До Луны и до Солнца

дом — это семья, дети, уют, очаг. когда пахнет пирогом. когда вся семья вместе. дом — это любовь. дом — это когда все любимые рядом.

Людмила, 67

~~~       Это случается году на третьем. Прямо посреди лета. В Вашингтоне неделя выдается жаркой, почти душной, они же проводят то ли семь дней, то ли немногим больше где-то на севере Финляндии. При том, что Финляндия и так находится на этом блядском севере, ее собственный должен бы называться иначе, вот что тогда говорит Родригес. Подмерзают на той миссии они, конечно, знатно. На поиски какой-то базы ГИДРы, или не ГИДРы, или не базы вовсе, так вот на поиски уходит на два дня больше, чем планировалось изначально, потому что начинается снежная буря.       Она запирает их на той самой базе, которую они, вообще-то, успевают найти вовремя.       Родригес говорит тогда, что Финляндии нужен не север, а новое название. Что-то вроде Мерзлого Ада. Или — Снежных Равнин Отчаяния.       К моменту, как Наташа прилетает за ними, — на удивлении, всегда, когда они оказываются в заднице, прилетает именно она, — буря, конечно, не заканчивается. Но Родригес говорит, что все дело в Наташе. Ее боятся даже финляндские снежные буры. Вот почему расступаются перед ней, пропускают ее джет и позволяют ей забрать их.       Он вообще очень болтливый, если так посудить. Ну, Родригес. И даже он к моменту возвращения в жаркий, разморенный солнцем Вашингтон становится молчаливым. Холод изматывает их всех. Вгрызается в кости и самому Капитану Америка. Брок притворяется, будто тоже устал от него, то и дело промозгло поводит плечами на протяжении всего перелета в джете. Когда садятся на площадку Птичника, говорит: к черту патруль в полнолуние, СТРАЙК уходит на каникулы на неделю.       На то, чтобы порадоваться малому отпуску, ни у кого не хватает сил.       Да-да, именно тогда, на третье году их отношений и прямо посреди жаркого летнего дня, Брок даже не думает, какую большую ошибку совершает. Он просто забывает посмотреть на календарь. Он ведь и так знает, что к вечеру лунный круг станет сытым, отъевшимся, так и что ещё может быть нужно? Слепая волчья луна подбирается к нему со спины бесшумным шагом. Она ничуть не дикая, потому что никогда не кидается — лишь окутывает собой, что тем же посмертным саваном.       Зрение начинает медленно туманится прямо посреди кабинета Стива, чуть позже полудня. Брок успевает отпустить СТРАЙК по домам, как раз дописывает отчеты за всех и, уже положив их на стол Стива, хочет спросить — быть может, им стоит заказать доставку на ужин? Готовить не хочется. Джеймс зовёт Стива самым богатым человеком в Вавилоне. Лишняя доставка никого не обидит, ничей бюджет не сожрет, а Брок, конечно, почти не устал, Броку грызливый холод ни по чем, но — притворство важно.       Как насчет уехать домой пораньше и заказать доставку?       Он так и не спрашивает этого. Замирает всем собой. Замирает той рукой, которой уже тянется прочь от поданных Стиву отчетов. Будто глазок плохо протертой камеры, его зрение медленно обретает пелену слепоты. До полнолуния остается часов пять. Когда луна завершит свой сытый круг на небосводе, он будет слеп, словно новорожденный волчок.       Он будет безобиден, будто белый заборчик, бегущий по периметру дома американской мечты.       Стив замечает его ступор мгновенно. Вскидывает глаза, оглядывает его, одновременно с этим, спрашивая: что-то не так? Что-то случилось? Озноб, ломота, грипп? На протяжении всей снежной бури они с Джеймсом пекутся о том, чтобы он не переохладился. Это случается на третьем году их отношений, за несколько месяцев до годовщины, и тогда они уже знают — ровно то, что им знать положено. Брок, к примеру, уже не молод. Брок, вообще-то не в ладах со сквозняками. Да-да, он хорошо сохранился, но его надо беречь. Первым, о чем спрашивает Стив, становится простуда, и Брок пытается сморгнуть его вопрос единожды, дважды, трижды, а после просто прикрывает глаза. Медленно, подобно посмертному савану, его изнутри заполняет липкий, остервенелый ужас.       Он забывает про слепую луну так, будто забывает, что очень хочет жить.       Отступив на несколько шагов в сторону, Брок наощупь опускается на край дивана. К этому моменту происходящее замечает уже и Джеймс, который на диване сидит. Пока Стив вновь спрашивает, с большим напряжением, что случилось, Джеймс щупает его лоб и дает свой ответ — температуры нет. Что тогда? Ошибка на миссии, нечто забытое, нечто всплывшее в памяти или просто другая болезнь? Пожалуй, даже больше двух лет спустя Брок все еще не знает, как ему удается вспомнить и про магнитные бури, и про существование у человеческого рода напасти в виде мигреней. Тогда липкий ужас за мгновения делает вязким все — и мысли, и устремления, и решения. Пробиться через него оказывается очень сложно.       Брок пробивается лишь через минуту. И лжет — у него начинается мигрень. Это всё магнитные бури. Ему нужно домой. Ему нужно поспать, полежать в темноте и тишине, да-да, ему нужно…       Ему нужно попытаться выжить там, откуда не сбежать.       После, через какое-то время, Стив признается, что это была одна из самых страшных минут в его жизни. Пока Брок сидел на краю дивана, сгорбившись и закрыв глаза. Пока он молчал. Пока он пытался разыскать ложь, любую ложь, хоть немного подходящую ложь, такую ложь, которая не смогла бы его скомпрометировать — Стив успел подумать, что он умирает. Это было на третьем году их отношений. Больше двух лет назад.       Как вообще так получилось? В обычные времена, до появления Стива и тем более до возвращения в череду живых Джеймса, большой необходимости следить за слепой луной никогда не было. По привычке Брок разве что сверялся с астрономическими картами за сутки до полнолуния или вроде того — Джеку нравилось иметь контроль и СТРАЙКу было важно знать, выезжают они на патруль или разъезжаются по домам. Впрочем, и до их появления в жизни Брока все это имело свою важность.       