До Луны и до Солнца

Дом — это место, где я хочу чувствовать себя спокойно и безопасно. Если я дома, то я ощущаю тепло, уют, комфорт, спокойствие и радость. Мне не хочется покидать это место. В доме для меня должны присутствовать люди, которые объеденены общими мыслями и идеями, с которыми я смогу комфортро обсудить какие-то семейные или мировые проблемы, в кругу которых я не буду задумываться, что говорить и какие слова подбирать, чтобы не задеть ничьи чувства и не вызвать гнев и ярость. Даже если мы ссоримся в таком доме, то эти ссоры быстро забываются во имя комфортного сосуществования. Дом — это место куда я каждый день хочу стремиться вернуться, если нахожусь вдалеке. Дом — это наверное для меня больше сообщество с комфортным климатом, чем объект, т.е. там где есть люди, с которыми я сосущетвую, к которым стремится моя душа — это и есть мой дом. Если кто-то вносит дисбаланс в мой дом, то он непременно выходит из этого круга.

Лиза, 27

~~~       Четыре трупа. Двое взрослых. Двое детей до десяти лет. Мальчик. И девочка.       Ночь выходит славной. Он забывает сосчитать все то время, которое проводит с Робертом на полу, у двери его комнаты. Тяжкое, разочарованное молчание звучит шепотом щенка, и он рассказывает — кудрявый, дурной и очень смелый Лукас. Как они знакомятся? Как им удается сдружиться и когда Роберт рассказывает ему обо всем своем, волчьем? Из года в год, но, впрочем, на протяжении всех последних пяти лет Роберт мечтает о том, что у Брока все получится, потому что — он больше не хочет переезжать. Он больше не хочет терять друзей, которых только находит.       Он просто не сможет потерять Лукаса так же, как уже успевает потерять только найденную пару.       Лукас нравится ему? Возможно. Роберт ещё не понял. Временами Лукас жутко бесит, потому что тупит, но Роб старается делать ему скидку — Лукас младше его почти на двадцать лет. Это очень значительная скидка. Временами, правда, Лукас тупит так сильно, что не хватает и ее. Но это ведь не так просто, верно? Понять, что кто-то очень нравится… Естественно, как только речь заходит о Лукасе, ожидание не оказывается долгим и почти сразу звучит вопрос: как Брок понял?       Ну. Все вот это вот. Нравящееся.       Брок рассказывает о Патрике. Об Алжирской резервации, о том дурацком, ужасающем анекдоте, который лихорадящий Патрик ему рассказал среди редкой ночи отдыха… Сам анекдот он уже не помнит, конечно. Но перед глазами, будто в настоящем, будто вот прямо сейчас, до сих пор стоит картинка-воспоминание — Патрик рассказывает анекдот заплетающимся языком, пытается продышать то ли лихорадку, то ли боль через каждые четыре слова, а под конец замирает. Чумазый и болезный, он смотрит на Брока большими глазами секунд десять.       И следом взрывается хохотом так, что будит весь мирно спящий волчий барак.       Пожалуй, тогда Брок и понимает. Ну, что Патрик — беспросветный дурак. И что Броку он нравится. Это понимание случается само собой, вот о чем он рассказывает Роберту. Оно просто приходит однажды, и не часто бывает так, что оно взаимно, и тут, конечно, много сложностей, начиная от обстоятельств и вдоль всего личного, а ещё нужно учитывать все правила безопасности и… Брок рассказывает о Патрике, очень пытаясь придумать как можно больше важных, альфьих, слов, чтобы Роберта поддержать и одновременно с этим научить его чему-то более взрослому.       Роберт просто отнимает голову от его груди. Поднимает к нему глаза. И спрашивает — про Стива и Джеймса.       Не про Патрика. Про Патрика он знает и сам. Уж тот катается по штатам постоянно. То к одной волчице заедет на пирог, то к другой — на какой-нибудь праздник или просто на выходные. Все щенки его знают. А вопросы задают не так уж часто. Кто такой Патрик? Ну, он Брока. И для Брока он лучший друг, как говорит сам Патрик. И для Брока он любовник, как говорят волчицы достаточно взрослым для разговора о сексе щенкам. Не то чтобы хоть что-то из этого не правда, — пускай к статусу лучшего друга и есть пара-тройка вопросов, — но истина очень простая.       Патрик — Брока.       Стив и Джеймс — свои собственные.       Роберт смотрит ему в глаза с осторожностью и с опаской, которая не желает причинять боль. Роберту просто интересно. Это ведь много сложнее, да? Много сложнее, чем с Патриком… Тут тебе и волчий палач, и волчий охотник, и все внешние обстоятельства, а Брок, раз — и влюбляется.       