса. Он ничего не делает. Усаживается на траву, все так же обнимая Роберта за шею. Через минуту поднимается с травы, потому что Роберт уходит прочь и, стащив с крыльца сложенный плед, приносит его Лукасу.       Тот говорит, что это совсем не обязательно.       Спор выходит кратким, потому что сразу же заканчивается настойчиво-бурчащим волчьим рычанием.       Поэтому Лукас усаживается на плед. Судя по тому, какими большими глазами он смотрит на черную дыру смоляного меха, в этой форме он Роберта видит впервые. И, конечно же, с интересом, подобным интересу маленького ребенка, его осматривает. Вероятно, будь у Родригеса поменьше манер, — пускай иногда кажется, что их у него нет вовсе, — он бы с радостью проделал то же самое с Николасом. Потрогать уши, осмотреть морду и обязательно залезть в пасть, но, конечно же, с волчьего разрешения. Тронуть клыки… К собственному сожалению, Броку оказывается не с кем спорить на деньги, потому что рядом никого нет. Он спорит сам с собой — на то, что Роберт закроет пасть, как только там окажется рука Лукаса. Этой забаве ведь тысячи лет, правда? Брок выигрывает у себя же сотню. Естественно.       Лукас даже не дергается. Только скептично поджимает губы и говорит шепотом:       — Очень смешно, придурок.       Следом за клыками обычно идут бока, но здесь и сейчас все человеческое внимание сразу уходит хвосту. Брок почему-то мысленно отмечает — Лукас кудрявый. Он был таким ещё часы назад, посреди подвала заброшенной школы, но эту мелочь удается разглядеть только сейчас. Кудрявый, светловолосый, отдаленно похож на всем известных купидонов. Видимо, из-за этого вездесущего сравнения в какой-то момент он решает выбрить виски и затылок. Теперь схожесть — лишь отдаленная.       А руки — загребущие. Заинтересованные, бережные и еле заметно жадные. Они с Робертом дружат, наверное, около двух лет, и, независимо от того, как давно Лукас все знает, это знакомство, истинно волчье, становится первым. От него пахнет детским любопытством и восторгом.       От того Роберта, который очевидно выбирает игнорировать присутствие Брока — пахнет гордостью. И за себя, и за весь волчий род.       Между делом Лукас, конечно же, рассказывает ему, как все было, как все прошло и в каком ужасе была его мать. Отец, кажется, даже плакал. Они сильно испугались. И Лукас — что за них, что за себя, — очень надеется, что это последняя передряга из тех, в которые Роберт его затащит. Извиняющегося волчьего скулежа хватает для абсолютного человеческого прощения.       Брок не произносит ни единого слова и просто старается не смотреть в их сторону. Думает лишь о том, что Волку Джареда стоило бы поучиться — вот, как щенки выглядят, и вот, как они на самом деле играются.       А ещё Брок думает — имя Капитана Америка не звучит ни единожды.       Лукас не пахнет гордостью за то, что его спасла звезда такой величины. Лукас пахнет лишь облегчением — эта звезда не нашла его друга и никуда, никуда, никуда не увезла его шерстяные бока вместе с хвостом.       Забава ведь, не так ли? Они проводят так полчаса. Лукас говорит что-то, трогает шерсть, куда только руки дотянутся, а ещё время от времени повторяет: нихера он не понимает волчий язык, Роб может даже не пытаться что-то ему рычать.       Роберт порыкивает все равно.       Помахивает хвостом, ластится под человеческие руки… Признание человеческим родом в лице Лукаса привносит в него спокойствие. В особенности — потому что человеческая задница не восседает на холодной земле. Брок просто не смотрит на них. Глядит на луну, временами беззвучно фыркает… У них с Робом завтра алгебра, или литература, или основы искусства, у них к завтра домашка не сделана, а ещё ему мама сказала, что он может остаться дома на какое-то время, пока не придет в себя, но он, конечно, не останется, он же не трус какой-нибудь, нет-нет, он вовсе не трус, да к тому же у него есть целый волк, и поэтому с ним — никакой Капитан Америка не справится!       Размышлять о том, как бы выглядело лицо Стива, будь он здесь, не получается. В подобной ситуации — в ситуации присутствия Стива, — Лукас был бы уже десятки минут как мертв, и Роберт вместе с ним. Великая гордость нации не успела бы уязвиться от слов подростка, потому что они бы никогда не прозвучали.       