Среди мира, покоренного человеческим родом да его гонкой, вряд ли нашелся бы дурак, желавший ослепнуть на восемь часов.       Дурак, являющийся волком.       Дурак, являющийся мишенью человеческой охоты.       Не было таких. И Брок одним из таких не был тоже. Слепая луна была одной из тех вещей, которые Волк с Волчицей успели объяснить ему до того, как были убиты вне его глаз. Запомнилось из тех малых лет немногое. Лишь слепота. Лишь цикличность — три раза в год, будто по таймеру. Если бы Джеймс знал то, что знать ему было не обязательно, он бы точно сказал, что за злую сотню лет уже можно было и запомнить приходы слепой луны, и научиться считать. А Брок помнил. А Брок ведь умел считать. С малых лет запомнил о слепоте, в более взрослом возрасте, задолго после первого обращения в человеческую форму, научился видеть закономерности по астрономической карте.       Все дело было в градусе, в расстоянии от Земли, от Солнца, а ещё от пары-другой десятков вещей. Шутка ли, но Патрик даже какую-то хитровыебанную, математическую формулу придумал, благодаря которой вручную высчитывать уже было не нужно…       Ничто из этого, важного и значимого, не полетело к чертям с появлением Стива и Джеймса. Броку удалось продержаться больше двух лет. Броку удалось хвататься за ложь, заведомо предупреждать о том, что ему нужно — уехать, или остаться в Птичнике, или, вообще-то, у него патруль, или… Дело, конечно, не в человеческом факторе. Все временами ошибаются. Эта херь тянется ещё с богов, потому что, глядите-ка, одна ошибка и дурни мрут, будто жуки в пестицидный сезон. Так ли странно, что ему тоже удается проебаться? В суете финляндской миссии он просто забывает.       Не про полнолуние. Но про то, что с некоторыми полнолуниями у него отношения особые — слепые от всей великой, волчьей любви.       Бежать тогда оказывается уже некуда. На то, чтобы разойтись во всю ширь, слепоте требует часа полтора, а у Брока в руках не оказывается достаточно качественной лжи. Что сказать им? Это случается на третьем году их отношений. У него еле заметно мутится зрение прямо посреди кабинета Стива. Уехать от них так быстро не получится, на то, чтобы озаботиться безопасностью в своем доме у леса, не хватит тех мыслей, которые уже заражены липким ужасом, да и сам путь — Брок ослепнет на половину ещё на середине.       А Стив успевает подумать, что он умирает… Глупый, человеческий щенок. Сколько ему тогда, а? Сколько им обоим, им с Джеймсом? Они, конечно, мнят себя столетними великанами, но правда в том, что им лишь немного за тридцать. Часть их жизней в прошлом веке проходит в подготовке к войне, а после и на самой войне. В них от щенков временами даже больше, чем в той же Рэй. Или в Майке.       Брок лжет им, что это мигрень. Брок говорит: ему нужно, нужно, нужно — вернуться домой. Поспать. Полежать в темноте и тишине. Избежать света, звука, самой жизни, что оббивает мозги раскаленным прутом. Да-да, раньше у него были мигрени тоже. Да-да, ни Стив, ни Джеймс их не видели, потому что он прятался от них.       Но — почему?       Ему не хочется, чтобы они видели его слабым. Он не желает показываться им на глаза, умирая. В сравнении с ними он не столь сильный, он далеко не суперсолдат, и потому за все прошлые годы их отношений все случается именно так — он прячет от них свои мигрени. И пока рассказывает об этом, сидя на диване в кабинете верховной, узурпаторской власти, ложь его слов сплетается с правдой. Джеймс верит ему, говоря: треснул бы за этот идиотизм, но у Брока и так башка болит. Стив верит ему, быстро собирая все документы в папку, поднимаясь из-за стола и говоря: он закончит дела дома.       Потому что они — едут домой.       Брок пытается переубедить его. Да-да, он точно пытается, но без лишней настойчивости, чтобы не вызывать любых подозрений. Его ведь может подкинуть домой Джек, а? Сейчас он позвонит, Джек приедет, все будет в порядке, у Стива ведь работа — никакая работа не становится вровень с личным. Касается ли вопрос Джеймса. Пытается ли вопрос коснуться Брока.       Пожалуй, именно это становится тем, что цепляет Брока и в самом Стиве, и в Джеймсе. Их фанатизм до геноцида обрывается, будто мелодия выдранной из проигрывателя пластинки, как только беззвучно раздается сигнал — личное под угрозой.       Джеймса переклинивает посреди миссии — они улетают в отпуск.       У Брока начинается мигрень — они едут домой. Если Фьюри приспичит поговорить, ему не составит труда заехать лично. Если же не приедет, значит не так уж хотел говорить.       Название этому верность. Она покоряет так же, как десятки иных вещей, но на самом деле, как семиметровая волна цунами. В газетах об этом не напишут. И по новостям не расскажут. В руках у символа великой нации есть миллионы человеческих жизней, а ещё возлюбленная-работа — ничего важнее этого для него не существует. Потому что никто никогда не узнает, чьи имена оно, много более важное, несет.       Джеймс подгоняет G-Wagen прямо к дверям лифта на этаже парковки. Броку выделяется все заднее сиденье. Выдаются солнцезащитные очки. Они везут его домой, попутно бросая пару слов о том, что ему нужно будет зайти к Хелен завтра или когда мигрень кончится и он сможет вернуться на работу. Брок думает только о том, что, возможно, ему стоило настоять на приезде Джека чуть сильнее. Быть может, это спасло бы его от волчьей ямы? Джеймс, на удивление, совсем не гонит. Брок пытается прислушиваться, какими улицами они едут, но у него не получается. Все возможности, которые у него когда-либо были, сужаются до мельчайшей точки громадной лжи — у него мигрень.       Что он знает о мигренях? Ни-ху-я. Он гребанный волк, он здоровее любого человека, ему плевать на сквозняки, у него ни единожды не были соплей, кашля, температуры и… Он ни хрена не знает о мигренях. А ещё от минуты к минуте постепенно слепнет. И да, к слову — на передних сиденьях сидят волчий палач и волчий охотник.       