Как понимает, что это оно? Чуть меньше пяти лет назад. Они тогда уже занимаются сексом несколько месяцев как. Делят кровать в его квартире-пустышке. Завтракают и ужинают вместе. Делят вылеты между собой и со СТРАЙКом. До первого настоящего свидания еще далеко, но Стив с Джеймсом уже покупают квартиру. Они как раз делают ремонт. Да-да, в те выходные — они втроем лепят плитку на стены ванной. Получается хорошо, работа продвигается быстро и мирно. Стив, правда, то и дело цепляется к Джеймсу, мол, тот мажет на стену очень мало бетонного раствора. Говоря по правде, не так уж сильно цепляется, да и Брок молча остается на его стороне — лезть он не собирается. Во-первых, ему нравится наблюдать за ними. А во-вторых, он следит за собственными бетонными слоями и плитками. В какой-то момент Стив с Джеймсом начинают грызться. Не сильно, в общем-то. И по-домашнему. Так, как они грызутся, обычно балуются волчьи щенки или ругаются престарелые пары, которые знают — сдохнешь быстрее, чем второго переучишь или исправишь.       Но слой бетонной смеси ведь должен быть толще!       Джеймс не выдерживает первым. Набрав немного смеси на шпатель, он швыряет ее в Стива. Ком бетона плюхается самой гордости нации на грудь с влажным, чавкающим звуком — и пространство замирает. Брок оборачивается как раз вовремя, ещё за мгновения до того, как случается эта издевательская шалость.       Он видит ошарашенного, аж поперхнувшегося словами от возмущения Стива.       Он видит хитрого, зловредно и все же по-доброму ухмыляющегося Джеймса.       И в груди что-то вздрагивает дурным, слишком громким и тихим одновременно: его. Оба. Временами такие ужасно разные. Временами почти одинаковые. Они ведь попугаи-неразлучники, верно? Они такие. Дурные и очень суровые. Расстроенные и счастливые. Пахнущие, что Луной, что Солнцем.       Они его. Оба.       Стив говорит:       — Я уменьшу тебе жалование, — в его спокойном, необычайно спокойном голосе почти не дрожит то возмущение, которое среди его глаз обращается приближающейся карой господней. Не то чтобы Брок прям верит в богов, уж он-то знает, что боги давно мертвы, но Стив выглядит, будто глаз бури, который обратится самой бурей уже через три, две, одну…       Джеймс фыркает. Вскидывает голову насмешливо и гордо. А ещё отвечает:       — А я на Фьюри работаю, а не на тебя, — вся его красота в той ужасающей, зловредной хитрости. В его дымных глазах блестит победа. Броку хочется поцеловать его, но он слишком занят, то ли наблюдением за присходящим, то ли попыткой сдержать рвущийся наружу хохот. От слов Джеймса Стив не вздрагивает. Даже бровью не ведет. Он хороший стратег, он умеет воевать и он же умеет побеждать.       Он говорит почти без секундной задержки:       — Я закрою тебе выход на стрельбище, — это даже не угроза. Интонация является констатацией факта настолько, что складывается ощущение, будто Джеймс уже лишен всех пропусков. Даже Брок верит. Ну, секунд на пять. Или на три. Воспринимать Стива всерьёз, правда, не получается, потому что бетонная масса медленно и бесшумно сползает по его футболке. Никому до этого нет дела. Но выглядит всё равно комично. Стива целовать вовсе не хочется — к нему хочется просто подойти, уложить локоть на его плечо и встать рядом в какую-нибудь крутую позу. Быть на уровне с ним. Быть ему ровней. Быть на шага впереди, обеспечивая безопасность, и на шаг позади — прикрывая спину.       Дернувшись, Джеймс открывает рот. И закрывает его. И открывает снова, выдавливая:       — А я… А я… — ему не хватает или воздуха, или слов. Он выпучивает глаза, и вот она, вся его проблема — он верит Стиву, даже вопреки бетонной смеси, тягуче сползающей по его футболке. Но разве же это можно, а? Лишиться стрельбища?! Придумать что-то стоящее у Джеймса не получается. Он отшатывается на шаг назад, дергает головой и, вскинув руку, указывает на Стива шпателем. Он говорит возмущенно донельзя: — А я — насру тебе под столом!       Ну, точно его. Оба.       Разговор не продолжается. Брок давится смехом, взрывается им и, сотрясаясь, сгибается вдвое. Его губит, травит и убивает, что весь Джеймс, что вся та сдержанная скептичность, с которой Стив вскидывает бровь ему в ответ. Они ведь все еще говорят на взрослом языке, верно? Они ведь оба, они с Джеймсом, тут взрослые люди? По итогу бетонной смесью прилетает и Броку. Прямо в макушку. Конечно же, от Стива.       Брок так и не признается ему после, что не смывает ее сразу нарочно ради того, чтобы после и правдами, и неправдами уломать Стива помыть себе голову. У него вообще-то очень нежные руки. И он очень ласковый.       Во все моменты, кроме тех, когда он убивает волков.       Вот тогда Брок и понимает, да. Прижимаясь ухом к его груди, Роберт говорит, что они дурные. Даже дурнее, чем щенки. Не согласиться не получается. Ещё Роберт говорит, что оказывается ремонт может быть веселым… Ночь выходит славной, пускай даже начинается с животного ужаса и трагедии.       