До Луны и до Солнца

…АХ да, я же, сук, забыл про твой вопрос. И так что такое дом?..

Эм, а хуй его знает че эт такое.

Ксан, 29

~~~       У Патрика в квартире пахнет Патриком. Мерными щелчками кнопок клавиатуры, выпитым ещё полчаса назад кофе и редким, смешливым фырканьем… А может просто шампунем для кудрей и волчьим духом? Броку не хочется усложнять, но он просыпается с этой мыслью, среди этого запаха и от собственного прикосновения: потянувшаяся в сторону рука нащупывает под одеялом чужое бедро. Ткань пижамных штанов. И, конечно, край ноутбука — мягкий благодаря подложенному одеялу.       — Продолжишь лапать меня, и я могу подумать, что ты хочешь украсть мой код.       Патрик не звучит заспанно. Он пахнет собой, пахнет кофе, а ещё — мерными щелчками кнопок клавиатуры. Брок жмурит глаза до того даже, как открывает их в самый первый раз. Естественно, он просыпается в квартире Патрика. Ничего другого ожидать ведь и не стоило, верно? Здравость мышления пропадает ещё в тот момент, когда он мимоходом решает, что поехать в бар в форме будет хорошей идеей. На самом деле он не обдумывает этого. Автоматические движения ног и рук, автоматически ведомый мотоцикл — и вот он уже в баре. За его приездом приходит Патрик, а за приходом Патрика перед глазами на барной стойке появляется виски.       Воспоминания оказываются чистыми, что горный ручей — лишь на собственные мысли прошедшего вечера.       О чем Патрик рассказывал ему несколько часов кряду, Брок не помнит. Как добирались домой — тем более.       Он, кажется, попросил никуда себя не пускать, но, говоря откровенно, Патрик мог бы сбросить его и на диване в гостиной, вместо того, чтобы тащить в постель. Как много это значило и могли ли быть проблемы? У Патрика задумчивый и мимолетно смешливый голос. Он слишком занят сейчас, чтобы быть серьезным. А ещё привычно растрепан с утра. В его ванной, между прочим, лежит четыре расчески: одна подаренная Броком и по одной от Джо, Банни и Меган. Но рабочий день у этих расчесок чрезвычайно короткий. С пяти дня до пяти ноль пяти, кажется, да? Тяжко вздохнув, Брок вначале поворачивает к Патрику голову, оглядывает весь гордиев узел из кудрей и только после этого, наконец, забирает руку с его бедра. Потянувшись ладонью к лицу, говорит:       — Сдался он мне, твой дурной код.       На Патрике пижама от NASA. По крайней мере верх — точно ее. С огромной эмблемой прямо на груди футболки. Патрику эту пижаму Марта подарила ещё лет пять назад. О том, что взяла ее в магазине официального мерча по скидке для сотрудников, рассказывать, вероятно, не стала. Стоило ли ворошить прошлое лишь ради того, чтобы между делом подгадить? Скорее всего, Патрик и так знал о скидочной пижаме, а Брок бы и хотел почувствовать эту необходимость обороняться, но внутри было тихо и мирно. Его волк то ли спал, то ли притворялся спящим. От мыслей прошлого, пьяного донельзя вечера не осталось даже следа. Впрочем, здесь скорее всего дело было в том, что не всякая придурь могла уместиться с Патриком в одном помещении.       А Стив и Джеймс были придурью. Потому что они расстались с Броком больше недели назад.       Но — расстался ли Брок с ними? Перевернувшись с живота на бок, он прикрывает широкий зевок ладонью, промаргивается немного. Спальня Патрика выглядит ничуть не изменившейся. Такой же, скорее всего, будет и вся остальная квартира. Ему нравится постоянство, и осудить его за это получится когда-нибудь вряд ли. Хотя бы не после прошлого века и всей беготни по странам? Зацепившись новым взглядом за гнездо его светлых кудрей, Брок почему-то вспоминает Роберта, а ещё — Лукаса. Даже если провальный выбор пары — или выбор провальной пары, — не является в его стае чем-то семейным, переходящим по наследству, то выбор сам по себе точно имеет схожести. Брок говорит:       — Сколько времени? — но сильный интерес не разыгрывает. Никуда ехать не хочется. Все хорошо, хорошо, хорошо — паршивость происходящего накатывает волнами. Сейчас все погано до основания, пускай и чуть меньше, чем было вчера, потому что вчера он, к примеру, приперся в бар в форме, а еще напился до чего-то, отдаленно напоминающего беспамятство. По крайней мере ни всей поездки назад, ни тех десяти минут, когда Патрик его раздевал, Брок не помнил. Спасибо и на том, что голова не болела, верно? Качнув головой и не отводя глаз от экрана, Патрик ответил:       — Давно за полдень. Тебе звонил Джек, четырежды. И, кажется, звонил кто-то из дичи, но я не успел посмотреть. Звонок сбросился и уведомление о нем пропало, — потянувшись одной рукой в сторону тумбочки, Патрик продолжает набирать что-то второй и почти сразу протягивает ему телефон. Через собственную грудь, через всё не столь обширное расстояние между ними… Брок замер бы от слова «дичь», но замирает совершенно по-другой причине. У Патрика, вот, к примеру, хорошее зрение. Он умен, сноровист, и, пускай