От Птичника до квартиры Стива и Джеймса ехать минут пятнадцать после утренних пробок и столько же — после вечерних. Среди дня они никогда не ездят. Выходит чуть больше получаса. И судя по тому, как Джеймс паркуется, — носом не в обычную сторону, — он везет их в объезд.       Вряд ли это является таким уж важным в сравнении с тем, что Джеймс знает — о полуденных пробках. И о дороге объезда. И ещё о том, что… Он есть волчий охотник. Не зависимо от того, как много времени они проводят в стенах Птичника, не зависимо от того, как редко им удается выбираться на прогулки, Джеймс знает город, карту улиц, человеческую природу, привычку толпиться на асфальтных дорогах, а ещё общее рабочее расписание. Вот почему они едут домой в объезд.       Со стороны Джеймса это проявление заботы.       Но думать об этом вовсе не получается. Брок пытается придумать план, Брок пытается просто запомнить то, что уже успел солгать, а ещё вновь и вновь отговаривает себя тянуться за телефоном или смотреть в окно — только забравшись к G-Wagen, он укладывается на заднее сиденье, лицом к спинке, и сгибает ноги. Время от времени слышит, как Стив оборачивается, а ещё тянется к нему рукой и мягко касается плеча, говоря: они скоро приедут.       И они приезжают. Вопрос с походом к Хелен решается ещё в Птичнике ее банальным отсутствием на месте. Все остальные вопросы откладываются на будущее, потому что — то, что важнее и фанатизма, и геноцида, и резерваций. Оно существует. Это Брок. В том дне, в той ночи, да-да, именно тогда — Брок становится для Стива с Джеймсом важнее, чем горящие волчьи леса. Но все, о чем у него получается думать… Ловушка. Задние сидения G-Wagen’а. Двухуровневая квартира. Спальня. Никто ничего от него не просит. Стив с Джеймсом доводят его до квартиры, Джеймс спрашивает, нужно ли его проводить до кровати, получает отказ и всё затихает.       Брок уходит в спальню — прячется. Пока глаза ещё могут видеть, он зашторивает окна, сбрасывает одежду и переодевается в домашнее. Чтобы не умирать в рабочем или же чтобы поддерживать ложь так долго, как получится? С момента, как они садятся в автомобиль и Джеймс протягивает ему солнцезащитные очки, Брок не снимает их. Пока не оказывается в спальне. Пока не ложится в постель. И не обращается в слух.       Что происходит там, за пределами его клетки, или гробницы, или посмертной ямы, что происходит за пределами спальни — это касается его напрямую. Нить его жизни обращается тонкой, будто рыбацкая леска. С той лишь разницей, что леска не так просто рвется… Думать об этом сейчас, пожалуй, не имеет смысла. Столько лет проходит, да к тому же среди шумного, вечернего бара Патрик уже рассказывает ему какую-то очередную чушь. Про налоги или Дженифер? Про что угодно или что-то определенное? Своей болтливостью он походит на Родригеса, и, в общем-то, не так часто его болтовня является чушью, но этим вечером мысль зацикливается сама собой — Стив приходит в его, Брока, каморку.       И Стив говорит — опять мигрень.       Брок напивается, закидывая в себя виски и незаметно подсыпая в него аконитовую пыль. Брок травится, травится, травится, потому что обвинение чужого голоса разрубает надвое всю ту заботу, что была знакома ему в прошлом… В самый первый раз Стив правда испугался, что он может умереть, или это было ложью? Теперь уже истину раскопать не получится. Никто не знает, где она захоронена. Брок помнит, как впервые лежал на постели в той темной спальне и вслушивался: треск электричества в стенах, Стив, составляющий список продуктов и уходящий в магазин, а еще Джеймс, пытающийся найти себе место и произносящий клятву — он позаботится о Броке, пока Стива не будет.       Стив может не волноваться.       Стив может ехать в магазин.       Стив может… Не бежать? Возможно, они и правда любили его. Возможно, они лгали ему даже больше, чем Брок лгал им обоим. Сейчас, правда, это становится исключительно важным — в тот раз, на третьем году их отношений, он впервые оказывается настолько близко, если не к смерти, так точно к правде. Хэй, Стив, хэй, Джеймс, он, вообще-то, волк и все такое, а ещё все это время он был среди них, прямо у них на глазах. Он слышал каждый раз, когда они полюбовно перешептывались о нем, будучи в соседней комнате. Он слышал, как они готовили ему подарки на день рождения и другие праздники, слышал, как они обсуждают его, и ни единожды не слышал смеха — он ведь всего лишь человек, куда ему до суперсолдата, а? И Джеймсу, и Стиву всегда было плевать на это. Возможно, они и правда втюрились в него так же, как он в них.       Тем вечером, больше двух лет назад, они оставляют его в покое. Стив созванивается с Хелен ещё раз, уже после того, как Брок уходит в спальню. Во второй раз она, наконец, берет трубку, а ещё говорит — она все знает. Она уже слишком долго с Броком работает. Ему нужен покой, тишина и темнота. Все дело в магнитных бурях.       Бывает же такое везение, а? Они с Хелен не планируют этого. Брок выдумывает чушь. Она — просто делает свою работу и является первоклассным медиком. Когда Стив говорит про его мигрень, Хелен отвечает ему про магнитные бури. Тогда, лежа в постели, Броку кажется, что это последнее, малое благословение удачи, которое увидят его глаза. И оно является чудом. Брок же под звездой неудачника родился, ну. Ему много везения мертвые боги не отмерили и отдавать отказались.       А Джеймс приходит примерно через час после того, как Стив уезжает в магазин. Ещё часом позже становится понятно, что Стив и правда сбежал, потому что на поездку в магазин со спешкой можно потратить часа полтора максимум. И потому что Стив возвращается через три. Джеймс говорил как-то, да-да, они обсуждали это между делом и Джеймс как-то Броку рассказал: Стиву сложно с ними, Стиву сложно со всем этим.       