Их четверо. Трупы. Двое взрослых. Двое детей до десяти лет. Девочка. И мальчик. Но, впрочем — до десяти волчьих или человеческих? Их машина съезжает с трассы на подъезде к Шеридану. Таузиг расстреливает лобовое стекло и боковину вместе с окнами. Таузиг забирает трупы в черных мешках. Отписывается за пару часов до рассвета — дичь поймана, в достаточном количестве.       Можно возвращаться.       Можно сдавать пост.       Можно ли — выдохнуть? Ночь выходит славной. После разговора обо всем и ни о чем, они с Робертом спускаются в кухню. Роберт знакомится со СТРАЙКом. Роберт ест пирог. Роберт соглашается сыграть с ними в карты пару-тройку партий. Пока Лика — просто смотрит на Брока. Без ожидания, без выражения и без любого вопроса, ее полный на жизнь взгляд оказывается пустым на слова. Все те, которые Брок произносит в своем рассказе Роберту, Лика слышит и так. Все те слова… Вряд ли ему удается подобрать самые лучшие, но теперь Роб пахнет спокойствием. Ему нравится Джек. Ему нравится Мэй — настолько, что его вежливость в какие-то моменты почти граничит с церемониальной. А Мэй смеётся. Негромкий, мягкий смех, что принадлежит ей, заполняет и кухню, и весь дом тем человеческим теплом, которое в нынешние времена является большой редкостью. Где-то в гостиной Родригес отрубается прямо на полу, посреди немного сонной игры с уставшим Николасом. Джек спрашивает у Роберта про школу, про друзей, про все на свете, но лишь про то, что присуще подросткам. А ещё рассказывает про Лили, не говоря вслух — он будет защищать ее и до смерти, и после, именно так, как отец может защищать собственную дочь. В остальном же он совершенно не понимает, что с Лили делать. Об этом, конечно, не рассказывает тоже.       Но Брок знает. И, судя по тому, как Лика переглядывается с ним той и дело, она чувствует тоже — сколько бы лет ни проходило, Джек продолжает учиться быть хорошим отцом. У него получается отнюдь не сносно, намного лучше, но ему в это не верится. Ладно бы человеческий род, но быть родителем волчице-подростку? Шутка ли. Как бы долго ни жили волки, вероятность того, что Джек Лили переживет много больше, чем обратная.       Поэтому он спрашивает у Роберта. О школе, о друзьях, обо всем на свете. Роберт, конечно же, отвечает открыто, потому что где ещё ему выпадет такая возможность похвастать — у него лучшие табеля в школе и его считают гением.       На самом деле каждый школьный год он проходит по несколько раз, изучая одно и то же. Это дает ему фору. В сравнении с людьми волки взрослеют очень медленно. Робу нравится быть умным рядом с Лукасом, Робу нравится быть умным рядом с теми, кому он может помочь и кого может чему-то научить. Против всей жестокой, кровожадной реальности эта школьная фора облегчает ему жизнь.       В какой-то момент Джек будто и хочет спросить, почему его жизнь тяжела, но так и не спрашивает. Опускает глаза. Понятливо кивает. А Лили ведь любит его. Он, конечно, не волк и, как бы много о них ни знал, волком никогда не станет, но для нее — он самый настоящий Волк. Просто без хвоста и без шерсти. Пахнет человеком. И временами опекает уж слишком.       А все равно ведь волчий закон очень и очень прост — в горящем лесу волки не живут, потому что не выживают. Им подавай леса мирные, цветущие и безопасные.       За пару часов до рассвета пишет Таузиг. Скидывает геометку какой-то подворотни, в которой нет камер. Пишет, что подъедет через сорок минут. Он забрал трупы, он поохотился, он набрал мертвую дичь и уложил их в черные мешки. От дома Лики до подворотни идти полчаса, и поэтому прощание затягивается само по себе. Они втроем помогают убраться на кухне, пока Роберт обращается в волка и уходит в гостиную, будить Родригеса. Ему кажется, что это будет забавно. Ну, когда Родригес спросонья перепугается.       Выходит именно так. Родригес сдавленно пищит и по случайности, неосознанно закрывает руками Николаса, дрыхнущего у него под боком. Это движение является ответом, на тот вопрос, который ни одна волчица Броку так и не задаёт — почему именно они? Почему именно СТРАЙК? Почему, почему, почему?       У них есть работа. В них нет ненависти. Они спасают волков. Они убивают волчьи отродья. Сапер среди них, конечно, только один, — Таузиг, — но все они здесь выплясывают на минном поле.       Четыре трупа. Двое взрослых и… Дети. До десяти лет. Девочка. Мальчик. На ощущение грусти от этой трагедии не хватает ни сердца, ни мыслей. Таузиг обстреливает их машину. Таузиг забирает трупы. Он подберет их в подворотне на обратном пути в филиал ЩИТа через сорок минут. Прощаются все же быстро. Брок отдает своим указания, на прощание обнимает и щенков, и Лику, но, впрочем, Лика обнимает его сама. Крепко прижав к себе, шепчет на ухо:       — Не делай глупостей.       