зачастую выглядит, будто баловень, — даже побольше Джеймса, — он чрезвычайно хваткий. Скорее всего, имя, высвечивающееся на экране, он замечает мгновенно. С момента расставания Брок ни Стива, ни Джеймса так и не переименовывает в контактах иначе, по-рабочему. С момента расставания у него на телефоне остаются общие фотки в защищенной папке, переписки со всем содержимым и… Общий на троих чат молчит уже больше недели. Он, в общем-то, мертв. Писать в него больше некому. Но Патрик все равно не называет имя. Точно ведь смотрит на телефон все время, пока тот звонит. Вероятно, даже успевает пробить координаты, если вовремя подключает телефон к ноутбуку. Однако — вызов завершается и уведомление о нем пропадает. Брок забирает свой телефон из его руки. Глаз от Патрика не отводит. Тот добавляет очевидный контекст почти сразу: — Не знаю, как ты успел хватануть их вирус, но я уже все почистил. Можешь сделать мне минет в благодарность.       Все дело в последнем обновлении операционки? Все дело в последнем обновлении одного из приложений? Публичной сетью пользоваться запрещено и запретно, но, даже не пользуясь ею, стоит помнить о существовании Тони — ему не составит труда написать вирус похожий на венеричку, передающуюся по воздуху. Зловредную такую. Ядреную. Стив ведь лично просит его создать что-то такое, да? Брок бы и не хотел замечать, но, чем больше часов проходит, тем быстрее уменьшается вопрос о том, зачем Стив заходил к нему вчера вечером.       Дело было не в мигрени. И уж точно не в заботе.       А Брок был до банального прав — они уже начали и рыть под него, и копать, и выкапывать ему волчью яму. Возможно, они были на десять шагов позади. Возможно, они ждали за ближайшим углом.       Закатив глаза, Брок произнёс:       — Я не буду тебе отсасывать, Патрик, — и, наконец, перевернулся на спину. Откинул край одеяла в сторону, почувствовав, как оно натягивается на согнутых ногах Патрика. В прошлые времена у Патрика на кровати всегда лежало два отдельных, потому что он был самым настоящий полуночным, одеяльным вором, но те времена прошли. Любым временам ведь это свойственно, верно? Не отводя глаз от экрана ноутбука, Патрик откликнулся:       — Бу-бу-бу. Вредина, — большого недовольства в его голосе не было так же, как на Броке все еще были трусы. Возможно, Патрик даже сжалился над ним и не стал его лапать, пока раздевал в ночи. Именно сжалился, потому что, ну, это ведь Патрик. В любви дорваться до желаемого они с Джеймсом всегда были чрезвычайно похожи.       Потянувшись на локтях выше, Брок откидывается спиной на спинку кровати, позевывает вновь и все-таки набирает Джека. Никому больше он звонить не будет. Печься о безопасности стоило бы, но эта территория принадлежит Патрику — они никогда этого не обсуждали, конечно, и все-таки Патрик считал, что кибербезопасность ЩИТу очень нужна, а ещё однажды, лет шесть назад, очень попросил Брока его не смешить.       Тогда, услышав предложение Брока о переезде хотя бы в другой дом, Патрик пообещал сожрать все свои USB-провода, если его действительно однажды найдут.       Возможно, поэтому он и не рассказал про приход Наташи. А то и правда пришлось бы жрать.       — Брок?       Трубка оказывается поднята через секунду после первого же гудка. Фактически, данное размышление не является корректным, потому что проводными телефонами уже давным-давно никто не пользуется, — кроме мафиози, разве что, да людей, стерегущих резервации, — но Брок по случайности размышляет: Джек сидел у телефона. Вероятно, сверлил его взглядом. Вероятно, уже планировал побег Лили и Кейли, и рассматривал варианты, где ему самому Брока искать да как сделать это, не вызывая подозрений.       Говоря откровенно, Джеку просто нравилось все контролировать. Но — говоря ещё откровеннее, в данных обстоятельствах Броку действительно не стоило делать то, что он делает изо дня в день, изо дня в день, изо дня в день.       Он терял хватку.       И, стоило прозвучать вопросу, он сказал:       — Да, живой, — Джек ему в ответ не выдохнул. Не расслабился, не рассмеялся и журить его, шутливо, за пропажу не стал. Он остался молчалив, напряжен и крепок. Скорее всего, очень пристально пялился на то, как Таузиг разматывает Родригеса на ринге… Да-да, ему просто нравилось все контролировать. В этом они с Кейли были похожи, пускай Джек и мог дать ей фору: как бы ни был важен контроль, хищнику на роду была написана расслабленная ленивость. На то они ведь и были хищниками, да? Об этом думать было намного более предпочтительно, чем о вирусе, который черт знает сколько сидел в его телефоне, или хотя бы о том, что он поехал в бар, не переодевшись. Опознавательных знаков на форме у них, конечно, никогда не было, но сама суть формы — в этом мире геноцида их знали, их видели издалека, за ними следили взглядами. Цепанувшись вниманием то ли за широкую плазму на стене напротив постели, то ли за приставку, валяющуюся на тумбе под ней, Брок сказал: — Сегодня не приеду. Соври его высочеству что-нибудь про мигрень. И проверь готовность СТРАЙКа.       