С чем именно?       Поэтому ему важны пробежки в одиночестве. Поэтому в его жизни множество уловок. Те же книги, ну. Замени их на алкоголь — он был бы одним из группы анонимных. Вся его увлеченность, его идея фикс о том, что Гарри Поттер может быть связан с Мордором и Фаустом, само присутствие в гостиной его книжного шкафа… Ему необходимо бежать прочь хотя бы в мыслях, чтобы оставаться на месте.       Бежать прочь от чего?!       От того, чтобы не привести геенну огненную в волчий мир.       А Джеймс приходит примерно через час. Не стучит. Острожно открывает дверь спальни, просачивается в ее сумрак бесшумно и мягко забирается на постель. Его легкие лапы лунного кота почти не приводят матрас в движение. И весь он, плавный, размеренный — приходит по душу Брока, не так ли? Сев на пятки на краю кровати, он шепчет:       — Хочешь сделаю тебе массаж?       Он шепчет:       — Я прочитал, что, если немного разогнать кровь, это может помочь.       Он шепчет:       — Тебе нужно расслабиться, Брок. Позволь мне позаботиться о тебе?       Дело, конечно же, не в крови. Это же чертовы магнитные бури, а, при чем тут вообще кровь, или сосуды, или любая другая чушь — у Джеймса в голосе шепот листьев травы, а ещё мольба. Ему страшно. Он знает о возрасте Брока не меньше, чем Стив. Они знают о его работе так же, как о стаже жизни тех, кто подобным занимается — он редко бывает высоким. Оба они, и Стив, и Джеймс, уже успевшие потерять друг друга единожды, вряд ли хотят переживать любую потерю снова.       Естественно — Брок отказывает ему. От ясности зрения остаются жалкие песчинки, что убывают постепенно и слишком быстро, поэтому он отказывает, отказывает, отказывает… Он просто просит не шуметь. Не открывая глаз и не поворачивая к Джеймсу голову, произносит:       — Делай, что хочешь.       Ну, Джеймс и делает, верно? Они как-то обсуждали это со Стивом. Ну, Брок и Стив. Сейчас уже сложно было упомнить, с чего начался тот разговор. Джеймса рядом не было точно. А Стив сказал: для него важно вербальное подтверждение. Не только в контексте любого разрешения или запрета, но просто, по факту. Вот так — есть. Вот этого — не существует. Тут можно, тут нельзя… Прямо там и тогда — ГИДРА обжаривает его мозги до хрустящей корочки. Она стирает все рамки дозволенного, будто бы карандашный набросок — ластиком. И, конечно же, выстраивает новые рамки, да-да, рисует их поверх чистого листа перед тем, как выдать Зимнего Солдата на руки неугомонному Капитану, но эти рамки не являются ровней врожденным.       Стив говорит тогда, что им пришлось поработать над тем, чтобы появилась эта необходимость вербального подтверждения. Следом за собственными словами, он неосознанно тянет правую руку ближе к себе, поводит плечом между делом. Брок бы и не зацикливался, но все равно замечает. В самом эпицентре того разговора ему хочется почти до зуда под кожей спросить, что случилось среди тех недель, которые Стив взял в качестве отпуска по уходу за — но Брок так и не спрашивает. Это был отпуск по уходу за тяжело больным или по уходу за буйным? Эти пара недель, они были спокойными или кому-то приходилось отмывать кровь с пола в квартире Стива, которую ему выдал ЩИТ? Брок не спрашивает. Из банального страха, что со злобы просто рассмеется.       Это ведь не легкое дело, ветерана войны возвращать и на войну, и к жизни одновременно, а!       Это просто забава. В то время как Джеймс временами и правда задалбывает своими вопросами. Можно то, можно это — самое страшное предположение, которое и по сей день существует в черепной коробке Брока, является насилием. От Стива, который тянет ближе к телу правую руку, и поводит плечом, и рассказывает, что они поработали над правилом вербальных подтверждений, тянется тонкая нить запаха.       Сплетение вины, осадочного страха и унижения.       О чем они, Стив с Джеймсом, могут ругаться? Из чего состоит их прошлое, датируемое этим веком? Брок не спрашивает ни единожды. Стив просто говорит: вербальное подтверждение. Джеймс состоит из него на семьдесят пять процентов, пускай временами и кажется, что много больше он состоит из жажды до любых удовольствий. Он, вообще-то, тот еще кайфушник, этот Джеймс. Вкусная еда, вкусный сон, вкусный секс, вкусная работа… Самым естественным посреди лживой мигрени и правдивой слепоты было бы отказать ему, прогнать его из спальни прочь, но Брок банально пасует. И самому себе мысленно, жалобно шепчет, мол, массаж перед казнью точно сделает саму казнь чуть менее паршивым занятием.       Это, конечно, не правда. Казнь — это казнь. Жизнь — это жизнь. Они расположены на разных точках невидимого спектра. А Джеймс движется аккуратно. Получает разрешение, или согласие, или обычное вербальное подтверждение, а после тянется к Броку всем собой. Он перекладывает его на середину постели, помогает ему снять футболку… Броку морщится пару раз приличия ради. Ему все ещё нужно поддерживать фасад лжи, пусть даже сам он не верит, что и правда сможет дожить до утра. Самое главное — не открывать глаза.       Потому что, как только он откроет их, и Стив, и Джеймс мгновенно увидят то, что видеть им не обязательно.       Это есть слепой волчий глаз. Радужка, перетянутая поволокой мглы. Мутные белки глазных яблок. И центр внимания, сосредотачивающийся в месте самого громкого звука, а после глядящий — лишь туда и никуда больше.       Джеймс движется аккуратно. Судя по температуре металла, до того, как приходит в спальню, он долго держит левую руку под футболкой. Она не горячая и не холодая. Будто бы человеческая. Есть ли нюансы? Пожалуй, единственное, с чем Брок не сталкивается ни единожды за все время знакомство с Джеймсом, это перебор силы. Когда Джеймс мыслит здраво и не пытается в дреме кошмара убить каждое движущееся создание в радиусе четырех метров, он отлично контролирует силу металлической руки.       