Этот посыл настолько прост и понятен, что хочется завыть. Брок отмалчивается. Она говорит, говорит, говорит, и он слышит: убей их обоих и выживи. Спросить бы с нее, как после с подобным жить, но это не имеет смысла. В данных обстоятельствах ценность жизни становится на невидимой лестнице много выше ценности пары.       Брок — отмалчивается.       И на прощание целует Лику в висок.       Они оба ведь знают, что он сделает, верно? Это будет глупость. Стив совратится на месть за всю его ложь или же Брок заставит его совратиться. Джеймс пожелает расквитаться, вопреки возможности разыскать волчью стаю Брока, и здесь уже делать не придется ничего. Их злоба, их ненависть, их фанатизм — Брок продаст им себя по цене клятвы. Не искать, не охотиться, не трогать свою малую-малую стаю. Он скажет им, что стая мала. Он будет лгать, он затянет их, утащит на самое дно эфемерной партии в покер, и он победит — пожалуй, единое, что может быть сильнее да крепче, чем фанатизм, это слово Стива.       Если он дал его, назад не заберет уже никогда.       Брок сделает глупость. Роберт будет жив. И Лика, и Николас, и Джо с Майком, и… Нет, ну, правда, это уже вовсе не шутки — сумма из трех сотен волчиц и щенков чистой породы и сильного генофонда. Их выживаемость среди опытов и экспериментов сделает штатам бюджет на десятки лет вперёд. Страна бедняков останется таковой, но многие обогатятся. Брок сделает глупость и этого не допустит.       Поэтому Лике он так ничего и не отвечает. Чтобы попусту не врать. Вместе со СТРАЙКом они разделяются еще до того, как выходят из дома. Брок уходит в уборную, раздевается, складывает вещи в пакет, который ему дает Лика. А после обращается. Когда только раздает приказания и речь заходит о том, что он пойдет отдельно, в волчьей форме, потому что им нужна диверсия, Брок не собирается выходить на всеобщее обозрение — но.       Родригес очень просит. И между делом подбивает Николаса попросить тоже.       Своему щенку Брок ведь не откажет, верно? Когда они оба успевают спеться, понять так и не получается. Прихватив в зубы ручки пакета, Брок выходит из туалета на втором этаже, бесшумно и ловко перепрыгивает всю лестницу, что ведет на первый этаж… У Лили так не получается. Ни у нее, ни у других щенков. Они, конечно, умеют бесшумно ходить, они умеют охотиться, но лестница им не дается. Не то чтобы это мешает им пытаться. Лика, например, меняет пару-тройку досок у основания лестницы каждые два месяца. Вес прыгучего Роберта просто не оставляет им места для жизни.       А Родригес, ну, очень сильно просит. В последний раз они видели его в волчьей форме, ещё когда Наташа обезумела из-за аконита и пыталась их всех убить. Давно это было. Слишком давно, чтобы ещё можно было помнить… Брок помнил. Как обратился, не успев ни предупредить своих, ни отдать хотя бы единый приказ. Как кинулся наперерез. Джек тогда стоял ближе всех — если бы Брока там не было, он был бы мертв. А после Кейли убила бы Наташу. Или Наташа убила бы Кейли? Вся проблема была — в человеческом роде, что выращивал аконит даже в больших объемах, чем слепо-патриотичное и безумное до жажды к геноциду потомство.       Но тогда, лет пятнадцать назад, а может и десять, да-да, Брок был там тогда. Это была очень простецкая миссия. Но Наташу в тех краях знали. Времени на принятие решения просто не было — Брок обратился, сбил ее собой в прыжке, а после началась грызня. Мысль о том, что СТРАЙК застрелит его сразу же, вместе с Наташей, почему-то так и не пришла ему в голову. Вытолкав Наташу прочь из здания, — пробив ею дряхлую, почти картонную стену, если точнее, — Брок погнал ее прочь. Других вариантов тогда просто не было.       Ни умирать, ни убивать ее, ни отдавать на растерзание СТРАЙК… Что угодно из этого стало бы согласием с человеческим превосходством.       Но человеческое превосходство было не меньше, не больше, чем дорожная пылинка в глазу.       Беготня перемежающаяся дракой заняла два часа. А после Наташа начала успокаиваться. Какой бы большой ни была дозировка аконита, волчья кровь могла — пережить, пережить, пережить. Не всегда, конечно. Но в тот раз и правда пережила. Адреналин от погони вместе с быстрым биением волчьего сердца изгнали отраву из ее тела прочь. Назад возвращались уже вместе. СТРАЙК ждал на крыше. Прям как по методичке: с забаррикадированным люком, с выставленными прицелами автоматов и в ожидании подмоги… Когда Брок обратился в волчью форму и сбил Наташу в прыжке, никто не стал стрелять, потому что Джек схватил ошарашенного, замершего Родригеса за шкирку и рявкнул — они уходят.       В тот раз Джек забрал себе полномочия командира за секунду времени. А Брок спас ему жизнь. Они отлично сработали, в общем-то. Но возвращаться все равно было странно. СТРАЙК ждал на крыше. Прям как по методичке, только без пункта о подмоге — Джек ее так и не вызвал. Никто другой не стал даже пытаться.       