Лукас остается на полчаса, потому что через столько выходит Мэй. Она потеряла Брока. А ещё Лика самую малость потеряла Роберта. Ну, на четверть хвоста. Приход Мэй привносит легкую растерянность в лицо Лукаса. Она смотрит на нее, выглядывая из-за плеча Роберта, после смотрит на Брока… Тот лишь плечами пожимает, мол, ну, да, есть такое. Все его люди в сговоре. Все его люди лжецы, и предатели, и вообще — волков очень любят. Движения плечами оказывается недостаточно. Лукас продолжает смотреть на него, крепче обнимает уже обернувшегося Роба за шею.       И Брок говорит:       — Нет его здесь. И никогда не будет.       Имя называть не приходится. Это имя, оно знакомо всем штатам и даже больше — всему миру. В других кругах, правда, его не произносят с другим контекстом. Восхищение или страх? Не произносят из благоговейного ужаса. А Брок говорит без имени, но чётко, жестко и спокойно. Нет, Стива здесь нет. Нет, его здесь и не будет. Его, Брока, альфья роль — выглядит так.       Лукас просто кивает. И, перебросив взгляд к Мэй, говорит:       — Здравствуйте, тетушка Мэй. Спасибо, ну… Спасибо, что помогли мне.       Мягко усмехнувшись, Мэй кивает. Спрашивает, не голоден ли Лукас, спрашивает, не хочет ли он чай… Роберт негромко урчит что-то поддерживающее, согласное, но Лукас отказывается. Быстрым взглядом касается сытого лунного диска, оглядывается себе за плечо, вряд ли видя свой дом через деревянные доски забора. Уже поздно. Зная его родителей, кто-нибудь из них точно зайдет, чтобы проверить, спит ли он. Они, его родители, жутко перепугались вообще-то.       И ему — пора.       Так он, в общем-то, и уходит. Поднимается, сам приносит плед, сам укладывает его на край крыльца, а еще желает доброй ночи — и Броку, и Мэй. Вопреки любым несуществующим ожиданиям Роберт остается ждать его у забора. А ещё игнорирует, игнорирует, игнорирует… Брока здесь нет, Брока не существует и Брока не стоит, не стоит, не стоит бояться. Даже если Роб боится, страхом от него не пахнет. Он помогает Лукасу пролезть назад через забор, придерживая лапой одну из досок.       Не видит, но точно слышит — как Мэй похлопывает Брока по плечу и, морозно передернув собственными, возвращается в дом.       Именно в этот момент Брок случайно замечает: не холодно. И его плечо не дергается само собой, как среди всех прошедших пяти лет. У него все хорошо. Ему спокойно и часть его стаи здесь, пока вся остальная стая — в порядке и безопасности.       И еще — они расстаются.       Ну, Лукас с Робертом, верно? Они расстаются на ночь, завтра они встретятся в школе, все хорошо, хорошо, хорошо… Стива здесь нет. Его здесь никогда не будет. Брок останется среди этой тоски настолько же, насколько останется в числе волков собственной стаи — до самой смерти. Но прежде чем речь зайдёт именно о ней, — о смерти, конечно же, — ему стоит поговорить с Робертом. Тот говорить, правда, не хочет. Перед его волчьей мордой смыкаются доски забора, он усаживается на задние лапы, метет мягкими движениями хвоста траву. Брока здесь нет, нет, нет — Брок прямо здесь.       Им придется поговорить.       Ну, им с Робертом, верно? Со Стивом говорить не имеет смысла. С Джеймсом — тем более. Волчий палач да волчий охотник, а Брок ведь пять лет подле них проводит, и нет-нет, Брок вовсе не глуп, он отыгрывает свою человеческую роль, он учится лгать лучше, а ещё попутно всматривается. Но почему-то даже сейчас не получается ответить на молчаливый вопрос: как ему удалось не возненавидеть все то, что было перед его глазами? Они идейные. Их аллергия на волчью шерсть не врожденная, выученная, и они выучивают ее, выучиваются ей, а ещё обучают себя от рассвета и до рассвета. Волчий род — должен быть закован, истреблен, убиен. Их фанатизм до волчьей смерти так же велик, как всё поклонение Брока Луне да Солнцу. Но он ведь всматривается! Он ведь ищет лазейки из года в год! Как переубедить их? Как выправить их кровожадный, уродливый курс во что-то благостное?       Лазеек не существует.       