До Луны и до Солнца

Дом там, где семья.

Мелисса, 25

~~~       Это больно.       Да, это на самом деле действительно больно. Это всегда больно. Не зависимо от высоты болевого порога или внутренних убеждений. Не зависимо от веры в бога, величины капитала и даже от времени суток.       Это просто охренеть как больно — когда любовь всей жизни бьет кулаком по лицу.       Такого уровня драматизма ведь должно хватить для нормальной трагедии? Спрашивать, конечно же, не у кого. Все птицы в округе молчат, тут зона, территория, земля — невыживания. А съемочной группы и вовсе нет. Ни режиссера, ни оператора, ни сценариста — тем более. Это все реальная жизни, это просто обычный мир, это просто такой политический курс… Вся округа заминирована. Брок бы спросил, хорошо ли он справляется, но спрашивать не у кого. Стив уходит вперёд, так его и не дожидаясь. Линия общей на всех связи молчит так же, как и отдельная линия для них троих.       Он сам. Джеймс. Стив.       Вероятно, ему стоило бы спросить у Патрика, чтобы просто свериться, действительно ли это так больно, как чувствуется, но есть малая, почти незначительная загвоздка: скорее всего Патрик рассмеялся бы, глядя ему прямо в глаза. Он вообще достаточно смешливый. Кайфушник, балагур и совсем немного — растяпа. Если бы Брок спросил у него, правда ли это так больно, ну, когда любовь всей жизни бьет в лицо, Патрик сказал бы:       — Понятия не имею. Жизнь била, да. Но любовь — никогда.       Это явно значительная разница. Между тем, что было у него с Патриком, и тем, что осталось от него рядом со Стивом и Джеймсом. Не то чтобы имеет место быть хоть легкое, хоть тяжелое обвинение, но — легкие телесные уже на лицо. Брок поводит нижней челюстью. Сплевывает ещё один слюнявый ком крови в траву. Это его следы, и они непозволительны, нет-нет, в этом мире он не имеет права оставлять следов, только теперь это уже не имеет значения.       Обернувшись назад к зданию базы, он поднимает голову к занимающемуся рассветом небу, поднимает голову к крыше и проходится взглядом по всем четырем этажам. Деревья, обступившие здание широким кругом, на этаж выше. Они здесь, в Миннесоте, вообще громадные. Или же все дело в пропитанных минами почвах? В радиусе целой жизни не найдется ни одного агронома, с которым можно было бы посоветоваться. И все равно место хорошее, удобное. С высоты полета любой механической птицы здание точно выглядит неприметным. Они, к слову, ведь летят по координатам, так? У него зудит болью скула. Ещё зудит не сломанный нос, разум и воющее сердце. Стив уходит прочь, не оборачиваясь. Там, куда он идет, его не ждёт Джеймс, потому что Джеймс знает — Стив сможет приструнить и Брока, и любого, если пожелает.       Для такого злого человека, как он, ему дают слишком много власти.       Зачем Брок летит? Перехватив автомат удобнее, он уводить дуло прочь от спины Стива и следует за ним. Не шаг в шаг, конечно. Просто следует. Смотрит на небо, на базу, на гробовую тишину, разбавляемую разве что шагами СТРАЙКа, уже пробирающегося в здание. Когда они успевают обойти его, чтобы достичь центрального входа, понять не получается. Но, впрочем — это его люди. Они двигаются быстро, они двигаются бесшумно и несут с собой угрозу. И то, и другое, и третье в границах всего человеческого, конечно.       Стив уходит за угол. Стрелять ему в спину за какой-то вшивый удар по лицу — очень глупая затея. Обвинять некого. Иногда обстоятельства складываются, складываются, складываются… Патрик бы сказал, что любовь его никогда не била. Патрик — хороший, мирный волк. У них были хорошие, мирные отношения. Они не ругались даже ни разу, кажется. Никакого противоречия, да-да, ни единого противоречия между ними никогда и не было.       Что со Стивом, что с Джеймсом можно было всегда начать грызться за любую хуйню, которая первой под руку попадется. Не то чтобы Брок часто так делал. Ну, начинал грызться с ними. Но сам факт наличия этой возможности — в них было много меньше согласия, чем в Патрике. Скорее всего дело в было в Алжирской резервации.       Ни Стива, ни Джеймса в ней не было. А Патрика она сломала.       Или же то был сам Брок? Каждая, каждая, каждая мысль о том, что они сбежали оттуда, была на половину ложью. И об этом было не обязательно знать не только Стиву и Джеймсу. Но и всем его, Брока, волчицам. Но и всем его, Брока, щенкам.       