Пожалуй, тогда, уже на подходе к зданию, Брок впервые увидел Джека курящим. Он стоял, оперевшись предплечьями на парапет, смотрел на подножие здания, а ещё ждал. И на всю округу пах напряжением. Суровый, жесткий, твердый, будто булыжник… Когда они с Наташей подошли, Джек спросил негромко и ровно, могут ли они спускаться. Брок услышал. Брок кивнул. И после, среди всех долгих объяснений у джета, среди всех разговоров, да-да, уже после обстоятельства сложились так, что ему удалось избежать любых тисканий.       В этот раз — не удается вовсе. Стоит ему спрыгнуть на первый этаж, минуя всю лестницу, и свернуть из гостиной в коридор прихожей, как оба щенка подлетают к нему тут же. Родригес замирает на долгие мгновения, так и держа руки, покинутые Николасом, на весу. Мэй задерживает дыхание почти на половину минуты. И Джек… Он с места так и не сдвигается. После того, как Брок отдает пакет с вещами Лике и та передает его дальше, после того, как Мэй с Родригесом переглядываются и подходят ближе — Джек просто стоит. И смотрит. Он выглядит так же, как выглядел и множество лет назад. Не напряженным, правда. И ничуть не суровым. В его глазах, наблюдающих за тем, как Родригес с Мэй, будто малышня, несмело ощупывают морду и бока Брока, да-да, в его глазах царит — мир и равенство.       Он знает, что Брок сильнее. Он знает, что, подойдя, Брок с легкостью сможет боднуть его мохнатой головой в бок, почти у диафрагмы. А встав на задние лапы, так и вовсе будет рост в рост, если не выше. Но — они равны здесь. Они одинаковые, живые, мыслящие и верные своим идеалам… Вот каким был человеческий род до того, как гонка вооружений обернулась против волков. Его следы воцаряются у Джека на лице. Его следы — того сгинувшего, измельчавшего человеческого рода, — мелкими искрами заселяют его глаза.       Если когда-нибудь он познакомится с Патриком, они ведь не станут и правда биться за место лучшего друга, правда? А, впрочем — кто их знает. Что людей, что волков… Брок не знает, но под руками Родригеса, пытающегося облапать его уши, почему-то думает: пожалуй, за это взгляд Кейли в Джека и влюбляется. Уж слишком много в нем уважения. И стати. И клятвенного обещания — никогда, никогда, никогда не неволить их, ведь они звери настолько же, насколько и люди.       Эволюция уже давно увела их достаточно далеко от бездумности и чистых инстинктов.       Джек же уводит и Мэй, и Родригеса. Оттаскивать никого не приходится, приказ есть приказ, но Родригес все равно между делом расстроено дует губы. На прощание обнимает Николаса, Роберта и даже Лику. Она смеётся и треплет его по макушке, будто малого щенка. А ещё говорит — пусть возвращаются.       Им в ее доме всегда рады.       Брок выходит через заднюю дверь. Перескакивает забор. Пока задачей СТРАЙКа остается тихий шаг по улицам вне глаз камер, ему необходимо забрать на себя все внимание. Диверсия будет проста — он дойдет до подворотни, где будет ждать Таузиг, в то время как Таузиг приедет туда по зову агентов, которые расскажут ему: на улицах волк, надо ловить. И Брока поймают. Выдадут за него один из черных мешков. Остальные три — за его стаю. Эта ложь будет простой и в то же время неизмеримо важной.       Им поверят.       Никто не станет ни сомневаться, ни рыть.       Но в Шеридане ведь нет волков? Они повсеместны. Они правят всюду, где ступает их лапа. Неспешный шаг хищника есть не возмездие, но закон — они чистильщики. Они — санитары леса. И в тех лесах, что горят, они не живут, потому как от тех лесов не остается ничего, кроме угля да опадающего на землю пепла. Но догоревший лес взрастает вновь, и сбежавшие от огня волки всегда возвращаются. Они повсеместны настолько же, насколько человеческий род жаден до власти. Только ведь боги мертвы и бояться больше нечего? Они и есть боги. Они есть потомки самого Фенрира. В стародавние времена, сбежав от жестокости асов, сам Бог Локи снизошел в Мидгард, и эту повесть знает каждый щенок, потому как каждому щенку ее рассказывает — Волчица. Их голоса, рычащие или мелодичные, несут саму суть времени, соединяя прошлое с будущим да возвещая: и спустился Бог Локи на землю Мидгарда, и привёл с собой малого Фенрира, которого пожелал спасти от жестокости иных богов, и породил тот Фенрир волчье племя, и восторжествовал на землях Мидгарда волчий закон…       На улочках Шеридана оказывается тихо. Сухие асфальтные тропы, безмолвная луна, висящая на небосводе, и фонари, что пытаются столь старательно быть похожими на нее своим светом — у них не получается. Они были созданы, они были порождены проклятыми руками человеческого рода. Брок смотрит