Джек ответил:       — Понял, — и про готовность спрашивать не стал. Круг сужался. Объяснять это Джеку не было необходимости. Их вещи должны были быть собраны, их семьи должны были быть готовы… Ни у кого, кроме Джека, семей не было. Таузиг был из сирот, мать Мэй умерла ещё пару лет назад, а родители Родригеса правили какой-то шоколадной империей в Европе столько, сколько Брок вообще его знал. Судя по тому, что их ребёныш отстреливал ублюдков на миссиях вместо того, чтобы придумывать новые фантики для конфет, большого дела до него им не было. О них можно было, в общем-то, не беспокоиться — Швейцария всегда заботилась о границах своей юрисдикции и лишний раз никого никому не выдавала. Но — у Джека была семья. И не было бы проблемы, а только частью его семьи была Лили. У Лили была стая. Брок даже не хотел думать, как Джек будет ее вывозить за пределы основной угрозы и в какой чемодан спрячет ее усыпленную тушку. По-другому с малой, острой на зуб волчицей договориться получится вряд ли. Джек говорит: — Если будет вылет, тебе придется заявиться.       Потому что СТРАЙКу не стоит терять невидимые баллы? Потому что их положение рядом с Капитаном и так уже слишком шаткое? Того положения вовсе и нет. Не завтра, так послезавтра — Стив выпрет их взашей. После погонит прочь из ЩИТа и самого Брока. Сразу под трибунал или же на волю, это ещё вопрос, конечно, но, вероятно, будет иметь место диверсия.       Они подкинут ему травку, кокаин или мертвое волчье тело? Или — мертвое человеческое тело? Они хотят мести. Они сужают круг. Броку нужно прийти, наконец, в себя, но он говорит:       — Ага, — а ещё переводит взгляд к сторону Патрика. Тот продолжает печатать свой код. Джо вряд ли относится к нему жестоко, но и на пощаду расчитывать не приходится — Патрик хочет иметь громадную плазму в не менее громадной квартире с панорамными окнами значит Патрик должен работать. Брок смотрит на съехавший в сторону ворот его футболки. Еще — подмечает загнувшийся край рукава. Ладонь тянется сама собой, потому что так легче, так просто легче и все тут, сотни отвлекающих факторов, тысячи отвлеченных мыслей, чтобы только не думать о самом главном.       Они расстаются — с ним.       Но расстается ли он — с ними?       В прошлый раз, когда на долю Брока выпало расставание, его Волк и его Волчица подохли вне его глаз. Когда он вернулся в восьмидесятых, в лесном поселении не было ни поселенцев, ни домов, ни жизни.       Но — он ведь оправился, верно? Он ведь пережил, вырос и переварил, да? Джек сбрасывает трубку сразу после краткого «ага». На самом деле вылета не будет. Им некуда уже лететь. Стив ждёт момента, когда избавится от них окончательно, и понемногу выбирает новую группу огневой поддержки. На самом деле размышление о том, что Джек бросает трубку некорректное, потому что дисковые телефоны давно вышли из моды, но Броку все равно достаются долгие, незаметные гудки.       Он поправляет Патрику рукав пижамной футболки с эмблемой NASA на груди. Патрик мелко усмехается, не отводя глаз от экрана ноутбука. Мог ведь и в гостиной его скинуть. Ну, прямо на диван. Но нет, конечно же, нет, Патрик затащил его в постель, Патрик его раздел, укрыл, а после забрался к нему под одеяло. Отсутствие соприкосновения с его настойчивостью было заслугой жесткой границы, но это отнюдь не значило, что он будет потакать всем и каждому из отказов Брока.       Если спросить, скажет, что Брок сам с ним поехал. Но Брок не спросит. И все же спрашивает, уже убирая погасший экраном телефон от уха:       — Я успел что-нибудь натворить? — помимо того, что заперся в бар в форме. Помимо того, что успел где-то хватануть вирус. Его ведь Тони сделал, да? Скорее всего, Стив с Джеймсом знали, куда он поехал, где он спал прошедшей ночью и где находится сейчас. Теперь мигрень стала ложью чуть большей, чем была прежде. Но, впрочем, вчера Стив сказал: опять — мигрень.       Это звучало обвинительно, потому что и было обвинением. В них не осталось любви к нему. Уважение умерло ещё до ее исчезновения. Они уже вышли на тропу — то ли волчью, то ли войны.       Пока Брок так и продолжал слепо шариться по лесу потери, страдания и поганого чувства вышвырнутого щенка. Этот лес стоило бы сжечь дотла вместе с ним. Или его — вместе с лесом?       