На первом этаже здания базы его никто не ждёт. Те двери, которые выламывает Таузиг, Брок закрывает и кое-как баррикадирует то ли шкафом, то каким-то столом. Это, конечно, никого не спасет, но, если что, сможет дать им фору. Да к тому же — Стив с Джеймсом не любят, когда дверь остается не заперта. Это их очень нервирует, потому что они живут в страхе.       До того, как он достигает порога, Стив отдает и так известные приказы. Джеймса с Мэй отправляет на третий этаж. Джека и Таузига — на четвертый. Сам уходит на второй, обещая после спуститься и вместе с Джеймсом осмотреть оба подвальных этажа. Имя Родригеса не звучит. Броку негласно достается весь первый этаж, его пыль со следами берцев агентов и его разруха. Он закуривает, попутно находя ещё десяток сигарет в пачке.       Никто сегодня не умрет. У него сигареты ещё не кончились. Куда уж тут умирать.       Через пять минут с крыши и из наушника звучит один и тот же голос. Это Родригес. Он занял позицию, он смотрит на север, в сторону стены резервации. А Броку, между прочим, стоило предупредить его раньше — он бы взял с собой снайперку вместо обычного автомата. Да-да, об этом Родригес говорит тоже, потому что вся его молчаливая задумчивость разворачивается на сто восемьдесят градусов во имя разрядки всеобщего напряжения и сгустившейся атмосферы.       Даже если СТРАЙК уходит достаточно далеко, они знают, что Стив ему врезал. На подначку про снайперку никто не отвечает. Линия связи молчит.       Но теперь у них есть часовой! Но теперь он на посту! Только — что он сможет, когда за ними придут? Нет, конечно, Родригес их предупредит. И смысла в этом не окажется. В лес бежать значит напороться на мину. Запираться в подвальных этажах значит там и сдохнуть. Остается разве что крыша, но здание старое, пошарпанное и отсыревшее. Хотя, возможно, никто и не придет. Это ведь может быть просто его паранойя, верно? Брок закуривает. Лениво обходит пустой холл, принюхивается. Кое-где мелькает ещё не выветрившийся волчий запах. Он пахнет болезнью, мертвым разумом и сумасшествием. От минуты к минуте мысль о паранойе становится все более правдивой. Вдруг это даже не миссия от Фьюри, вдруг это просто Стив что-то нашел, оформил им вылет и… Тогда хорошим вопросом будет — что именно он нашел?       Или же — прочь от чего он бежит?       С третьего этажа еле слышно звучит болтовня Мэй и Джеймса. Они обсуждают какой-то новый фильм, или гонки формулы 1, или ещё что-то. Брок не вслушивается в слова, вместо этого отлавливая чужую интонацию между собственными затяжками. Джеймс умеет лгать. Джеймс лжет, что он добр, весел и дружелюбен. Даже зная о его лжи, Мэй не уделяет ей внимания. Она ведь женщина, так? Не родился ещё тот человек, который умел бы притворяться, что чувствует себя в безопасности, лучше, чем они. Все эти улыбки, все эти мирные жесты, мягкие голоса, смех над бездарными шутками и частая безобидность, как у того самого белого заборчика… Слабый сильного не победит и во имя спасения смиряется. Убить бы всех, кто заставил их выучить о себе эту пустую, лживую слабость, но тогда придется убить вообще всех. Ну, кроме женщин, конечно.       В маленьком холле оказывается пусто. Брок сворачивает в один из коридоров, в тот, что слева, и забредает в первое же помещение. Перевернутый стул, пара столов, пыль и разгром. Здесь ничего нет. Проходит минут пятнадцать с момента, как они прилетели. Таузиг в одном из кабинетов на четвёртом этаже находит архив с папками. Половина из них пуста, но это лучше больничных коек, которые находит Джеймс. На стенах следы когтей. На тонких матрасах — нет белых пятен, потому что они залиты древней кровью по горло.       Родригес, конечно же, шутит про антисанитарию. И про перчатки.       Всё существо Брока сужается до звуков леса, которые остаются за пределами стен, но лес молчит. И нет в мире ничего, что было бы страшнее — молчащего леса.       Стив принимает информацию об архиве. Он отдает приказ собрать в стопки те папки, в которых есть хоть что-то. Брок идет в следующее помещение. Металлическую дверь приходится выламывать. От нескольких ударов ногой по области ручки вздрагивает табличка с надписью «охрана». Даже при всей обветшалости здания, петли оказываются крепкими, много крепче замка. Дверь распахивается удара с третьего. По пыльному полу звенит отвалившаяся стальная ручка. Она знаменует, будто воинственный горн, те самые ноты безумного волчьего запаха, который попадается ему то тут, то там. Выдохнув новую затяжку, Брок присоединяется к линии связи и говорит:       — Нашел труп. В волчьей форме. Судя по отсутствию следов разложения, ему максимум неделя.       