Лишь та, иная, сторона, на которой и Стив, и Джеймс — ласковые, тактильные, сахарные. Эта сторона принадлежит личному. Вероятно, по ее причине их так и не получается возненавидеть.       Пять лет ведь проходят? Стряхнув потухший пепел в траву, Брок сбрасывает бычок назад в пачку. По ту сторону забора Лукас уже забирается назад в свою спальню и бесшумно опускает окно. Сейчас он ляжет спать. И сон его будет мирным, спасенным, человеческим… Роб просто метет траву хвостом. Он не станет оборачивается. Так, будто Брок смог бы принести ему казнь, или же так, будто принёс бы ему смерть? Они были животными, но животными — социальными. Им нужны были друзья, возлюбленные, любовники, а ещё вкрапления человеческого рода, потому как он был повсеместен. Без человеческого рода обойтись бы не получилось.       И не Броку было судить. В конечном итоге у него был целый СТРАЙК — с одним волчьим хвостом на пятерых. И хвост тот был его собственный.       — Не буду я на тебя ругаться. Иди сюда, Роберт.       Чего-то другого, более подходящего или более родительского, придумать у Брока не получается. Он просто пихает сигаретную пачку в карман форменных брюк, между делом похлопывает себя по бедру, привлекая щенка не только голосом, но и звуком. Вероятно, это срабатывает, но Брок по-глупости на мгновение отвлекается, размышляя вновь, все о том же, но на самом деле — о другом.       Им придется — поговорить.       Ему придется — предстать не перед судом, но перед разочарованным, больным взглядом своего щенка.       Потому что он не справился, но, если не справился он, то кто же тогда сможет.? Дело, конечно, было не в справлении. Дело всех прошедших пяти лет, или же дело почти шести лет, тоже прошедших, никогда не было в том, чтобы всех победить, все поменять, а ещё перевернуть, наконец, проигрышную для волков игру. Брок просто выбрал остаться. Брок начал всматриваться, а после Джеймс поймал его в самую настоящую волчью яму, пусть даже сам этого так и не понял.       Влюбиться в них обоих оказалось так же просто, как сложно было возненавидеть.       Это можно было назвать слепотой внутреннего волка. Это можно было назвать личной слепотой Брока на один глаз или сразу на оба. Он вообще-то — не хотел уходить. Они вообще-то — принесли бы ему пытки, и зверства, и смерть, если бы только знали то, что знать им не обязательно. Но так или иначе оправдываться перед Робертом ему было нечем. Да-да, Роб сам себе выдумал, что авантюра может выгореть, да-да, Роб, в общем-то, сам виноват, да-да… Это не было авантюрой. Брок выбрал остаться не ради того, чтобы спасти волчий род.       Но ради того, чтобы выдрать клыкастой пастью еще одну крошку дома у реальности. Для себя, для себя, для себя — выдрать ее, эту хлебную крошку, и попытаться обожраться ею до вечной сытости.       Хвост Роберта замирает следом за словами Брока. Он вздыхает грузно, тяжко. И, конечно же, верит, — ну, в то, что Брок не будет ругаться, — а все равно оборачивается медленно. Его поникшая голова будто висит. Его столь пушистый, теплый и грустный хвост волочится самым кончиком по листьям травы следом за его медленными шагами. Брок бы хотел улыбнуться ему, подбить его на озорство, на веселье, на мир в жарком, волчьем сердце, но правда в том, что он умирает изо дня в день, изо дня в день, изо дня в день… Джо знает об этом. Наташа чувствует запах и поэтому приходит ради того, чтобы сообщить: она знает тоже.       Ну. О том, что на смертном одре мыслящие звери любят делать глупости.       Ещё об этом знает Лика. Да к тому же у волчиц целый общий чат, верно? Они знают. Они уже все обсудили. И они, вероятно, решили многое, многое, многое, они будут Брока защищать, они будут рваться за ним и ради, и вопреки, но, впрочем — ничто из этого не будет возможным. Там, где он для своих волчиц — часть стаи; Стив с Джеймсом ему — пара. Это личное. Не рабочее, не стайное, не человеческое, не космическое даже, пускай они и пахнут, подобно Луне и подобно Солнцу.       Это личное. Так же, как и правда: Брок не собирался никого спасать. Не было никакой авантюры. Не было плана.       Он просто выбрал остаться тогда, почти шесть лет назад.       