Он оказывается очень хорош в качестве массажиста. Естественно.       Вначале разминает спину, после проходится по плечам и затылку. В районе шеи его руки движутся мягче, осторожнее. Брок держит под контролем все происходящее первые минут пять, а после просто медленно начинает уплывать. Внутренний волк его в этом поддерживает и всеми четырьмя лапами, и даже мысленным хвостом — естественно. И вот в чем суть: стоит ли вообще искать собаку, которая была бы такой же дурной, как он? Джеймс существует в качестве кого-то, вроде древней хтони, чья сила — это путать карты. И планы. И размышления, рассуждения, все вообще, что связано с рациональным и здравым. Стив в этом слишком далеко от него не уходит.       Брок живет рядом с ними, Брок находится в отношениях с ними почти пять лет.       И он сдается на их милость в каждом гребанном дне — снова, и снова, и снова.       Ни самоучитель для не очень умных собак, ни даже наемный преподаватель для последних дурней здесь никогда уже не помогут. Ну, они точно не помогли бы тогда. А теперь… Становится лишь хуже. Он отлеживается в своей каморке пару часов. После покидает Птичник следом за СТРАЙКом, но — обходит этаж кругом, чтобы не идти мимо кабинета Стива, и спускается на лифте. Патрик приезжает в бар вовремя. Патрик даже не динамит его.       В этот раз Брок динамит Патрика сам, половиной сознания утопая в том прошлом, где Джеймс целует его в ослепшее плечо, вновь спуская руками вдоль спины. Он ни о чем не спрашивает. Одного поцелуя не оказывается достаточно или же один поцелуй просто не становится чем-то, что могло бы насытить… Они оба, они со Стивом, на самом деле чрезвычайно тривиальны, когда у них появляются проблемы. Брок замечает эту закономерность далеко не сразу, но, когда она показывается ему на глаза, он почему-то случайно влюбляется в них ещё сильнее.       Стив, к примеру, не так хорош в готовке, но стоит появиться любой срани, с которой он не может справиться, как от плиты его не оттащишь. В такие моменты он всегда готовит молча, спокойно и крайне сосредоточено. Джеймс однажды пытается пошутить, что мир ещё не видел таких идеальных кубиков нарезанной морковки, да-да, это случается прямо в кухне, это первый раз, когда Стив молча начинает готовить ужин, и… Брок курит, сидя на подоконнике. Джеймс, рассевшись за столом, не выдерживает и позволяет себе шутку.       Ему в ответ холодно и выхолощенно звучит:       — Пошел нахуй из кухни.       Стив даже не оборачивается. Хватает его интонации, хватает его голоса, а ещё всей его напряженности. Джеймс мелочно дует губы, секунд через десять сваливая в гостиную, к своему не перечитанному до конца Толкиену. Брок просто продолжает курить — он ставит на монотонность и на то, что она Стива успокаивает. Ровно так, как взбешенного быка может успокоить мелкий белый кругляш таблетки, однако, монотонность подразумевает собранность. Когда ее оказывается недостаточно, — при условии наличия расписания, педантичности и всего остального, — Стив становится за плиту.       А Джеймс просто пытается забраться прямо под кожу. Не в буквально смысле, к счастью, но ему нравится секс, его успокаивает секс, а ещё большая часть вербальных подтверждений является разрешением — не на то, чтобы прикоснуться.       На то, чтобы оказаться на минимальном расстоянии для смертельного удара.       Не то чтобы Джеймс действительно пиздит Брока или Стива, — по крайней мере контраргументов про Стива у Брока нет, потому что Брок не спрашивает ни единожды, — но ГИДРА не зря обзаводится всей своей славой. То, что Джеймс оказывается тактильным и ласковым, отнюдь не чудо и не случайность. Просто Стив первым берет его на поруки после того, как они со СТРАЙКом Джеймса находят. И, впрочем, Стив остается единственным.       Влиятельное лицо, или лидер, или просто ведущий вперёд… Его голос имеет магическую силу. Не потому что существует вертикаль власти, но именно потому что — Джеймс слушается. Стив говорит выйти, значит он выйдет. Стив говорит, что пора спать, значит он, бредящий, пытающийся прорваться сквозь пленку кошмара, заснет, потому что — Стив никогда не стал бы врать ему о безопасности в момент ее отсутствия. Фундаментом этой магии является доверие.       Когда приходят проблемы или дрязги, Джеймс выбирает секс. Или тактильность. Он может долго кружить рядом, но по итогу всегда подбирается впритык. Ластится, или шутит дурные шутки, или тянется за поцелуем… Нахождение на минимальном расстоянии для смертельного удара рядом с тем, кто не ударит, является для него известным стрессом. Этот стресс помогает справиться с тем, который неизвестен и знатно давит на черепную коробку изнутри.       Хотя, возможно, все это просто глупости. Брок на самом деле не профессионал в этом, он просто замечает то и дело: среди сотен способов, вроде тренировки, или чтения, или сбора моделей автомобилей, или чего угодно ещё, Стив раз за разом выбирает готовку, а Джеймс — секс. И после они расслабляются. Если, конечно, приходят какие-то проблемы и бла-бла-бла… Мигрень — та, первая, или каждая новая, — является ложью. Но следом за первой, все они по итогу проходят одинаково. Джеймс делает ему массаж, Джеймс между делом совращает его на секс, говоря о том, что это поможет сосудам расслабиться и немного перетряхнет кровоток. Говоря откровенно, Брок ещё после первого раза правда думает о том, чтобы напомнить Джеймсу, мол, это магнитные бури, секс, конечно, классный, просто он не спасает от магнитных бурь — но.       Брок так и не говорит этого. Не потому что Стиву или Джеймсу не обязательно это знать. Просто потому что… Нечто новое, верно? У них троих, вообще-то, отличный секс. Временами они даже обсуждают что-то вроде игрушек или «той самой прикольной смазки со вкусом инжира», которую предлагает купить Джеймс и от которой Брок со Стивом отказываются единогласно, но ничто из этого так и не случается. Каждый из возможных экспериментов в постели откладывается в далекое, будущее никогда за банальной ненадобностью.       