Смолкают и те редкие звуки, что звучали. Каждый, кто находится в здании, замирает. Руки перестают перебирать архивные папки, руки замирают, так и не тронув ручку новой двери, их руки просто останавливаются и в пространстве, и во времени. Стив вздыхает. А после, почти половину минуты спустя, произносит:       — Принято.       У трупа скомкавшаяся шерсть с налипшими следами древней грязи. Дверь, которую Брок выбивает, открывается внутрь, потому что это основы безопасности, но безумный волк, что жил здесь, об этом не знал. За минуты до смерти, он пытался выдрать ее, выцарапать и даже выбить. Вот почему ручка отваливается почти с необычайной легкостью — изнутри она выгрызена. В одном углу валяется ржавая, пустая миска. В противоположном — высохшие лужи мочи и окаменевшее дерьмо. Это ведь важно, так? Волки не срут там, где едят.       Волки дохнут — всюду.       Брок просто смотрит. Проходит по помещению без окон. Оглядывает дверь. Решетку вентиляции в потолке. И волчью морду. Вокруг нее в бетон пола уже успела впитаться алая пена и потекшая из волчьих глаз кровь. Но глаза, правда, все еще открыты. Они мертвы. Сейчас в них нет разума так же, как не было его в последние дни или годы жизни этого волка.       Будет ли это его участью, когда Стив с Джеймсом узнают то, что им знать не обязательно? Волчий труп уже окоченел. Закрыть ему глаза Брок даже не пытается. Он уходит прочь, доходит до следующего помещения. Тоже находит какой-то архив, но в этот раз отмалчивается. По линии связи Таузиг говорит, что у него набралось пять стопок. И с крыши Родригес отчитывается — чисто.       Он не говорит «пока что». Брок думает о том, что знатно проебался. Да-да, все дело было в его паранойе, а ещё у него было больше вопросов, чем ответов. В такой ситуации уж точно нельзя было принимать никакие решения. И тем более нарываться. Но? Они уже расстались. И Банни, кстати, права — бежать больше некуда. Брок был бы и рад сторговаться так, чтобы Стив с Джеймсом его убили, но ему нельзя будет наглеть, ему придется выдержать эту тонкую линию переговоров натянутой и целой. Похоже, он и правда закончит так. А прежде — будет служить, будет садится на задние лапы или нападать по приказу. Уж сколько лет ЩИТ спит и видит, как бы обзавестись какой-нибудь крепкой шавкой.       Вероятно, Фьюри будет вне себя от радости. Даже премию Капитану выпишет. А Броку не выпишет ничего.       На архивных документах следы ГИДРы. Печати, эмблемы и всё такое. Выглядит убедительно. Брок пролистывает пару-тройку личных дел, тушит о пыльный стол бычок. Возможно — все это не фикция. Нет, ну, серьезно. Если ГИДРА участвует в строительстве стены Канадской резервации, — а это факт, — то скорее всего они же помогают минировать и все территории южнее этой стены. Для себя оставляют безопасное пространство вокруг базы. Не подкопаешься ведь по итогу. Разве найдется тот, кто будет жить на заминированных землях?       Тут очень тихий лес. В таком лесу живет лишь зло. Но не жизнь.       А та жизнь, что приходит сюда… Проходит больше получаса с момента, как они прилетают. Стив почти закончил со вторым этажом. Джеймс уже собирается спускаться к нему, потому что на третьем пусто. СТРАЙК вроде как продолжает заниматься своим делом. И среди пустой, полной шорохов тишины неожиданно звучит:       — Твою. Мать.       Это Родригес. Он на крыше. Все, кто есть внутри стен базы, останавливаются. Брок не успевает дотянуться до наушника, потому что прежде Родригес добавляет:       — У iPhone такой пиздатый зум, что я вижу, как чел ссыт со стены резервации, прикиньте.       И ему вслед, вне линии связи, да-да, откуда-то со второго этажа, раздается тяжкий вздох. А следом и вымученное:       — Почти уволены… Они почти уволены, надо просто дотерпеть до возвращения в Птичник.       Это уже не Родригес. Просто Стив. Он звучит раздраженно и устало. Ему в ответ негромко хмыкает Джеймс, откуда-то с лестницы, ведущей на третий этаж и выше. Брок слышит, потому что он волк, потому что волки уже здесь, прямо здесь и среди них. Улыбнуться, правда, у него не получается. Просто дотерпеть, верно, Стив? Возможно, они и правда любили его. Но всему свойственно заканчиваться. Так бывает.       Джеймс спускается на второй этаж или по крайней мере притворяется, что делает это. Брок слышит, как он останавливается на лестнице. Закуривает. А ещё говорит вне линии связи:       — Скорее всего архивы пустышка. Пирс сказал, что здесь должно быть что-то, да?       