Кратко фыркнув, Патрик качает головой. Это ещё не отказ, это скорее движение смирения: мир таков или Брок таков. Что ж тут поделаешь? Патрик говорит:       — Помимо того, что ты обслюнявил мою подушку и разрыдался у меня на плече, как молочный волчок? Не-а, ничего, — про подушку он врет. Про все и сразу врет. Брок отнимает руку прочь от рукава его футболки, закатывает глаза и окончательно сбрасывает одеяло в сторону. Патрик не смотрит, конечно же, но, вероятно, прошедшая ночь становится для него лучшей за длительный период времени — запах Брока ему нравится так же, как сам он нравится и Броку, и его внутреннему волку. Но статус лучшего друга это уже определённо перебор. Брок откликается:       — Я не рыдал у тебя на плече, Патрик, — стянув ноги с постели, слышит, как из-за спины звучит смешок. А после между лопаток метит взгляд. Теперь, именно когда Брок отворачивается, Патрик смотрит, но так и продолжает, продолжает, продолжает печатать. Из-под кончиков его пальцев скорее всего выходит полная белиберда. Самым важным, что они обсуждают ещё лет шесть назад, становится вековое обещание Брока — ничего не изменится. Патрик останется, Патрик будет, Брок все ещё любит его, но с сексом больше не получится так же, как и с какой-то совместной жизнью. Планам на будущее это не повредит, потому что, говоря откровенно, у них никогда и не было этих планов. Патрику нравилось быть с ним настолько же, насколько нравилась собственная свобода. Брок не был, не был, не был тем, кто заводит — друзей. Или любовников? Или возлюбленных? Удивляться тому, какими были волчицы его стаи, не следовало, потому что он всегда был их отражением. Он прожил бы без них. Они — точно смогут прожить без него.       А то обещание, почти шестилетней давности… Оно остается важным и до сих пор. Просто Патрику хватит и куска ровного асфальта, чтобы устроить драму. Не оборачиваясь, Брок интересуется:       — Завтракал?       Ответ является заведомо очевидным. Брок откладывает телефон на тумбочку, покачивает головой, разминая шею, и потягивается. Не красуется — где-то внутри, глубоко-глубоко, он все еще в тех же отношениях, в которых был и всегда. Он завещает собственный разум Луне. Он завещает собственное сердце Солнцу. Или все-таки — луне и солнцу? Они расстаются с ним. Брок — не расстается, продолжая тянуться назад и мыслями, и сердцем, и, спасибо, что хотя бы не телом. На вопрос о неприятностях, которые Брок успевает натворить в ночи, Патрик отвечает что-то про обслюнявленную подушку и слезы, но так и не говорит, пришлось ли ему удерживать Брока, чтобы тот даже не думал уходить на поиски своей пары.       Быть может, пришлось. Может и нет.       Патрик говорит:       — Ждал тебя.       Вот он. Ожидаемый, очевидный ответ. Закатив глаза без раздражения, скорее из неуживчивости ко всему этому, оставленному в прошлом и являвшемуся таким привычным когда-то, Брок откликается:       — Ну, конечно, — потому что Патрик любит его готовку. То ли из-за отсутствия собственных навыков, то ли просто потому что любит его — в прошлые времена он иногда нарочно заказывал ужасную, отвратительную на вкус доставку из ресторанов, чтобы только вымучить Брока что-нибудь приготовить. Да уж. Иногда Патрик был знатной занозой в заднице. Но? Любить его меньше от этого не получалось. Ни тогда, ни сейчас. Поднявшись с постели и мимоходом глянув в затемненные панорамные окна на улочки города, змеящиеся где-то внизу, Брок говорит: — Найдешь мне какие-нибудь штаны?       Да спасут его мертвые боги, но ведь он знает ответ. Здесь, у Патрика в квартире или же просто рядом с самим Патриком, Брок знает буквально все. Он жил тут когда-то. Он с Патриком бывал много где. От Алжирской и до спальни, верно? Всюду, где только могла ступать волчья лапа — он бывал с Патриком.       Сейчас — вместе с ним находится посреди вопроса. Патрик хмыкает много раньше, чем отвечает, потому что отвлекается на то, чтобы на него поглазеть. Брок даже не морщится. Обходит постель, снова зевает по пути. Спрашивать у себя, как много аконита было добавлено во вчерашний виски, бессмысленно, потому что Брок не помнит. Медленно, нарочно глубоко и с удовольствием вздохнув, Патрик высылает собственное слово ему то ли в лопатки, то ли в поясницу:       — Вряд ли у меня найдется что-то, что налезет на твою огромную жопу, но я попробую.       Когда Брок оборачивается к нему уже на пороге спальни, Патрик, естественно, смотрит в экран ноутбука. Но улыбается самыми уголками губ. Так, будто бы очень скучал по всему этому, с ними связанному.       Скучал слишком сильно — чтобы сказать об этом или же чтобы этим Броку докучать.       Они ведь разошлись ещё почти шесть лет назад, верно? Это не было расставанием в полное мере. Патрик был до глубины души ранен тем, что они больше не будут заниматься сексом, Брок, между прочим, разбил ему сердце и оно никогда уже не заживет, но — огибая все эти драматичные, пустые бла-бла-бла, они не расставались. Патрик был частью его стаи. Патрик был частью его жизни, его прошлого вчера, будущего завтра и нынешнего сегодня, а ещё Патрик был частью просто. Отсечь его было тем же, что отгрызть себе хвост, но волк без хвоста — посмешище для всего леса.       