на луну. Оббегает один квартал за другим, вслушивается в молчание, а ещё мысленно отмеряет время. Если будет бежать по прямой, то в место назначения придет слишком рано. Если же будет бежать по волчьей тропе… Она змеится по земле, нашептывая дурные сказки о том, что в холоде воздуха пахнет Луной да Солнцем. Этот шепот, конечно, появляется не сразу. Но неподалеку от филиала ЩИТа запах и правда рождается — Брок не верит ему. На небосводе висит полная, сытая луна, и она, как любая иная Луна, жаждет крови, а ещё смущает разум, нашептывая. Что-то определенное? Эта жажда крови не властна над здравомыслящим волком и никогда таковой не будет. Но смятение разума подсовывает ему, оббегающему пустые улочки, запах — он притягателен вечно.       И он же омерзителен в этой ночи. По следам слез Роберта. По следам смрада животного ужаса, осевшего на его шерсти. По следам дрожи пальцев Лукаса. По следам — всюду дым пожарища.       Есть ли хоть что-то, что может быть спасено от жестокости человеческих рук?       Он слышит бормотание пяти сердцебиений впереди, ещё за три квартала до нужной подворотни. Это не та подворотня, в которую Таузиг высылает геометку. Нет-нет, до нее еще полтора района. Здесь же… В этом ведь так много власти, верно? Брок среди них. Не среди СТРАЙКа, но прямо в центре Птичника. Он у Стива перед глазами. Он на виду у Джеймса. Он прямо здесь, прямо сейчас, в любом вчера и в каждом завтра — до тех пор, пока будет жив. Они не знают. Лишь пока.       Но однажды — придет день.       И стоило бы помыслить: почему-то именно сегодня эта правда полнится гневом впервые; но мыслить так не имеет смысла. От Роберта пахло животным ужасом. Есть границы. Есть вещи, которым не суждено случиться, потому что у его щенков есть Волк. Тот Волк является альфой.       Ни Стив, ни Джеймс не знают об этом, потому что им не обязательно. Когда они узнают, когда загонят его, Брок будет верить, что сделка выгорит, что никто не посмеет покуситься на его стаю, потому что…       Волк, что защищает потомство, беспощаден и вездесущ.       — По каналу связи передают, что городские камеры засекли волка в соседнем районе. Нам лучше зайти куда-нибудь, — бормотание Джеймса звучит спокойно. Его расположение на десяток шагов ближе подворотни. И запах, тот самый морок, что порождает его, то самое смятение разума, которое приносит луна… Запах оказывается правдой. Бесшумными движениями лап, Брок выскальзывает из подворотни за их спинами, за два с половиной квартала до них. Сквозь прямоту улицы вид на темные фигуры оказывается однозначен.       Потому что там двое. Потому что Стив говорит, не поворачивая к Джеймсу головы:       — Мы не настолько удачливые, чтобы напороться на волка, Бакс, — нет, конечно же, нет. Они хуже. Они есть единое существо, состоящее из волчьего палача и волчьего охотника. Но, будучи волком, что больше не их, Брок ведь остается мыслящим? Эта случайность есть шанс. Сытая, столь яркая луна благоволит. Совратиться никогда в прошлом не вышло бы, но от Роберта — пахло животным ужасом. Роберт его щенок.       И они оба — его почти тронули.       Джеймс лишь хмыкает. Оглядывается на другую сторону улицы, но забывает про спину. Жизнь вне длани ГИДРы расслабляет его. Он все еще хороший охотник, но уже отнюдь не настолько. А Брок движется бесшумно. Подбирает когти ещё задолго до того, как случайно настигает их. Мягкими подушечками лап поглаживает асфальтные тропы. По травяному пологу леса бегать неизмеримо приятнее и это факт, но в этой ночи ему нужна диверсия, ему нужен аргумент ко лжи о тех четырех трупах, которые собирает Таузиг. Там двое взрослых. И двое детей. До десяти лет. Девочка. И мальчик. Это была семья. Ну, до того, как они подохли. Скорее всего, эта семья возвращалась с отпуска, из поездки, возвращалась просто — домой.       Какая жуткая, ужасающая трагедия… Ни сердца, ни мыслей не хватает для того, чтобы почувствовать грусть. Брок выходит на улицы. Его следы покрывают Шеридан. Он петляет по змеящейся волчьей тропе, забегает в подворотни, находит спящих в коробках бездомных, а ещё темные окна жилых домов. Этот город, мирный и молчаливый, спит.       Если же выпадает шанс… От Роберта — пахло животным ужасом. Итог был предрешен много раньше, чем они расстались. Брок знал его. Брок был слишком хорошим Волком своим щенкам.       Джеймс так и не оборачивается себе за спину. Хмыкает, три шага спустя сворачивает в подворотню. Бормотание пяти сердцебиений не замолкает, но молчат голоса. Эта подворотня не спит. В этой подворотне ждут волков, или бродяг, или любого из тех, с кого можно чем-нибудь поживиться. Стив с Джеймсом успевают пройти шагов десять, даже до середины не доходят, когда им на встречу из тьмы высыпают пять молчаливых теней. Они рослые или мелкие? Кто они? Какую угрозу несут? За шорохом подворотных крыс различить их сердцебиение оказывается слишком сложно для уха суперсолдата, но волчий слух — остер. Волчий слух знает, чем отличается малое сердце от большого.       