Стив его, конечно, слышит. Вокруг стоит такая глухая тишина, что им не приходится даже напрягаться. Джеймс звучит так же устало, как Стив вздыхает с тупости Родригеса, но спускаться на второй не торопится. Просто курит между этажами. Брок выходит из найденного архива, доходит до следующего помещения — тут тоже пусто, пыльно и ветхо. У стены в ряд стоят какие-то обстреленные сервера. На полу валяются брошенные компьютерная мышь и клавиатура. Стив говорит:       — Ага. Фьюри сказал, что это всё было его инициативой.       Эта миссия. Или эта фикция. Или же… Просто паранойя, верно? Возможно, Брок и не прав. Это, конечно, не повод спускать Родригеса с крыши на землю, но, чем больше помещений он обходит, тем более разумно ощущается мысль: он ошибся. ГИДРА просто хорошо прячется. И теперь её находят. Вот и всё.       С новым выдохом Джеймс говорит:       — Не стоило его бить, Стив.       Неодобрение. Его голос звучит так. Его голос, вероятно, пахнет так прямо сейчас. Помимо злобы, табака и жестокости, он ещё и пахнет неодобрением. Шорохи на втором этаже, создаваемые Стивом, замирают. Он вдыхает глубоко и медленно. А после отвечает:       — Ему не стоило врать на протяжении пяти лет. Тогда бы мне было много легче сдержаться и не ударить его по роже.       Джеймс просто хмыкает. Бурчит что-то согласное. В то время как Брок выходит из предполагаемой серверной прочь. Здесь пусто, тихо и, возможно, им удастся найти какую-то информацию. У него просто паранойя. Это обычная простая миссия. Стиву доверяют больше, чем кому-либо. Оно и понятно, он ведь идейный. А бояться вовсе нечего. Никто не придет, никто не станет их убивать, никому это не интересно. Временами обстоятельства просто складываются так, что кажется, будто мир широко распахивает клыкастую пасть, но это не всегда является правдой.       Никто не придет.       От мысли об этом у Брока расслабляются плечи. Он вздыхает, трет ладонью лицо. Где-то на лестнице, между этажами, Джеймс затаптывает бычок в пыльном полу. Брок собирается вот-вот выйти на линию связи, когда неожиданно она начинает говорить с ним сама. Голос принадлежит Родригесу. Вот чей голос знаменует тот самый день. Потому что звучит:       — Три волка. Или четыре. Направляются с севера, на двенадцать часов. Фора четыре минуты.       Время не замирает. Пространство, существующее посреди заминированного леса, как было мертво, так и остается мертвым. Стив матерится. Обрывок его брани звучит на линии связи, когда он включает наушник, приказывая всем, кто есть на этажах, эвакуироваться на крышу. Это ведь большая глупость, верно? Вовсе нет. Бежать в лес было бы глупо. Или, к примеру, запираться на нижних этажах. В этом здании, похоже, все двери открываются внутрь — их очень легко выбить снаружи и очень трудно выбраться из помещений изнутри.       Нет-нет, время не замирает, но Брок, только толкнувший прикрытую дверь нового помещения, останавливается. Внутри такая же клетка без окон и с решкой вентиляции в потолке, как была за табличкой «охрана». В углу, скрутившись в комок, лежит мертвый волчонок. Это девочка. Срок давности смерти такой же, как и у отравленного волка. Такая же свалявшаяся от грязи шерсть. Только глаза — закрыты.       Её собирались вырастить на бой, верно? Быть может, и хорошо, что она не дождалась ни этого возраста, ни этого боя. Ровно так, как не было ничего страшнее, чем молчаливый лес, для волка не было ничего ужаснее, чем стать одним из таких… Бездумные. Сумасшедшие. Знающие лишь животную ярость. Что останется, если вырезать прочь из мозга всю разумность? У многих народов были сказания о таких. Их называли и, впрочем, называют до сих пор — берсерками. Одичавшими, непобедимыми воинами, лишенными всего человеческого, а еще всего животного.       Они есть сосредоточие войны. Или, быть может, той смерти, которую несут.       Те, части СТРАЙКа, что ещё есть на этажах, бросают все и несутся к лестнице. Голос Родригеса указывает путь к люку, ведущему на крышу. Стив говорит, что нужно забаррикадировать входные двери, но ему в ответ Джеймс рявкает так, что даже у Брока вздрагивает — то ли плечо, то ли сердце. Потому что, если Стив только ступит на первый этаж, Джеймс его вырубит и утащит наверх. У них нет времени на баррикады. У них нет времени на ругань или споры. То, что Джеймс рявкает — есть приказ.       