Но приходит слепая луна. Но Брок забывает о ней, теряет ее из виду и по итогу слепнет. А Джеймс говорит: секс тоже поможет расслабиться. Быть может, секс сможет помочь от мигрени. Он не будет настаивать, если Брок не хочет, он просто так говорит…       Для протокола: Брок тем вечером думает, что не доживет до утра. И до сих пор, больше двух лет спустя, не представляет, кем вообще он должен был быть, чтобы под конец жизни отказаться от секса.       Он соглашается. Естественно.       Все выходит не славно даже, слишком хорошо, чтобы этому получилось дать какую-то характеристику. Джеймс оказывается неудивительно заботливым. По большей части в том сексе он нуждается намного больше Брока, но эта данность не вносит коррективы вовсе. Броку хватает и того, как его размазывает уже через пять минут после массажа. К моменту, когда Джеймс бесшумно тянется за презервативами и смазкой к прикроватной тумбочке, Брок уже слеп, безобиден и капитулировал. Ни спасаться, ни защищаться, ни лгать… О том, что тот секс — и каждый новый, случающийся посреди несуществующих мигреней Брока, — оказывается на половину слепым, Джеймс так и не узнает. Ему знать об этом совершенно не обязательно. Брок же теперь знает, как это… Названия не существует. Джеймс растягивает его медленно. Сам стаскивает с него и спортивные штаны, и белье, сам разводит его ноги пошире, а еще между делом целует в поясницу. Вероятно, она все равно подыхает от зависти в процессе, потому что плечам поцелуев достается много больше. Будто ласковый, переполненный любовью зверь, Джеймс накрывает его собой, вылизывает лопатки и затылок, толкаясь пальцами на глубину. Не возбудиться не получается. И все же та самая новизна — одно дело жмуриться от удовольствия до мглы перед глазами.       Совершенно другое — в какой-то миг удовольствия открыть глаза и не увидеть ничего, кроме мглы.       Ему остаются лишь звуки да запахи. Тягучее, гулкое сердцебиение Джеймса, его неразличимый на отдельные слова шепот, его дыхание и терпкие ноты возбуждения да пота. Его бы такого, жаркого, жадного, вылизать, но в тот раз ложь становится в абсолют — Брок отыгрывает роль то ли трупа, то ли коматозника. На самом деле он, конечно, в сознании. Расслабленный, разомлевший и полный липким страхом, он чувствует каждое новое движение Джеймса. Что поверх. Что внутри. Тот секс выходит не славным, но много больше, потому что — абсолютное доверие, вот как это называется.       Возможно, Брок оказывает его, потому что очень глуп.       Возможно, Брок оказывает его, по какой-то другой причине, а, впрочем — возможно, Джеймс со Стивом и правда любили его. Но проверить это уже не получится.       Джеймс покрывает его собой тогда. Метит его спину следами собственных губ, выглаживает бока, а ещё входит первый раз очень и очень осторожно. Тогда ещё Брок лишь продолжает лгать и держит глаза закрытыми, но следом за чужим движением приходит уже скрутившееся внутри удовольствие, а следом за удовольствием приходит — случайность.       Он просто открывает глаза.       И ладно бы подушка, ладно бы простынь, Брок вообще-то отлично прячется тогда, разлегшись на животе, но — он открывает глаза, и ему не достается ничего, кроме беспросветного мрака.       Джеймс замирает тут же. То ли слышит, как Брок давится вдохом, то ли просто замечает, как он вздрагивает. И звучит шепотом, шепотом, шепотом:       — Закончим сейчас? Мне выйти? Стало хуже?       Однажды придет день, и Джек отдаст им письмо. Брок на самом деле не знает, как он это сделает. Тут Джеку придется сильно постараться, но, впрочем, в том, что он справится, усомниться не получится. Так вот — однажды. Да-да, придет тот самый день, да-да, Джек отдаст им письмо, и… Скорее всего Джеймсу не будет до этого дела. Может он и не додумается. Они со Стивом это письмо сожгут, или же затолкают его ком в мертвую пасть Брока, а после сожгут его вместе с письмом.       Но в том письме есть пара строк. О доверии. О мигренях. О том, что — он просто волк, вот в чем правда. Он просто волк, и, когда приходит слепая луна, он слепнет вместе с ней. Нейронные цепи закорачивает, острый волчий взгляд становится ещё более безобидным, чем белый заборчик, а, впрочем — что есть у волка, помимо глаз? Многое. Правда многое. Но слепой волк есть мертвый волк. И Броку в этом самую малость везет: оказавшись слепым волком рядом с ними, он оказывается их слепым волком.       По итогу Джеймсу он так и не напоминает, так и не рассказывает, что секс не работает против магнитных бурь. Суть молчания, правда, оказывается вряд ли в самом сексе. Лишь эта возведенная в абсолют уязвимость… Он доверяет Джеймсу все от одной лживой мигрени до другой. И Джеймс заботится о нем, между делом из невидимого ружья отстреливая двух зайцев — и сам он получает порцию тактильности, и Броку вроде лучше.       Идеальный расклад, верно? Следом за воспоминанием о самом сексе, конечно, идет ещё несколько часов, на протяжении которых Брок просто дрыхнет. Обтерев его и убедившись, что все прошло на ура, Джеймс оставляет его в спальне, после возвращается Стив, они вместе готовят ужин и к ночи приходят в постель… Брок просыпается уже после полуночи. Осторожно, чтобы не разбудить никого из них, выбирается из кровати. Спускается в кухню. Пик полнолуния прошел уже ещё часов пять назад — вместе с собой забрал и слепую луну, и слепоту, и еле ощутимый поверх кожи запах свежевыкрашенного белого заборчика.       Брок жив, цел и невредим.       Брок просто охренительно хочет жрать.       А о том, чтобы говорить с кем-либо, просто не думает. Но Стив заспанно спускается к нему минут через десять. Бесшумно проскальзывает в кухню, прикрывает за собой дверь. Широким зевком подходит к сушке. Не заметить того пристального взгляда, которым он осматривает Брока, не получается так же, как не услышать негромкое, взволнованное:       — Тебе лучше?       