И Роберт выбирает подойти к нему — сейчас. Из-за черной, смоляной шерсти в сумраке ночи он похож на черную дыру. Брок, правда, вспоминает свою Волчицу. У нее шерсть была такая же. Черная, породистая, густая и крепкая. Это Волк был сомнительного помета, трехцветный, а Волчица, она была… Роб знает об этом. В общем и целом, об этом знают все его щенки, потому что так или иначе однажды с каждым из них случается разговор — о предках.       О Волках.       О Волчицах.       Роб, правда, такой почти единственный. По большей части все щенки Брока перенимают окрас волчиц. У них, почти у всех, гены просто сильнее. Или же это лотерея. Брок на самом деле в этом не разбирается. Но Роб знает — цвет его шерсти является цветом шерсти Волчицы Брока. Она была альфой. Сильной, могучей и удивительно нежной.       А Роберт скулит. Начинает ещё шага за три до Брока. Или может за четыре. Он подходит медленно, пока Брок смотрит, смотрит, смотрит на него, но почти не видит — лишь размышляет о разговоре. У Роберта на него, на всю его силу и всю его мощь, были большие планы. В то время как у самого Брока плана не было. Пожалуй, не окажется удивительным, если к концу ночи он станет для своего щенка большим разочарованием, верно? Брок смаргивает. И тянется руками, на последних шагах Роберта просто подгребая его к себе — вверх по двум ступенькам и ближе к груди. Дурной, живущий мечтой о свободе волчонок трется мохнатой головой о его плечо и шею. В близи от него действительно пахнет страхом, но этот страх застарелый, он с Броком никак не связан.       Однажды придет день, и следом за тем днем в их дома придет человеческий род, и он принесет им зверства, он принесет им уродливую жестокость, а ещё аконит… Это день не сегодняшний. Притиснув Роберта ближе к себе, Брок вжимает лицо в его мех, поглаживает вдоль боков и спины. Ни единый волчий хвост не мечется радостно из стороны в сторону. На радость сегодня реальность очень скупа. Они пережили приближение смерти, они пережили, пережили, пережили и теперь ещё какое-то время они могут жить. Брок шепчет еле слышно:       — Все хорошо. Ты среди своих, в безопасности. Все хорошо… — он никогда не даст обещания, что все будет хорошо и дальше. Семь лет тучных коров для волков давно прошли. Сейчас властвуют — семь лет коров тощих, и резервации, и геноцид, и страдание. Роберт верит в него так же, как верит в то, что именно у него все получится, потому что тогда мир изменится, и в том изменившемся мире он сможет вернуться к своей паре, к той самой девчонке, которая так и осталась сидеть за соседней партой в той школе, из штата которой Лике пришлось Роберта увозить. Роберт мечтает, грезит и строит планы, а ещё тихо, надрывным плачем скулит. Прижав его к себе, Брок почти затаскивает его на собственные колени и чувствует — дрожь волчьего ужаса страшна, потому как, если боится даже волк, то что сказать обо всех остальных? Брок не говорит ничего. Где-то там, в паре кварталов от них, волчий палач и волчий охотник пишут отчеты по прошедшей миссии. Это была миссия-пустышка. Они никого, никого, никого не нашли. Только Лукаса? Слежки за ним не будет. Наемники-контрабандисты временами пытаются выдать утку за волка, и удивляться тут нечему. Удивлением, впрочем, от Роберта и не пахнет. Весь его смрад ужаса Брок забирает, забирает, забирает себе. Выглаживает густую шерсть, прижимаясь губами к мохнатой морде. Здесь и сейчас — все хорошо. Вряд ли завтра будет столь же богатым, но именно здесь и сейчас — они живы и все пережили. Ровно так, как Лукас остается на полчаса, Брок выкрадывает у полной, сытой луны собственные. Только когда запах волчьего ужаса сходит, только когда замерший, будто окоченевший Роберт трется мордой о его грудь, Брок произносит: — Поговоришь со мной, ладно? — не о том, что случилось. Тривиальность ситуации ему не интересна. Да к тому же Лукас уже все рассказал и так. Цепанулись с какой-то взрослой шпаной, Роберт засветил глаза, или рык, или клыки, а после их загребли. Это не вопрос безопасности, потому что о безопасности и ее основах все его волчата знают достаточно. Это вопрос тоски, и боли, и расстроенного внутреннего волка, для которого нету — выхода. Они ведь расходятся, да? Они расстаются. Они уже расстались. Пять лет прошло, и дальше — лишь пустая, предсмертная вечность, длинной меньше года. Тяжко вздохнув, Роберт отстраняется от него, садится на задние лапы на краю крыльца. А после поворачивает голову к так и висящей на темном небе луне. Луна молчит. Волчья голова смиренно кивает, потому что иначе не получится. Брок на самом деле не желает обсуждать так же, как не хотел, никогда, никогда, никогда не хотел, уходить. Но Роберту нужен этот разговор, Роберту необходим отдать кому-то хотя бы часть своего страдания. Поэтому он кивает. Поэтому Брок говорит: — Пойдем в дом.       Поднимаясь с крыльца, так и не признается — его собственное страдание еле выносимо. У него внутри нет места для чужого. И Джо знает об этом. И Патрик знает, и Наташа, и все волчицы, и весь СТРАЙК, и… У него нет возможности отказаться. У него есть щенок, и его щенку нужна помощь сильного, крепкого Волка. Этим Волком является Брок. Не регалия, но обязательство — вот что это такое.       Отказаться от него не получится.       В дом он заходит вторым. Прежде пропускает Роберта. После закрывает за собой дверь. Тяжесть шагов по лестнице ощущается почти такой же, какой будет, когда — Стив потребует от него взойти на помост. Толпа будет улюлюкать. Толпа будет голодно ждать его смерти, его катящейся по помосту головы, его предсмертного ужаса. Стив ведь спросит, да? На прошлой, единственной, публичной казни он спрашивал…       Последнее пожелание?       Тот волк, которого он казнил, не зарыдал. И, кажется, даже не стал отвечать. А может ответил, что хочет, чтобы Стив горел в аду. Сейчас вспомнить не получается. Брок смотрит, как Роберт взбегает по ступеням, Брок идет следом за ним, ощущая тяжесть собственных шагов. Каким будет его последнее желание? Он не хотел уходить. Он не хотел расставаться. У него был дом, да-да, целых пять лет у него был дом, настоящий, теплый и заботливый, этот дом был столь ласковым и любящим, как в далеком детстве, а ещё в самом начале Стив ведь сказал — ему нужна квартира, где будет жить его семья.       Брок стал ему семьей. Брок стал семьей Джеймсу. Он просто не хотел уходить. И вернуться у него никогда уже не получится. Последнее пожелание? Чтобы на той стороне, где нет ничего, ничего, ничего, был — запах.       Луны да Солнца.       Солнца да Луны.       У Роберта обычная, подростковая спальня. В одном углу одноместная кровать, в соседнем — широкая лежанка для больших собак. На окне закрытые, плотные жалюзи. А над письменным столом висит огромная пробковая доска, увешенная картами стран и территорий с залежами полезных ископаемых. Самая большая из всех — карта Канадской резервации. И на лежанке смирно сидит плюшевый Винни Пух, подаренный Патриком ещё лет десять назад. У него немного пожевано ухо, но грустным он не выглядит. Он знает, что волчья любовь не вредит. А у Роберта обычная, подростковая спальня, верно? Брок по привычке негромко стучит, уже оказавшись на пороге, и после проходит внутрь. Обращается Роб ещё до того, как он поднимается на этаж. Значит, все не так плохо. Контакт с внутренним волком есть. Обращение не затягивается на минуты и не становится болезненным.       Впрочем, и разбитое сердце снаружи ведь не увидеть, да?       Прикрыв за собой дверь до щелчка, Брок опирается на нее лопатками и просто остается стоять. Он не знает, что сказать. Он не готовил речь. И утешения в его руках нет. Только правда, правда, правда… Они расстались. На протяжении пяти лет у него не было плана о том, как превратить полоумных, кровожадных фанатиков в адекватное подобие человека. На протяжении пяти лет у него просто был дом. Вот и…       — Все кончилось, да? Джо сказала, что все кончилось, и… — натянув футболку через голову, Роберт вроде порывается обернуться от письменного стола, но лишь хватается ладонью за спинку кресла. На его сиденье валяется ещё какая-то футболка. Брок не смотрит на мятый ком, вместо этого опуская глаза к левой брючине чужих домашних штанов, к загнувшейся наружу резинке поверх лодыжки. Ее бы поправить, вот о чем он думает, потому что об этом думать намного легче, чем — чувствовать. Он потерял, он был изгнан, он, словно малый, неугодный щенок, хотел бы спать у них на коврике подле двери… Они бы отстрелили его, не задумываясь. Забавно ведь, не так ли? Роберт замирает, так и не договаривая. А после оборачивает. Больным, отупевшим движением тела. С большими, больными глазами полными скорби — за всю волчью свободу, за весь волчий род и за ту надежду, которой для них уже не осталось. Роберт говорит: — Я думал, у тебя получится… — малый, мечтательный щенок. Скрывать от него правду было бы глупо. Но столкновение с правдой — вот оно какое, от него волчье сердце кровоточит. Медленно прикрыв глаза, Брок опускает голову, а после медленно сползает по двери на пол. Ему нечего сказать. Он сам — просто не думал. Всматривался, да-да, он всматривался, он видел фанатизм, и против лица того фанатизма… Вряд ли существовало что-то, что могло бы его убить. Стив был волчьим палачом. И Джеймс был волчьим охотником. А Брок — просто остался, чтобы стать их волком. Пока Роберт думал, что… У него не получилось. Он и не пытался. Против фанатизма, столь кровожадного и уродливого, были бесполезны любые методы. А за первый же заведенный разговор можно было с легкостью оказаться под пристальным наблюдением. Поэтому Брок выбрал дом, он изначально выбрал его — теперь же был здесь. Эта глубокая ночь сытой луны, эта глубокая ночь голодных на волчьи туши палача да охотника, и он сам, сползает по двери спальни своего щенка, опускается на корточки, опускается на пол и трет ладонью лицо. Ему нечего ответить. У него нет слов. У него в руках нет — ни утешения, ни надежды. Грустно вздохнув, Роберт босоного шлепает шагами в его сторону, а после опускается рядышком. Потирается о его плечо собственным. Просить ему так и не приходится, Брок обнимает его сам, разворачивается немного, прижимая его к своей груди. Поверх биения его воющего сердца опускается острый слух волчьего уха. Только порадоваться тому, что от Роберта уже почти не пахнет животным ужасом, не получается. Он обнимает Брока за бока. Он говорит шепотом, шепотом, шепотом: — Мы ещё не проходили мировую экономику, но я сам начал. Еще года три назад. Так глупо… Я целый план придумал, представляешь? — вот зачем ему столько карт на пробковой доске. Все его мечты — и не мечты вовсе. У него были планы, он, вероятно, даже разыгрывал мысленные дебаты со Стивом, он на самом деле давно уже готовился к тому, что однажды у Брока получится, и тогда… Брок не пытается. Ему плевать на волчью свободу, потому что он слишком долго живет и он знает, что эта свобода недоступна больше. Но вот был бы на их стороне кто-то, вроде Стива! У них нет Стива. Стив — их волчий палач. А Роберт добавляет, помедлив: — Ну, как вернуть Канаду и отдать ее волкам. Я хотел помочь, когда у тебя получится…       Ему четырнадцать волчьих, пусть даже тридцать пять человеческих. Он на самом деле ещё совсем щенок. Ему бы учиться, заводить друзей и под полной, сытой луной бегать по лесу на четырех лапах. А он взялся за мировую экономику, вряд ли обойдя кругом историю и политику.       Он готовился к войне за свободу так, как мог.       Возможно, Броку стоило рассказать ему, что войны не будет. При единой попытке двинуться в сторону им светит ярче солнца лишь самоубийство и только. Большинство волков уже в резервациях. Те, кто остался, пытаются урвать у реальности крохи сытости и безопасности. Многие — те, кому удается прятаться, — живут не так плохо, да-да, вовсе не плохо, но это заточение ощущается среди волчьего нутра тем же аконитом, который приходит жрать по несколько раз в день, чтобы иметь устойчивость. Они ведь не звери для привязи или цепи. Голос их свободы есть волчий вой да шелест ветра в листьях травы и в густой шерсти.       У их свободы отрезан язык.       