И какая разница — в их вкусе.       Джеймс стопорится на месте сразу же. Он шепчет со вздохом:       — О да, мы хуже… — и, в общем-то, Брок об этом уже подумал. Разве же не прекрасно, что они сходятся во мнениях? Это важный залог успеха в любых романтических отношениях. Они, правда, расстаются. Но разница, разница, разница… Бег его легких, бесшумных лап ускоряется сам собой, ещё на моменте, когда Стив с Джеймсом заходят в подворотню. Слух заостряется, будто нацеленный на единое место эхолокатор. Брок слышит их шаги. Брок слышит, как Джеймс вскидывает руку, опуская ее Стиву на грудь и однозначно запрещая ему идти вперёд.       Встреча с незнакомцами в полнолуние в подворотне никогда не несет добра. И звучит голос:       — Это платная дорога, пацанье. Придется раскошелиться, чтобы пройти, — это человек. Волки таким не занимаются. Они властвуют всюду, где ступает их лапа, но они не собирают дань. И голос, который звучит, он человеческий. Этот человек знает цену страданию, но выбирает нести его миру в ответ так, будто мир когда-либо был пристрастен.       Правда в том, что миру плевать. А человеческая гордыня повсеместна.       Только Джеймс уже бормочет негромко:       — Ну, мы, в общем-то, можем и не проходить, верно? — Брок слышит запах Луны, следуя за его нитью. Брок слышит голос, а ещё биение крепкого сердца суперсолдата — здесь и сейчас это сердце не желает драки. Но каково оно на вкус? Они со Стивом Броку пара, конечно. Просто — от Роберта пахнет животным ужасом. И есть вещи, которые никогда, никогда, никогда не захочется выбирать, просто реальность, она такая, да? Беспощадная. И беспристрастная. Одновременно. Точно повернув к Стиву голову, Джеймс уже спрашивает: — Стив?       Будет бойня. Они не хотят ее, потому что они не на работе. Нет-нет, сейчас они домашние, они, скорее всего, вышли погулять перед сном или после сданных отчетов, они просто два попугая-неразлучника… Стив отвечает, но отнюдь не Джеймсу:       — Эта подворотня принадлежит городу, а не вам, — вот он, голос Капитана Америка. Брок даже головой подёргивает на бегу, потому что по слуху режет — заторможенным, массивным гонором. Тем людям, которые преграждают ему путь, Стив ничего не должен, и он знает это. А ещё ненавидит подонков. А ещё Джеймс является сдерживающим фактором, но — постольку-поскольку. Уже преодолев полтора квартала по длинной улице, Брок слышит, как Джеймс шипит:       — Да чтоб тебя…       Потому что будет драка. Это ведь Капитан Америка, так? С людьми он не любит воевать так, как был бы рад сжечь заживо всех волков. Но если придется — он не один из тех, кто отступит или сбежит. Ему в ответ раздается шершавый, множащийся на пятерых смех. Щелкает предохранитель пистолета. Щелкает резче — раскладной нож. Тот же голос, что звучал и до, раздается вновь, уже интересуясь:       — А вы из этих, да? Из строптивых? — дань будет взята и ради, и вопреки. Человеческий род будет нести смерть и смрад копоти горящих городов. Они сожгут все леса. Они перебьют всех волков. А после перебьют и друг друга. Столь желанная нефть и любое золото останутся не у дел, потому что не будет никого, кто мог бы обогатиться. Но волки… Они всегда возвращаются. И леса вырастают. Они есть потомки Фенрира. Они есть дети божественной сути. Их кровь есть магия. Их глаза есть огни провидения судьбы. И всюду, где ступает их лапа — их территория. Пока человеческий голос завещает: — Ничего, это поправимо.       И вслед ему Джеймс тяжко вздыхает. Он шуршит тканью куртки, расстегивая ее. Он бормочет, и шепчет, и сетует:       — Не бери оружие, Баки… Мы просто прогуляемся, Баки… Все будет в порядке, Баки…       Это ночь полнолуния. Здесь сытая, округлая луна, висящая на небосводе. И тишь городских улиц, потому как весь люд страшится, потому как весь люд прячется по домам, веря, что тонкие двери их защитят. ЩИТ молится — на патрули. Но правда в том, что боги мертвы, пока божьи дети здесь, пока волки здесь и всюду. Пожелай они, все континенты утонули бы в крови.       Но они не желают. Ни войны. Ни огня — тем лесам, в которых живут.       Его бег обрывает за углом подворотни. Он останавливается. Поводит мордой, чувствуя, как обостренное, звериное обоняние дразнит запах — то есть Луна и то есть Солнце. Они здесь. За углом. Однажды ведь придет день, верно? Сейчас ночь. Это случайность. Этой встречи не должно было быть, но раз уж ей суждено свершиться… Кратко сплюнув в сторону, Джеймс делает шаг, и Стив поправляет кепку. Они схлестнутся посреди подворотни. Никого не убьют. Но сами, скорее всего, получат пару пуль. А Брок очень простой, разумный зверь — ему сходить с ума из-за раненной пары ничуть не с руки. И даже не с лапы.       