В его квартире оказывается так же, как и в прошлом. Путаница коридоров странной панировки, пара-тройка лишних комнат для гостей. У Брока уже который год кряду есть подозрение, что иногда сюда заваливается Лили со всей своей стаей, чтобы потусить, объесться пиццей да поиграть в настолки, но ее запаха меж стен нет. Да и Патрик не палится ни единожды. А его квартира ничуть не меняется. Брок проходит ее насквозь, почти не теряется на пути к ванной и по случайности замечает — место дивана в гостиной пустует. На полу от него остается разве что угловой прямоугольник не выцветшего на солнце паркета. Но, говоря откровенно, ответом на не заданный вопрос это не является вовсе: в квартире Патрика есть гостевые спальни, но Патрик все равно тащит Брока в свою постель. Спрашивать с него не имеет смысла.       Да к тому же — душевая кабина на месте, верно? Брок забирается в нее, закрыв дверь ванной на замок и сбросив белье на край раковины. Не то чтобы запираться имеет смысл. Но так складывается ощущение, будто ему и правда удастся запереть вместе с собой все размышления… Кто-то должен будет выйти из этой ванны живым, чтобы приготовить Патрику завтрак. Кто-то в этой ванной прямо сейчас умрет.       Они — расстаются с Броком.       В собственных мыслях Брок — остается и ночевать, и жить на коврике у их двери.       Того будильника, который звенит, чтобы привлечь его внимание к необходимости собраться, не существует. От того, что он включает воду погорячее, ничего не изменится. Хотелось бы злиться на себя так, чтобы оскаленной пастью всё это, поганое, из себя же выдрать — но. Патрик затаскивает его в постель, не потому что на что-то рассчитывает. Да-да, конечно, он хороший актер, и любой драматизм всегда прибавляет ему очков привлекательности в чужих глазах, но Патрик знает, что граница существует, а ещё не является насильником. И все же он скучает. За прошедшие почти шесть лет их взаимодействие сводится то ли к нулю, то ли к командировкам Брока, только болтовня из часа в час по телефону это ведь совсем не то, это отнюдь не то же самое, что было у них когда-то… Весь мир Брока сужается до двух точек около шести лет назад. И чем больше времени проходит, тем ближе, и четче, и больше становятся эти точки.       То есть Луна.       То есть Солнце.       Он бы им выл свою волчью песнь и ради, и вопреки, но все, что ему остается, это лгать, это притворяться, это — быть для них человеком. По крайней мере можно порадоваться, что он не начинает ради них носить каблуки, а? Эта шутка не смешная. Да-да, ему не приходится притворяться тем человеком-которого-они-могли-бы-полюбить, но и от того, что он просто притворяется человеком, итог оказывается ужасающим.       Он знает, что они когда-то любили его притворство. Да-да, возможно, они любили его притворство.       Но что насчет него, настоящего? А, впрочем, есть ведь вопрос и получше, да-да, всегда есть вопросы получше, и они же всегда являются теми, что гаже — нахуя он выбирает их? Ему бы хотелось злиться на себя так сильно, что он смог бы оскаленной волчьей пастью выгрызть из себя это всё, поганое, только злиться не получается. Он дурень, спору нет. Но вместе с этим ему просто хотелось вернуться, вернуться, вернуться — домой. И он ведь смог! Нет, вы только подумайте! У него получилось, для него и волчий палач, и волчий охотник стали истинным, самым настоящим домом, а на всю остальную ерунду у него так сладко получилось закрыть глаза!       На геноцид, к примеру.       На кровь, покрывшую их руки до локтей.       На продвигаемые Стивом проекты об аконитовой воде.       На всех тех волков, которых Джеймс таскал ГИДРе пачками.       На их ненависть, их безжалостность, их мораль, являющуюся фанатизмом, и…       На них самих. Вот на что у него так сладко получилось закрыть глаза. Нет, конечно, он видел их, и они были славным, вот в чем дело, они были ласковыми, заботливыми, они, блять, любили его — пожалуй, это было ровно отрезанной половиной того, чем они являлись. Видя ее, не закрыть глаза на все остальное оказалось слишком сложно, а ему слишком сильно хотелось просто вернуться, вернуться, вернуться… Вот она, его пара. И вот оно, Рождество. Пусть уж будет Рождество, ладно? У человеческого рода крыша на мертвых богах поехала, они их сначала романтизировали, а после уже романтизировали и то, что романтизировали до этого, так что пусть будет Рождество. Какое из четырех прошедших — не имеет смысла. Или даже из пяти. Ему лень считать, лень думать, пусть вот просто будет Рождество неизвестного года, места и времени. Они тогда остаются дома. У них выходной. Вылетов нет. Брок вместе с Джеймсом готовят ужин, пока Стив пытается не умереть под длиннющим списком тех фильмов, которые обязательны к просмотру. По итогу они смотрят мультфильм. Рождественскую историю. Да-да, они смотрят ее уже после ужина, и Стив вырубается у него на плече в первые десять минут. Кажется, даже до прихода первого духа. Лежащий у Брока на коленях Джеймс говорит еле слышно:       — Он уснул. Вот ведь дурной.       