Стив слушается. Матерится вновь, но тоже несется к лестнице. Неподвижно стоя на месте, Брок слышит, как они все бегут наверх по той самой лестнице — она не ведет в небеса. Лишь на крышу. Там можно будет запереться. Там можно будет отстреливать безумных волков, прорывающихся к добыче, по одному. Всё ведь хорошо, да? Он смотрит на мертвый ком волчьей шерсти. Это девочка. Она забилась в угол, скрутилась и спрятала кончик хвоста меж лап, а после умерла. Ее глаза закрыты. Но размер… Но цвет шерсти… У него просто не получается пошевелиться. Дело не в ошарашенности, дело не в ужасе и даже не в удивлении, потому что ничего из этого нет, но малая волчица неразборчивого цвета свалявшейся, грязной шерсти — Айке, их с Банни малышке, двенадцать волчьих. Она любит печь кексы. Любит наклейки, блестки и пижамы с волками. У нее таких пижам уже три штуки, и все ведь разные, очень красивые. Чувство юмора у нее от Волчицы, от Банни.       А глаза — Брока. Такие же желтые, цвета охры.       Или Диана? Она умирает ещё на Бермудах. Лили выбирает голод, отдает ей большую часть кое-как пойманной рыбы, но малая песчаная волчица оказывается очень слаба. Когда Кейли, наконец, приходит за Лили, ей приходится забирать с собой и ее, и мертвое, на половину разложившееся тело Дианы.       Без нее одичавшая от страдания Лили уходить отказывается. Попросту кидается на Кейли в необходимости защитить окаменевшее тело, потерявшее и внутреннего волка, и дыхание, и жизнь.       Может быть, Рэй? Или Ник? Майк, например? На самом деле это никто из них. Это просто маленькая волчица, ещё совсем щенок. Она забилась в угол с неделю назад, скрутилась в крепкий комок и так умерла. Для того, чтобы её похоронить, нужно будет рыть круглую ямку, потому что с окоченением справиться уже не получится. Брок смотрит на нее, не в силах оторвать взгляд, пока перед его мыслями проносятся имена, истории, целые жизни… Участь тех малышей, которых он знает и которые его, будет такой же, верно? Это по крайней мере милосердно — умереть до того, как безумство захватит власть и над человеческим, и над животным. Но легче ничуть не становится.       — В помещении рядом с выходом на крышу куча хлама. Захватите его с собой, чтобы можно было закрыть люк.       Голос принадлежит Джеку. Судя по тяжести дыхания, он уже затаскивает что-то на крышу. Это, конечно, ничем не поможет. Брок отмалчивается. И просто слушает, слушает, слушает — бег, бой сердцебиений, спешка. Лестница ведь не в небеса ведет, куда ж они так рвутся-то…       Тот самый — день. Вот он, во всей красе. У него жжет скулу наливающимся синяком. Жжет сердце. И где-то в грудине уже медленно поднимается на все четыре лапы волк. Мысль о том, что он ошибся и все дело в паранойе, была действительно глупой. Они идут, они придут, они сгрызут на смерть всё, что движется и дышит. Люк на крыше вряд ли широкий, и значит это даст фору, это поможет отстреливать волков по одному, но победу никто не обещает.       В наушнике звучит голос Родригеса, который говорит:       — Да, четверо. Один отделяется. Похоже, бежит к джету. Я сниму его.       Тогда их останется трое. Положение не станет лучше, но зато на том свете Родригес сможет похвастать — он снял волка на бегу и даже без снайперки. Вряд ли, правда, на том свете до этого кому-то будет дело. Брок отмалчивается. Ему бы для начала отодрать взгляд от мертвого тела малой волчицы. Но у него не получается. Он смотрит на свалявшийся мех. Он слышит, как затихают все этажи, кроме четвертого. Он почти видит, как меж деревьев к ним бегут волки.       Раздается выстрел. За ним следует волчий скулеж, смешанный с рыком. И новый выстрел. Родригес говорит:       — Снял. Они не стайные. Остальные трое продолжают движение к зданию. Тайминг — две минуты.       На самом деле это всё лёгкая ложь. Тот волк, в которого он стреляет, еще жив. Брок слышит его тяжелое, сиплое дыхание вдалеке. Родригес, конечно, не мажет, но убить такого зверя — не самая простая задача. После того, как они выберутся, нужно будет найти его ползущий след и выстрелить еще пару раз, в упор. Да к тому же, ну, две минуты? Три минуты назад он говорит, что осталось четыре. С таймингом у Родригеса тоже сложности. Брок бы сделал мысленную пометку, что нужно будет обсудить с ним это после возвращения, но пометка не будет иметь значимости.       Когда они вернутся, СТРАЙК уже будет уволен. Ровно так, как лишится и своего командира.       