Вот о чем Стив спрашивает. Наливает себе воды, оглядывает Брока и вовсе не смотрит на таймер микроволновки. Обратный отчет происходит так же бесшумно, как теплый, летний ветер шарится по подворотням за пределами открытого окна кухни. Стоит ли говорить, что Стив не приходит к нему так, как Джеймс? Он заглядывает в спальню, вернувшись из магазина, следом заглядывает через час — чтобы спросить про ужин. Так ли важно знать, от чего именно он бежит, но, впрочем, не Броку судить.       У него были моменты, когда он действительно мог Патрика потерять. Даже если Патрик был сомнительным сравнением в этом примере, его присутствие обнажало истину в достаточной степени, чтобы в вопросах не было нужды.       Верховная власть никогда, никогда, никогда не ценила что-либо больше, чем геноцид, фанатизм и горящие леса. Обо всем остальном, правдивом, никому знать было не обязательно.       И Брок сказал:       — Нормально.       Пожал плечами. Качнул головой. Он успел хорошо вздремнуть, ему перепал секс какого-то нового вида, — то ли слепого, то ли с расцветкой безобидного белого заборчика, — а еще для него мигрени были обыденностью. Об этом ему ещё, конечно, нужно было рассказать и Стиву, и Джеймсу, но посреди той ночи и той кухни для такого разговора места не осталось. Для начала стоило учесть, что там не было Джеймс. Но — было нечто более важное. Глянув в кружку с водой Стив кивнул оборвано, после качнул головой. Он сказал:       — Брок, — мирная, ладная интонация, которая не желает ни драки, ни грызни, вот как звучал его голос тогда. Он отставил кружку на столешницу, поднял к Броку глаза, а ещё сделал шаг. Одного ему не хватило бы ни за что, это уже по глазам было видно — даже в свете мелкой лампочки, горящей над плитой, его глаза были напряженными и взволнованными. Стив подошел впритык. Потянулся к нему, то ли одними руками, то ли всем собой. Брок притворился, будто понял, но на самом деле не понял нихера. Просто замер. Нахмурился. Обняв его лицо руками, Стив спросил: — Тебе стало лучше?       Они ведь на ЩИТ работали, верно? Да. И в этом они были хороши. В миссиях, на вылетах, в поле, а ещё — во лжи. Как строить предложение так, чтобы сердце не дрожало, обнажая вранье, или же как говорить об одном, а думать про другое, или же… Нормально не было тем, что могло бы Стива устроить. Ему нужен был ответ. Не так, как обычно он нуждался в дрожи той власти, чьи пороги пересекал жестко и со льдом настоятельных просьб. Не так, как обычно требовал, приказывал или выдирал истину рыком своего голоса. Все это, перечисленное, оно ведь было рабочим, а в быту — Стив был таким. Внимательный, мягкий и ласковый. Сладющий до жути.       И бегущий прочь, прочь, прочь… От чего или же от чего-то определенного?       Мягко усмехнувшись, Брок вздохнул, а после кивнул. Он ответил:       — Да. Мне лучше.       Потому что слепота прошла. Потому что новой не стоило ждать несколько будущих месяцев. У него все было хорошо тогда, если честно. Теплый, любимый дом, его волчья пара под боком и стая, находящаяся в безопасности. Это было на третьем году их отношений. Стив тогда кивнул, подступил ещё на шаг ближе. И сказал:       — Хорошо, — а после потянулся к нему. Тепловой след его губ остался у Брока на лбу до самого утра. Лишь ощущением, конечно, но это ощущение было похоже на поцелуй солнца. Или — Солнца? Метка благословения, любви и заботы. Вечная, бессмертная геометка — в этом месте живет половина сердца той звезды, вокруг которой крутится вся Солнечная система. Шутки ли, это ведь очень большая ответственность… В тот миг притворяться уже не пришлось. Брок все понял.       Стив поцеловал его в лоб. Обнял, прижавшись щекой к виску. Сбоку запищала микроволновка, оповещая об ужине, но скорее об истекшем сроке не оправдавшихся ожиданий. Брок думал, что сдохнет к утру.       Прошло больше двух лет — он все еще был жив. И не думать об этом, о том вечере и о той самой ночи, не получается от слова совсем. Потому что Стив заходит к нему в каморку и, прежде любого предложения заботы, Стив говорит: опять мигрень. Это самое опять вгрызается Броку в мысли. Он слушает весь пиздеж Патрика в баре даже не в половину уха, в четверть разве что. Патрик притворяется, будто не замечает — то ли его безучастности, то ли попытки напиться до беспамятства, смерти, обнуления. Первый стакан виски проходит гладко, а ещё вбирает в себя все последующие. Они, эти стаканы виски, превращаются в череду последних дней — она тоже ощущается беспрерывной.       Потому что они, в общем-то, пять лет были вместе.       И они расстались.       Вот и всё? Да, именно так. Дальше — казнь. Или каторга. Или смерть — быть может, в резервации, но скорее уж под руками Луны да Солнца. Говоря откровенно, Брок совершенно не осуждает себя за то, что держится больше недели прежде, чем все летит к чертям. Да и виски выходит вкусный… Он просто выжигает вкусовые рецепторы. На кончике языка, в середине и у корня ощущается привкус аконита. Залитый в глотку вместе с алкоголем, он позволяет опьянеть, а следом разрешает и нечто сакральное — нажраться. Помогает ли это? Патрик не спрашивает. Брок не знает, сколько время на часах, когда он мягко и настойчиво запрещает бармену наливать ему ещё, потому что Брок думает — о писке микроволновки, а ещё о том, как Джеймс целовал его в плечо.       Тепловой след не чувствуется. Звук не удается вспомнить. Оно и нормально, больше двух лет ведь прошло.       На жизнь остается — меньше полугода.       Это все же ночь. Вот сколько время, когда они выходят из бара. Брок идет ровно и слепо. Бездумно бросает мотоцикл у входа, заваливается на пассажирское в машину Патрика. Его болтливость обрывается сразу, как за ними закрывается дверь ещё полного на народ, оживленного бара. Только сам Брок произносит между делом:       — Проследи, чтобы я не пошел к ним, пожалуйста.       