И Джеймс улыбается. Возможно, потому что любит Стива. Возможно, потому что Брок гладит его по голове. А может — виновато и то, и другое. Пока Стив спит, он улыбается, и у Брока все хорошо. Это дом. Там тепло. Пахнет ужином, Луной, Солнцем, а ещё безопасностью, которая звучит в каждом шорохе изнеженного, такого полюбовного — дурной.       В том вечере не существует ни волчьего палача, ни волчьего охотника. Есть Стив, который пахнет Солнцем. Есть Джеймс, который пахнет Луной. В какой-нибудь другой жизни он точно был бы лунным котом, даже если таких никогда и не было. А таких вечеров, или дней, или месяцев — их было множество.       Как бы Броку ни приходилось притворяться человеком, чтобы их обрести, они, сами по себе, были правдой.       Но? А здесь его не будет. Все и так понятно. Все и так очевидно. Они — расстались больше недели назад. Они оба, да-да, Стив с Джеймсом — уже начали под него копать. Ещё даже не зная то, что им знать не обязательно, они уже рыщут, они сужают круг, они роют ему волчью яму, потому что, ну… Если он изменил единожды, то сразу хочется уточнить — как много раз он изменял? Ни у кого не найдется такого добра в сердце, чтобы простить подобное предательство. Ни у кого не разыщется столько принципов, чтобы не пожелать выяснить всё до мельчайших подробностей.       По итогу этот поиск приведет их к волку.       Но, впрочем, волк уже среди них… Кто-то ведь должен умереть в этой ванной, верно? Брок включает воду погорячее, но минут через пять просто тяжко вздыхает и добавляет холодной. Он теряет хватку. Он проебывается. Это можно даже назвать самосаботажем, ну, нелепым и неосознанным, но, возможно, где-то глубоко внутри ему и правда хочется — пусть бы убили уже и ладно. Или пусть бы он сам их убил? А Джо говорила, что без пары жить можно. Броку стоило спросить у нее, как вновь научиться жить без дома, только-только этот дом обретя. Естественно, спрашивать этого он не будет. Он, вообще-то, не заводит себе друзей.       Однажды завел. Их трупы после сложились для него лестницей — но не в небеса.       Вровень с оградой австрийского концлагеря.       Губить кого-либо ещё из-за собственного желания жить ему совсем не хотелось. Поэтому… Ну, для чего злиться на себя, правильно? Ему нужно будет разве что предупредить Патрика. А ещё попросить Патрика предупредить волчиц. Невидимый таймер, засекший оставшееся время его жизни, уменьшается много быстрее, чем двигается секундная стрелка. Самосаботаж продолжится. Никак иначе уже не получится. У него на сердце волк воет! Брошенный, вышвырнутый и будто бы малый, что тот же щенок…       Стив говорит: опять — мигрень.       Брок не думает, не думает, не думает, но — он скучает по ним. Он не хотел уходить. Ему просто хотелось вернуться домой. Или — испытать удачу? Она — женщина взрослая; и у нее есть самоуважение. Она испытания совсем не переваривает. И проверки. И эксперименты. Есть же такое выражение, приходит время платить по счетам, да? Никак иначе уже не получится. Брок не станет сдаваться, но, походу, сам себя загонит в эту волчью яму. Его удел теперь прост: либо сделка и смерть, либо вкус потрохов двух попугаев-неразлучников прямо посреди волчьей пасти.       Тому, что они сдохли и Брок теперь свободен, Патрик вряд ли порадуется. И, посреди душевой кабины, именно в этом почему-то удается разыскать слабое, хрупкое утешение. Вокруг всё ещё есть те, кому — достаточно. Да-да, вокруг всё ещё есть те, кому хватает его, Брока, таким, какой он есть.       Без притворства. Без лжи. И без угрозы для жизни.       — Я скучал по этому, знаешь…       Прорваться в ванную Патрик не пытается. Вешает спортивные штаны на ручку с наружней стороны двери. Ещё — вешает там же боксеры. С принтом из маленьких волков. Их ему дарит Банни или Меган? Брок не помнит. Вспомнить и не пытается. Просто подвисает в ванне ещё минуты на две, пытаясь понять, насколько сильно ему не хочется надевать собственное, уже ношенное белье. После суток пахнет оно сомнительно.       Трусы Патрика, да-да, те самые, с принтом из маленьких волков, пахнут отдушкой геля для стирки. С ромашкой. Буддист-пацифист, чтоб его.       Правда о том, надевает их Брок или нет, остается тайной. Но Патрик, уже ждущий его в кухне, смотрит хитро, самодовольно. А ещё говорит, говорит, говорит… Не сразу, конечно. Пять минут назад они обсуждают безопасность, или вирусы, или что угодно, но не Стива и Джеймса — лишь ту угрозу, которой они являются. А следом Патрик произносит: он скучал.       Брок откликается, не оборачиваясь от плиты:       — Я тоже.       