Слишком многое на крышу не вытаскивают. Кажется, Джеймсу удается поднять туда какой-то сейф с помощью Таузига и Джека. По крайней мере звук упавшей на крышу вещи оказывается тяжелым и металлическим. Брок, в общем-то, не сильно разбирается. В сейфах, например. Или в любви. Или в том, что такое свобода. Самое главное — все оказываются на крыше до того, как трое волков высыпают из леса, будто игрушки, высыпавшиеся из большой коробки. Эти волки, правда, не плюшевые.       А Стив рявкает:       — Где Рамлоу?! — вероятно, он оглядывается по сторонам. Ему в ответ звучит молчание. И очень медленно, очень-очень глубоко вдыхает Джек. Ему ведь не нужно рассказывать, да? Он уже все понял и так. Брок слышит, как кто-то закрывает крышку люка. И звук тоже раздается тяжелый, металлический. Но это не Стив, потому что Стив рявкает вновь, ему прямо в ухо: — Рамлоу! Отчет о местоположении!       Он в волчьей яме. Он на погребальном волчьем месте. Он в усыпальнице мертвых, он в гробнице лишенных свободы волков, он — в глазу смертельной бури. И ведь он был здесь всегда. Среди них. У них на глазах. С ними — в одной квартире или в одной постели. Почти шесть лет большого притворства подойдут к концу в тот самый день, и этот день сегодняшний. Все годы малого, привычного притворства подходят к концу тоже. Брок смаргивает не видение и не морок, — это просто малое волчье тело, — а после отворачивается. Первым делом стаскивает ремень автомата через голову. Пока его свободная рука тянется к наушнику, шаг доводит его до противоположной стороны коридора. Колено толкает первую попавшуюся на глаза дверь. Брок говорит:       — Я на первом. Решил забаррикадировать вход получше. Позаботьтесь о люке.       Это, конечно, ложь. Что-либо баррикадировать на первом этаже уже поздно. От этой лжи у него вздрагивает сердце, но значения подобная дрожь в подобных обстоятельствах не имеет, да к тому же приоткрывшаяся дверь скрипит много громче. В помещении, которое она прячет за собой, есть окна. Через них можно будет выбраться ради какого-то паршивого эффекта неожиданности.       Где-то наверху Стив задыхается то ли от брани, то ли от гнева. Или же во имя волнения? Брок не чувствует его запаха. Без запаха он слеп, глух и нем. Он больше ничего не знает о Стиве. Он вряд ли когда-либо знал что-то о нем или о Джеймсе. Кроме того, что они были — волчьим палачом и волчьим охотником. Но, впрочем, и это уже не имеет значимости. Его автомат опускается в пыль пола. За ним следует жилет разгрузки, надетый поверх форменной куртки.       Стив рычит так яростно, что, наверное, между делом плюется слюной:       — Ты, гребанное подобие человека, живо поднялся на крышу! Сейчас не время для самопожертвования!       Он не говорит — «геройство». Брок даже на первом этаже слышит, как его сердце заходится боем бешенства. Ещё он слышит, как негромко матерится Джеймс, но ни он, ни Стив не стремятся возвращаться. Это хорошо. Это значит, что они злы, это значит, что злость сможет ослепить их достаточно, чтобы они согласились на будущую сделку, которую Брок им предложит, потому что, ну, умирать здесь он не собирается. Ни внутри здания. Ни тем более снаружи.       Сбросив в пару быстрых движений куртку, он говорит:       — Джек. Забаррикадировать люк. Никого не выпускать с крыши, пока всё не успокоится.       На самом деле он имеет в виду — пока волки не подохнут. Пока не осядет пыль. Пока перед входом в задние не окажется никого, кто стал бы всем собравшимся на крыше вредить. Здесь есть важный нюанс: не смог бы, а стал. Майк ведь ещё жив? И Николас. И Айка. И десятки других щенков, что больших, что маленьких. Да-да, они ещё живы, Стив их ещё не тронул так же, как и Джеймс.       Если тронут, Брок их убьет.       Стив рычит много громче, чем до этого:       — Не смей, сука, меня игнорировать, Рамлоу!       Ни один счетчик Гейгера не смог бы так заискриться, как невидимый счетчик брани заходится судорогами в этот момент. Стив явно в бешенстве. Брок — просто расстегивает набедренную кобуру. Вначале одну. Потому вторую. Обе сбрасывает меж распахнутыми полами куртки, валяющимися на полу. И слышит, как Джек говорит вначале ему:       — Понял, командир, — а после, оставшись на линии связи, обращается к остальным: — Таузиг, Родригес, за работу. Мэй, контроль за периметром.       Стиву бы стоило беспокоиться не о тех, кого рядом нет, а как раз о тех, кто в шаговой доступности. Вот, например, Мэй. Что это за приказ такой, а? Контроль за периметром? Судя по тому, как голос Стива выхолаживает гневом, он не замечает, что секунда-две и будет на прицеле. Либо сам. Либо мишенью станет Джеймс. Стив говорит:       — Я не буду спускаться за тобой, Брок. Потому что ты поднимешься наверх сам. Сейчас же.       