В моменте эти его слова не фиксируются сознанием. Он вспоминает их уже позже, когда Патрик сбрасывает ключи от своей квартиры на тумбу в прихожей и оборачивается к нему. Наверное, он хочет помочь ему снять форменную куртку. Брок — сдуру припирается в бар прямо в форме. Ну, и кто тут сомневался, что он не облажается со всей этой скрытностью в ближайшие месяцы, а? Этой болью воет в грудине. Паршивое, поганое чувство обращает мозги как-то нелепой кашицей. И ощущение — как щенка прогнали. Вытолкнули за дверь, захлопнули дверь, заперли на замки, а ещё… Не жалость, но сожаления переливаются через край изо дня в день, изо дня в день, изо дня в день — уже оказавшись в прихожей квартиры Патрика, Брок кажется слышит, как тот просит его не блевать.       Возможно, это просто слуховая галлюцинация.       Возможно — Стив с Джеймсом правда его любили.       Но проверить не получится. Все уже кончилось. Все уже сгорело, истлело, да и… Патрик так и не помогает ему снять куртку. Брок хватает его за край растегнутого пальто, вцепляется пальцами так, что шерстяная ткань, скорее всего мнется. И говорит:       — Погоди…       Это Патрик. Они знакомятся в Алжирской резервации. Вместе сбегают оттуда. Но до того, как сбегают, проходит очень много времени, а ещё потасканный, жутко истощенный Патрик рассказывает ему какой-то тупой анекдот и Брок понимает — это надолго. Быть может, это даже навсегда. Встретиться с парой у него ведь все равно не получится, а его волку Патрик нравится. Он незамысловатый, необычайно умный и умеет быть привлекательным. У него красивая волчья шерсть, что всегда удивительно серебрится в свете луны. Да и, когда Брок перегибает палку, Патрик умеет ставить его на место.       Встретиться с парой у него ведь уже не получится, так что с Патриком это навсегда — вот как Брок тогда думает.       И просчитывается во всем, от начала и до основания.       Но это ведь Патрик? Он оказывается слишком мягким. Долго находиться с ним просто не получается. В сравнении со Стивом и Джеймсом любить его не оказывается сложнее, но эта любовь видоизменяется задолго до их появления. Они с Патриком друзья, при том, что Брок друзей не заводит. Патрик — часть его стаи. И секс у них хороший, вкусный. Но выбрать Патрика так, чтобы насовсем, навсегда и окончательно, у Брока просто не получается.       Потянувшись к нему, Патрик подхватывает его парой пальцев за подбородок, поднимает его лицо и вглядывается. Уже спрашивает:       — Тошнит? — его голос звучит взволнованно. Брок бы сказал, что скучал по его голосу, но, для начала, они не расставались, а, для середины — в его голове звучит эфемерный писк микроволновки. Без теплого следа губ Стива на лбу он чувствует себя так, словно кто-то успевает содрать с него шкуру и забывает ему об этом рассказать. Голый лоб, голые плечи и поясница, позабывшая следы губ Джеймса… Вздохнув, Патрик говорит негромко: — Ты ужрался почти до смерти, Брок. Пойдем в постель.       И ему в ответ звучит:       — Нет, подожди… — для запрета голос слишком тихий и будто задумчивый. Можно ведь оправдаться тем, что Патрику бесполезно приказывать? Брок не хочет оправдываться. У Мэй и Родригеса сегодня годовщина. Они уже херову тучу лет вместе. Им хорошо, они счастливы и скорее всего расстанутся однажды, лишь потому что один из них умрет. Самому Броку такого везения не выпадает. Он жив. Стив и Джеймс — больше не его. Пока Патрик здесь, и… Схватившись за его пальто другой рукой, Брок перебирает обеими по ткани до момента, пока не сграбастывает Патрика в охапку. Чтобы обнять его, приходится подступить на пару шагов, но всю шаткость его положения Патрик уравновешивает. У него, у этого болтливого волчка, на самом деле тоже есть суперсила — совсем как у Стива над Джеймсом. Но они этого так ни единожды и не обсуждают. Побег из Алжирской, верно? Не было, не было, не было… Ни Стиву, ни Джеймсу об этом знать не обязательно. Строчки письма пусты на эту информацию. Однажды придет день, в котором Брок умрет, и эта тайна сгорит вместе с ним, будет закопана вместе с ним, исчезнет вместе с ним… Сакральная тайна об очень большом количестве власти. И о болтливом волчке. Притиснув его к себе или же прижавшись к нему, Брок шепчет так хрипло, что его голос почти равняется с голосом Карла Двенадцатого: — Подожди…       Ещё минута. Или две. Ещё немного времени, ещё совсем чуть-чуть, и самое главное не забыть — вовремя написать Джо. Тогда ведь все будет в порядке, да? Она не придет к порогу. Брок выиграет еще херову тучу времени — у него будет дом, у него будет пара, Стив будет смотреть на него смиренно-влюбленным взглядом, а Джеймс будет улыбаться ему. И рядом с ними мир будет выглядеть много хуже, потому что они волчий палач да волчий охотник, но все же именно рядом с ними мир очень часто будет выглядеть таким, каким и должен был быть. То есть любовь. То есть забота. То есть — покой и тихое урчание внутреннего волка, которому вовсе не нужно петь свою волчью песнь, ведь он может сказать вслух… Он любит свою Луну. Он любит свое Солнце. Как фанатик, как верующий, как тот, кто приклонит и колено, и голову, и всего себя — чтобы чувствовать рядом с собой запах Луны да Солнца, запах Солнца да Луны.       Лили бы сказала, что так быть не должно, но Лили здесь нет. Да и минуты брать в долг не у кого. Джо пришла ещё больше недели назад. А они — расстались. Вот и всё, да? Именно так. Зажмурившись почти до боли, Брок утыкается лбом Патрику в плечо. Чувствует, как тот обнимает его в ответ. Слышит, как тот вновь вздыхает, но теперь иначе.       У него нет слов. У него в руках нет утешения. Но если однажды он вновь скажет:       — Всё кончилось… Тшш, тихо-тихо, все мертвы… Всё, ты всех убил… Убил всех, слышишь? Всё кончилось…       Брок услышит. Брок вернется хотя бы к нему.