Его сердце не вздрагивает. Это правда, и поделать тут нечего. Но Патрик не был бы Патриком, верно? Он уже ждёт его в кухне, когда Брок выходит из душа. Успевает выложить продукты на столешницу, вместе со своим ноутбуком усаживается за столом, стоящим перед кухонным гарнитуром. Футболка на нем от пижамного комплекта NASA, в то время как штаны — в рождественскую клетку. Его это заботит вряд ли. Но Брок замечает… Привычность. Обыденность. Патрик таков. Он — состоявшийся, сформировавшийся взрослый волк. За прошедшие почти шесть лет он ничуть не меняется. Поэтому и врать ему в ответ не приходится, но Патрик все равно спрашивает:       — Не сильно?       Разбив последнее яйцо над сковородой, Брок сбрасывает половинки скорлупы в мусорку, прикрывает ее дверцей. Он молчит, не вздыхает тяжко и просто вымывает руки — меж его голых лопаток существует мишень чужого взгляда. Стрелять Патрик, конечно, не будет. Все эти конфликты, ссоры и остальное бла-бла-бла — это не их профиль. В этих землях максимум, который может родиться, так это чужая драма и смиренное спокойствие Брока, ожидающего, когда она завершиться. Потакать он не станет. Патрику — просто нравится баловаться. Ох, Брок разбил ему сердце! Ах, он будет рыдать по нему до конца своей волчьей жизни! Но жизнь та будет коротка, потому как не жить ему без Брока…! И бла, бла, бла.       Сейчас речь, правда, идет не об этом. Качнув головой, Брок закрывает кран, стряхивает воду с кончиков пальцев и обтирает их о штаны на бедрах. Патрик говорит, что у него огромная задница, на которую слишком сложно подобрать одежду, а после приносит ему те спортивные штаны, которые, вообще-то, Брока и которые Брок забывает у него забрать ещё лет шесть назад или около того. Сегодня забирать тоже не будет. Здесь и сейчас — просто оборачивается. А после говорит:       — Не сильно, — и кивает. Это тоже правда. С появлением Стива его жизнь меняется, с появлением Джеймса — ничто не разбивается, но всё пространство будто бы расходится по швам. Брока утягивает невидимым планетарным притяжением в образовавшуюся дыру. Сравнить все то, что у него было с Патриком или волчицами, никогда не получится с тем, что у него появилось со Стивом и Джеймсом. Времени на то, чтобы выть от тоски по нахождению в квартире Патрика, просто не существовало. Все прошедшие пять лет — они были славными. Это был дом. Глуп тот, кто, заполучив его, скучает по бродяжничеству, так ведь говорят, да? Лицо Патрика не вытягивается ни в возмущении, ни в выражении зарождающейся драмы. Он склоняет голову на бок, оглядывает Брока с головы до ног, но без лишнего голода. Просто смотрит. Просто вновь возвращается взглядом к его глазам. И вздыхает.       То ли завистливо, то ли радостно? Брок не спросит. Ему не интересно. Он бы вообще никогда, никогда, никогда не касался всех прошедших пяти лет в обсуждении или в мыслях, но — он и есть эти пять лет. Он был там. Он чувствовал… Лениво подперев щеку ладонью, Патрик сдувает кудрявую прядь, упавшую ему на глаза, и спрашивает:       — Уже решил, куда подашься? — Брок просто кривится в ответ. Не Патрику даже, самому этому разговору. Между будущим и прошлым разорваться не получится, но разум все равно стремится вперёд, к новому кровавому рассвету, пока сердце все так и смотрит на давно севшее за горизонт солнце. Отвернувшись к плите вновь, Брок подхватывает крышку, подхватывает лопатку, подхватывает — всего себя. Поверх позвонков вновь чувствуется взгляд Патрика. Что Брок знает о нем? Патрику нравится его спина, его задница, его волк и он сам. Ещё — у Патрика в квартире не получается так быстро тонуть во всем прошлом. Ответ на вопрос, что в Броке нравилось Стиву или Джеймсу, не рождается. Этот вопрос остается в одиночестве. Патрик же говорит: — Дженифер сказала, что будет рада нас приютить. И Алекса с Соней тоже, но ненадолго. Им не нужны эти проблемы.       То самое будущее, которое уже очевидно. Придется бежать, бежать, бежать… Вот о чем говорит Патрик. О тех временах, когда Брок уже убьет их обоих, и Стива, и Джеймса. Не то чтобы за второго кто-то будет мстить, но вот за смерть первого — шутки ли, убить саму гордость нации? Брок не желает это обсуждать. Брок не сможет, не сможет, не сможет их убить, пока все волчье, хищное и дикое, не захватит разумное и человеческое.       Если они тронут его стаю — они будут мертвы.       Но скорее уж заберут его. И дело с концом.       А Дженифер и правда была бы рада. Кайл уже вырос, пошел то ли в колледж, то ли в университет, и, если Брок верно помнит вчерашний пиздеж Патрика, то через пару лет Джен хочет отправить его учиться в Европу, подальше от Капитана Америка, или политического курса, или гордой, остопиздевшей нации. Ещё она хочет завести нового щенка или двух. Лучше, конечно, волчицу, а не волка. И раз уж Брок — альфа… Пожалуй, если ее дом останется последним безопасным местом на планете, Брок и тогда подумает, идти ли к ней, потому что Дженифер умеет продавливать своё много лучше одного Патрика или даже десяти.       В гостях у Сони или Алексы будет много приятнее. Вместе со второй, к тому же, до сих пор живет Мелисса. Ей уже больше двадцати волчьих и много больше пятидесяти человеческих, но, встречаясь с ним, она всегда реагирует так же, как и в далеком детстве — кидается к нему на шею с визгом и шепчет:       — Большой, серый волк вернулся.       