Стоит ли говорить и о той мысль, которая уже ширится в его голове? От Роберта пахло звериным ужасом. Роберт ему щенок. В то время как их сердца, да-да, сердца Стива и Джеймса — какими они будут на вкус?       Он больше не бежит. Это его лес. Здесь есть его следы. Здесь улицы уже пропитались его запахом. Он выходит из-за угла с неспешностью зверя, который не станет ни разбираться, ни вслушиваться в мольбы. Трехцветный мех покрывается блеском лунного диска, висящего на небосводе прямо посреди двух домов, ограждающих подворотню. А пацану, который прицеливается, на вид лет двадцать. У него вздрагивают руки, когда он видит.       Алый глаз. Высота холки. Крепость лап. И густота меха. Но, впрочем, именно — алый глаз. Альфами ведь не рождаются. Нет-нет. Всё альфье, оно избираемое, оно ответственное, оно беспощадное и в то же время милосердное… Их история начинается с Бога Локи. Тот Бог порождает Фенрира, но асы, подобные людям, ненавидят чужую силу настолько же, насколько ее презирают. Они жаждут заточить Фенрира, чтобы только не видеть его алых глаз и не чувствовать трепет собственного, страшащегося сердца. Тогда Бог Локи забирает своего ребенка в Мидгард. Он прячет его здесь, но Фенрир растет, мужает, а после обзаводится щенками. И сквозь десяток поколений те щенки обучаются принимать двуликий облик своих предков.       То есть Бог, порожденный человеческой мыслью.       То есть Волк, порожденный Богом.       И человеческий голос, только-только жаждавший собрать дань, вздрагивает, матерясь:       — Блять… — пацан, который держал пистолет, отбрасывает его прочь по наитию и устремляется прочь первым. Остальные четверо, разномастные, но все же глупые, вторят ему, пока голос, зазнавшийся, горделивый человеческий голос, приказывает: — Уходим! Живо! — идиоты. Нельзя к волку спиной поворачиваться. И бежать от него нельзя. Перед лицом волка можно — принять смерть или каяться. Брок есть волк. Он уже здесь. И медленный, хищный шаг его лап подбирается со спины что к Луне, что к Солнцу. Стив замирает первым. У него вздрагивает пульс. И тонкая нить страха появляется в его запахе ещё до того, как убегающим топотом раздается крик: — Пусть сами разбираются!       Стив хороший палач, это правда. Он знает своих врагов в лицо. Он слышит их бесшумную поступь. Только, вот ведь незадача — и на солнце есть пятна. И у Солнца есть слабости. Поэтому своего врага Стив замечает спиной, лишь когда враг подступает в притык. А Джеймс успевает за пять с половиной лет знатно измельчать. Он удивленно смотрит вслед чужому бегу, уже сворачивающему за противоположный угол подворотни. Он оборачивается к Стиву, говоря:       — Разбираемся с… — у него хорошее зрение. У Брока — заметный трехцветный мех. Это судьба или случайность? Теперь сердце вздрагивает и у Джеймса. Вот она, их правда. Такая же, как у Родригеса — они настоящих волков никогда не видели. Они настоящих волков боятся. И ненавидят их… В этом Родригес от них отличается. Джеймс же оборачивается себе за спину первым. Неосознанно тянется рукой в сторону Стива, чтобы закрыть его. И договаривает еле слышно: — …чем?       У них нет оружия. Они выходят прогуляться. У них есть металлическая рука, но, как бы крепок ни был металл, Брок с легкостью вырвет ее у Джеймса из плеча, схватив клыками за запястье. Джеймс смотрит на него, замерев и забыв вдохнуть. У него больше нет ни острот, ни шуток. Все веселье кончилось. Шпана убежала и бросила свою платную дорогу. Но ведь от Волков нельзя убегать? Можно — если оставить волку на съедение другую добычу, вместо себя.       Свежую.       Горячую.       Какими на вкус будут их сердца?       От Роберта — пахло животным ужасом! Они его почти тронули, и на этом почти держится весь мир. Оно не столь значимо, потому что само наличие шанса, само наличие возможности перевешивает, да к тому же… Волчье требует уничтожить угрозу для потомства. Человеческое или просто разумное вторит — дети должны быть в безопасности, потому как никто не смеет трогать детей.       Медленно, глубоко вдохнув, Стив оборачивается в три шага. Он выглядит спокойным. Но смердит страхом ничуть не меньше Джеймса. Они оба смотрят на Брока, замершего в пяти шагах перед ними. Пять шагов много короче лестницы на второй этаж. Пять шагов это ерунда. И Стив говорит:       — Это альфа.       Они смотрят прямо на него. Широко оскалившись, Брок смотрит в ответ. А после медленно склоняет голову на бок.       И, выбрав опорную лапу для прыжка, делает шаг назад.