Это есть приказ. Но СТРАЙК ведь уже вышел из-под юрисдикции этой власти? Может и нет. Может и да. Много важнее сейчас — негласный протокол. Родригес с Таузигом уже грохочут, накрывая люк чем-то достаточно тяжелым. Мэй следит за периметром, и она будет стрелять по ногам, если Стив или Джеймс попытаются спуститься раньше положенного.       Во-первых, потому что это идиотское решение.       Во-вторых, потому что из-за их идиотизма может пострадать и СТРАЙК тоже.       Брок просто стаскивает водолазку через голову. Холод осени на голой коже не ощущается прям холодом. Это, так, мелкая помеха. Вроде Джеймса, верно? Или же вроде Стива? Сбросив водолазку на куртку, он говорит:       — Нет, Стив. Боюсь, так не получится, — сейчас бы разозлиться уж точно стоило, но у него не выходит. А злющий донельзя Стив ощущается даже немного забавно. Он злится, потому что думает, что не сможет отыграться на Броке за измену? Или злится, потому что чувствует себя беспомощным? Страх делает ужасные вещи, на самом деле. И с людьми. И с волками. Потянувшись к брюкам, Брок расстегивает ремень и добавляет: — Родригес, сбрось дымовые перед входом. Аконитовые. Штуки три, если есть.       Уточнение является пустым. Конечно же, они есть у Родригеса. Те самые, дымовые и аконитовые. А расклад получается очень простой — безумные волки уже злы. От аконита они, конечно, станут злее. Но, кем бы ни были, аконит все равно начнет травить их, и это будет на руку. Здесь, в общем-то, любая волчья дезориентация будет на руку. Джеймс об этом не думает вовсе. Звучно, гневно сплюнув в сторону, он говорит в пустоту:       — Он хочет выбесить их? Совсем тупой, что ли? — и ладно, да-да, ладно — это ауч. Однопалубный подбит. Брок, вообще-то, не глуп. Он большой, умный зверь, который умеет и лгать, и прятаться. Он почти человек, если так посудить. Просто он — зверь. А голос Джеймса доносится по линии связи, и вместе с этим с крыши, совсем близко к парапету. На его фоне еле различимо голос Таузига подмечает, что до прихода волков осталось секунд тридцать. Теперь их видно сквозь не столь плотный лес, даже без прицела. И они бегут. И они убьют все, что движимо или живо. В то время как Джеймс добавляет: — Сам в могилу ляжет и нас с собой заберет. Родригес, отмена.       Фактически, он имеет право отдавать приказы. Вздохнув, Родригес откликается:       — Ага… — но это не по уставу. Естественно, слушать он будет Брока. Слушаться — тем более. Уже расстегнув молнию брюк, Брок вспоминает про берцы. Быстро присев, расшнуровывает оба. С ног почти срывает. Тяжелые подошвы глухо бьются об пол. Он стаскивает форменные брюки момент в момент, как Стив говорит:       — Что ты хочешь? — его голос ледяной. Наблюдать за тем, как сменяются уровни его ярости было бы и правда весело, но здесь и сейчас не остается ничего забавного. На секунду Броку кажется, что Стив пытается торговаться. Ему в ответ мимолетно хочется сказать что-нибудь драматичное. Вроде — в семье друг друга защищают. Или — человеческое тело такое хрупкое, знаешь, Стив. Брок не говорит ничего. Что раньше, что теперь… Толку-то от этих слов, а? Ещё два десятка секунд, и они сами увидят все то, о чем им знать не обязательно. Стив добавляет все так же холодно, сталью: — Я спрашиваю, чего ты хочешь этим добиться, Брок?       Брюки падают туда же, прямо поверх куртки. Он стаскивает носки. Вздыхает, уже прихватив резинку белья. Откуда-то с крыши звучит выстрел, а после мат Джеймса — у волка, в которого он стреляет, оказывается металлическая пластина во лбу. По этой же причине Родригес, вероятно, так и не добивает своего до конца.       Ничего. После вернутся за ним вместе. И добьют выстрелом в упор.       Но вернутся ли? Вдоль земли проносит дрожь яростного, оглушительного волчьего рыка. Джеймс, который так заботился о дымовых, сам же выбешивает волков. Брок просто снимает белье и говорит:       — Джек, ты за главного, пока меня не будет, — скорее всего, Джек что-то отвечает ему, но Брок прослушивает. В тех словах точно нет ничего важного. Это согласие. Это перенятие должностных обязанностей. А ещё напоминание о негласном протоколе и… Его взгляд, уже загорающийся алым светом, стопорится на ткани боксер, которые валятся поверх остальной кучи одежды. Это трусы Патрика. С принтом в виде малых волчат. Вот же, блять. Закатив глаза, Брок приседает на корточки, быстро нашаривает телефон во внутреннем кармане куртки и отписывает короткое сообщение. А после, нажав пару кнопок, обнуляет все, что внутри телефона есть. Конечно, эти кнопки приходится зажать, потому что ничто никогда не бывает простым или легким. Брок выкрадывает себе эти дурные пять секунд, говоря последнее: — И да, Родригес… Минус на минус это сколько получится?       