Раньше, ещё будучи мелкой, курносой волчицей, она всегда эти слова кричала так, что было слышно и на соседней улице, но времена давно изменились. Патрика Мелисса, правда, что тогда, что сейчас считала эксцентричным врединой. Если бы и нужно было куда-то бежать от чужой мести за смерть Капитана Америка, Брок бы выбрал дом Алексы — просто ради того, чтобы наблюдать, как Патрик с Мелиссой время от времени грызутся словами.       — Что говорит Банни? — на предложение податься то ли в одно место, то ли в другое, Брок так и не отвечает. Накрыв будущий завтрак крышкой, отступает в сторону, чтобы достать тарелки. Патрик разве что вздыхает. И глаза закатывает, — ну, точно, вот просто стопроцентно, — потому что почти сразу звучит:       — Как будто сам не знаешь… — говорить с Банни о будущем Патрику не нравится, потому что она волчица взрослая просто и вместе с этим слишком взрослая, чтобы не смотреть на вещи именно так, как они выглядят. В прошлом Брок бы подумал, что ему Патрика жаль, что он Патрика вовсе не понимает, но теперь — всё меняется. Не мир, конечно. Не реальность. Они расстаются, расстаются, расстаются — они расстались больше недели назад. Брок будет хвататься за возможность не говорить с Банни о будущем, пожалуй, так же яро, как хватается за жизнь. Вздохнув вновь, Патрик все-таки рассказывает: — Некуда бежать, вот что она говорит. Как бы все ни закончилось, бежать уже некуда. Ты высоко забрался. И нас всех с собой затащил.       Банни права. Она на два десятка лет старше Брока. Она много старше их всех, быть может, она даже самая взрослая волчица из всех оставшихся вне резерваций. Ее первые щенки давно уже выросли и разъехались кто куда. Из тех, что все еще при ней, сейчас только Айка. Дело ли в этом? Дело ли в чем-то другом? Уже поставив две тарелки на столешницу, Брок замирает на мгновение. Отчего-то попусту мыслит: будет война.       В действительности? Вот прям в настоящей реальности? У штатов нет денег на войну. Им волнения не нужны так же, как и Европе, и всем остальных уголкам мира, чахнущим ничуть не меньше, чем другие. Чем больше волков оказываются в резервациях, тем быстрее растет угроза — и со стороны волков запертых, и со стороны волков свободных. Даже если Стив пожелает войну, вначале ему пригрозит Брок, а после покачают головами и Фьюри с Пирсом.       Открытая война человеческому роду ни к чему. Нынче в моде война холодная.       Но — Банни права. Бежать уже некуда. Медленно обернувшись, Брок цепляется парой пальцев за край столешницы. Не крепко. В этом доме, в доме Патрика, ему на ногах стоится хорошо и твердо. Вопрос, правда, рвется в звучное пространство сам собой. Брок произносит:       — Винишь меня?       Пересекаться взглядами не приходится. Патрик смотрит на него уже. Скучает по его присутствию, скучает по ним, хоть трахающимся, хоть нет, просто по ним скучает и всё тут. Брок понимает, пускай разделить в полной мере и не получается. На протяжении пяти лет он тонет в собственной слепоте, а может в потерянном счастье, а может — и в том, и в другом. Удивленно приподняв брови ему в ответ, Патрик хмыкает, задумчиво поджимает губы и отводит взгляд в сторону. Он размышляет. Он не хочет врать, даже если правда ударит на самую глубину… Никто ведь ещё не умер? Поведя носом, Патрик говорит:       — Не, думаю нет… — а после пожимает плечами. Налет задумчивости он сбрасывает легко и без напряга. Суровым не становится. От того, с какой простотой он жонглирует собственными переживаниями, выбирая те, что не приносят тяжести, Брок чувствует лишь укол зависти. Вздыхает, уже оборачиваясь назад к плите. Но Патрик добавляет: — В конечном итоге нам на роду написано мирной жизни не видать. А мы и так долго продержались. Ну, знаешь… Сотня лет это же дохрена.       Да, правда. Сотня лет это очень дохрена. Люди редко так долго живут. Стиву и Джеймсу просто везет, а может везет вовсе не им. Вернувшись к сковороде, Брок поднимает крышку и произносит:       — Скажи Банни, что ей не о чем беспокоиться, — конечно, он будет маяться этим поганым чувством ещё какое-то время. Примерно до смерти. Сколько там ему осталось? Высчитать с точностью не удастся. Но под конец он все сделает в лучшем виде, уж в этом сомневаться не приходится. Патрик, правда, из-за его спины не откликается. Его взгляд жжется где-то между лопаток, когда Брок добавляет: — Капитан умеет держать слово. Либо сдержит его, либо будет мертв.       Потому что они расстаются. Потому что они расстались. Вот и всё? Броку просто хочется жить. Но стая важнее — и желаний, и жизни, и рабочего, и личного. И раньше-то волкам тяжело было без стаи. Сейчас и подавно.       Кто он, это чудный зверь под названием волк-без-стаи? Он не жилец. Так, лишь посмешище леса.