Но Брок говорит о плане, о плане, о плане:       — Быть может, однажды он ещё пригодится, — и его сердце тут же вздрагивает, потому что на самом деле он не верит в это, потому что его слова — это паршивая ложь. Крепче вцепившись в него, Роберт жмурится и шепчет сипло:       — Ты совсем плохой врун, пап, — в его голосе слышится нужда, что сплетается с великим, непосильным даже волку разочарованием. Таков их мир. Таковы их дни. Брок пытается вздохнуть, но лишь вдыхает еле слышно, оборвано, а ещё склоняет голову. Он прижимается щекой к каштановой макушке Роберта, трется ею о его волосы. Однажды, однажды, однажды — придет тот самый день. Беспристрастный день, великий день неутешной скорби и волчьего воя, который уже не сдержать. Этот день, конечно, не сегодняшний, но здесь и сейчас легче от этого не становится. Потянувшись к Роберту и второй рукой, Брок подхватывает его под бедро и боком затаскивает к себе на колени. Роберт просто жмется к его груди, к нему и ко всей той силе… Он зовёт его папой. Человеческое проникает во все волчье, будто головы ядовитых змей. Вначале меняются названия, но что будет после? Волк Джерарда говорит: это щенки, и щенки просто играются. Пока Джерард нагло и самовлюбленно поднимает голову выше — его гордость является человеческой гордыней, что обращается с женским родом, будто со скотом. Выкупить, завладеть, присвоить, а еще выкрасить внутренности школьного шкафчика кроличьей кровью, потому что либо Рэй будет его, либо — будет мертва. Но это всё ведь забава, великая-великая забава, не так ли? Дес уезжает в Тибет еще пару десятков лет назад, после того, как их с Броком щенки — Дэвид и Сенди, — подрастают достаточно для переезда. Брок приезжает в Нью-Йорк, чтобы их проводить, и между делом прячет в рюкзаке Сенди наличку, чтобы был запас. Дес в этом, конечно, не нуждается, но Брок прячет все равно. Фрея забирает Шилли, Нилу и Войда в Индию семь лет назад, потому что ей дают хорошее место в одном из волонтерских центров. Джуно перебралась в Аргентину после выкидыша ещё двенадцать лет назад. Пару раз и Джо задумывалась о том, чтобы переехать то ли на Филиппины, то ли в Европу, но так никуда и не уехала. Они ведь все еще его волчицы, верно? Они ему не принадлежат так, как могут принадлежать машины, или дом, или продукты, лежащие на полках холодильника. Сколько бы лет ни проходило, от каждой новой мысли о Джерарде привычно подташнивает. А человеческое проникает, просачивается и впитывается в волчье, но, впрочем, человеческое волчьему смерть — отсроченная она или мгновенная. СТРАЙКа это, правда, не касается. И где-то на первом этаже дома, да-да, именно в кухне, Лика уже упаковывает несколько кусков пирога для Таузига. Они ещё не уезжают, ночь ещё не стремится к рассвету, но она собирает пирог заранее, чтобы после ни в коем случае не забыть. Пока Родригес в гостиной играется с Николасом, пока Джек рассказывает что-то о Лили… Говорил бы про Кейли, но Лили сейчас его волнует много больше. За ними, за щенками, ведь нужен глаз да глаз, верно? Все так и прижимаясь ухом к его груди прямо над сердцем, Роберт шепчет еле слышно: — Джо сказала, что они тебя не отдадут. Ну, волчицы… И я тебя тоже не отдам, — его сердце вздрагивает не от лжи, но от нужды, от большой и важной волчьей нужды, а ещё от страдания. Здесь и сейчас его нет, но его запах уже чувствуется, прямо из-за угла того будущего, что ожидает… Потеря Волка столь же необъятное страдание, как и потеря Волчицы. Уж Брок-то знает. И поэтому просто поглаживает Роберта по спине. Ему бы открыть глаза, ему бы смотреть, говорить и быть тем, кем он быть обязан в такие моменты всегда — он есть альфа. Он не столь много решает, он просто остается центром малой вселенной волчьей стаи. Его волчицы смогут справиться без него, но его присутствие является по-волчьему важным. А Роберт шепчет: — Я не могу тебя потерять. Если что-то будет, я не смогу…       Его шепот изламывается. Этот страх будет необузданным до скончания времен. Большая смерть или маленькое расставание — потеря. Вот, как это называется. Брок жмурится, вдыхает почти насильно. Он знает, знает, знает, но ровно так, как шесть лет назад выбирает остаться, не выбирая свободу для волчьего рода, здесь и сейчас выбирает тоже: должна быть проведена граница. Должно быть установлено правило. И Роберт должен понимать, что все было решено ещё задолго до нынешнего момента… Ни войны, ни революции, ни сражения — однажды придет день, в котором за Броком придет волчий охотник, а после отведет его на цепи к волчьему палачу.       Брок выставит одно единственное условие: пусть забирают его и никого больше не ищут.       Брок не произнесет вслух последнего желания… Только бы, только бы, только бы на той стороне, где нет ничего — пахло Луной да Солнцем.       Так, конечно, не получится. И желать не имеет смысла. Открыв глаза, он зачем-то цепляется взглядом за пожеванное ухо плюшевого Винни Пуха. И говорит:       — Это не будет обсуждаться, Роберт, — так выглядит волчья любовь. Винни Пух пахнет Робертом. Он вряд ли его главный друг, потому что Роберт давно уже не такой малыш, как Николас или Майк. Но он — его. Старый, потрепанный, с пожеванным ухом. Мирно сидящий на лежанке плюшевый друг. Вряд ли он смог бы спасти Роберта так, как несколько часов назад его спасает Лукас, но сам Роберт бился бы за них обоих одинаково. Но сам Брок — улёгся бы спать на коврике у двери. Если бы только мог, если бы, если бы, если бы знал, что в первую же секунду его череп не пробьет выпущенная Джеймсом пуля… Он не хотел уходить. И они расстались. И теперь всё, что ему оставалось, ждать того самого дня — в котором Стив с Джеймсом согласятся забрать его или же в котором ему придется убить их, чтобы защитить всю свою стаю. Этот день не сегодняшний. Эта ночь тиха, молчалива и освещается сытым диском луны. С первого этажа доносятся негромкие голоса. Там Родригес валяется на полу, с забравшимся ему на грудь Ником, а ещё Джек говорит — о той Ваське, о которой Лили ему постоянно рассказывает. Вряд ли это настоящее имя. Бедная-бедная Васька. Брок говорит: — Им нужно будет ответственное лицо. И я не стану жертвовать вами.       Потому что если кто-то хочет жить, кто-то другой должен умереть. Для волчьего рода это никогда не было столь уродливым законом, но к ним пришел человек, и тот человек — пожелал забрать.       Их силу. Их мощь. Их самих.       Качнув головой, Роберт шепчет все так же сипло, а ещё с неверием:       — Но все ведь было так хорошо… Ты был таким счастливым, когда рассказывал про них, и они… — да, они были счастливы тоже. Роберт, конечно, не спрашивает. И Брок отмалчивается. Но Стив пах Солнцем, а Джеймс пах Луной, и оба они пахли мирным довольством и радостью. Вот, чем были наполнены прошедшие пять лет. То был дом. То была семья. И любовь, и верность, и забота, а ещё — сладость. Вероятно, ее величина была пропорциональна той жестокости, на которую Брок не смотрел, будто слепой, потасканный пес. Согнув колени и подтянув их ближе, Роберт шепчет: — Они же любят тебя, разве же они смогут тебя убить?       Стив есть волчий палач. Джеймс есть волчий охотник. Они фанатики. И их фанатизм несет смерть, потому как обладает великой властью. Брок просто закрывает глаза, чувствуя, как заданный вопрос проходится больной дрожью по его собственным мышцам и костям. Если не смотреть, то, возможно, получится дышать. Если не смотреть, не смотреть, не смотреть, то, возможно, получится притвориться, что мир не столь жесток. Что толку от притворства? Роберт задаёт вопрос, и он будет ждать ответ, но у Брока не наберется сил, чтобы сказать правду вслух.       Потому что — да. Да, они смогут его убить. Да, они выберут самый жестокий способ. Да, они будут плясать, веселиться и хохотать. Он ведь провел их, верно? Им потребуется ответственное лицо, им потребуется тот, кто ответит — за весь обман, а ещё за волчью родословную. Прижавшись губами к макушке Роберта, Брок откликается:       — Я все еще жив.       Чтобы не говорить честное — да. Чтобы не говорить лживое — нет. Чтобы просто не говорить, не говорить, не говорить и… На той стороне не будет ничего. И запаха там не окажется. У него был дом. Целых пять лет у него был дом. И теперь они расстались. Вот и всё, не так ли?       Роберт пытается сдавить рвущийся наружу всхлип, но у него не получается. Он жмется ближе и крепче. Брок чувствует, как детские пальцы почти ожесточено впиваются в ткань водолазки у него на груди. Ведь если схватить так крепко, как только возможно, то получится не потерять… Это, конечно, не правда. Брок знает, как это работает. А ещё знает — они расстаются. Ему остается жить год или меньше.       Вот и всё.