Простая математика. Это уже не забавно. Брок отдает приказ, и Джеймс запрещает его, но — что будет если запретить запрет? Вряд ли свобода выглядит именно так. Все еще держа кнопки телефона зажатыми, Брок тянется ухом к плечу и выталкивает им наушник. Тот падает в кучу вещей бесшумно. С крыши же доносится задорный, жутко довольный голос Родригеса, который восклицает:       — Это получится плюс, командир!       Вот так жизнь и выглядит. В учебниках для умных собак или хотя бы не сильно глупых щенков об этом не напишут. У Джеймса вздрагивает сердечный ритм миг в миг, как Таузиг подмечает — вот и всё. Не потому что кто-то с кем-то расстался, а потому что волки уже здесь. Их бег замедляется. Они уже высыпали из пролеска, они уже почти у входа и сейчас рычат да принюхиваются. Принюхиваются — да рычат. Стоит ли бесить их сильнее?       А, впрочем — чего стоит жизнь?       Человеческий род об этом уже давно ничего не знает. Они обесценивают себя, они обесценивают других. Тот же Стив — и правда думает, что Брок будет жертвовать собой. Ха-ха. Очень забавная шутка.       Дернувшись следом за собственным сердечным ритмом, Джеймс рявкает:       — Родригес, не смей их сбрасывать! — а после звучит глухой удар. И негромкий женский вскрик. Не во имя защиты Родригеса, но определенно по протоколу Мэй стремится наперерез. Драка так и не начинается, конечно, но времени задержки Джеймса хватает, чтобы Родригес вышвырнул все, что уже давно держит в руках. Три гранаты падают на землю в нескольких метрах от входа почти одновременно. И, да родится шипение выпускаемого ими дыма! И, да зарычат отравляемые безумные волки! Брок позволяет себе рассмеяться где-то посреди обращения — смех становится лающим сам по себе. В то время как его телефон остается пустышкой валяться на куче одежды. В то время как в волчьей форме — раненная Стивом скула совсем не болит. Откуда-то с крыши раздается голос Джеймса, который произносит: — Твою. Мать.       И следом за ним Стив уже приказывает:       — Снимай его! Он сейчас выбьет двери!       Парой быстрых прыжков преодолев запыленное помещение, Брок пригибает голову, когда выбивает собой окно. Он закрывает глаза на миг. Чего он хочет этим добиться, так? Может к полудню, может вечером, а может и через пару дней, но здесь и сейчас — никто не умрет. Вот почему он летит. И ведь оказывается прав! Похвалиться этим после того, как все закончится, не получится. Да и на том свете никому не будет интересно.       Стив примет сделку или же Броку придется их с Джеймсом убить? Это неважно. Здесь и сейчас есть три волка, и они должны быть мертвы. Вылетев из окна вместе с разбившимся стеклом, Брок оказывается на краю быстро расползающегося аконитового облака. Почему-то только сейчас вспоминает про шприцы с вереском. Мог же вколоть себе парочку, а, впрочем… Уже поздно. Думать надо было раньше. Или бежать. Или прятаться. Не то чтобы это паршивое облако сможет убить его, он в своем роде тоже безумный волк. Да и громадный почти настолько же, как эти ублюдки, вылезшие из-под рук чужих экспериментов. Просто в ближайшие десять минут будет неприятно дышать.       Будет ли ещё когда-нибудь приятно — жить?       Вопросов до сих пор больше, чем ответов. Он вылетает из окна вместе со стеклом, сразу же оказываясь на краю аконитового облака. Где-то на крыше Джеймс, кажется, пытается сказать, что нихрена не видно, чтобы нормально выстрелить, но так и не договаривает.       Метнувшись влево, Брок с яростным, бешеным рыком сбивает громадного черного волка прямо в прыжке. Тот пытается успеть ко входным дверям, но так и не успевает. Они остаются целы. Пока там, да-да, именно там, на крыше, Стив неожиданно задыхается. Это возмущение? Это восторг? Лишь злоба. Великая, фанатичная ненависть. Он рычит сипло, будто растеряв весь воздух:       — Ах, ты… — Брок бы и поднял голову, Брок бы с ними обоими поговорил, все бы им рассказал, а еще признался бы — он не хотел уходить. Никогда, никогда, никогда он не хотел уходить. И, к слову, ни единожды им не изменял. Он был верным, ручным щенком. Он остался бы — спать на коврике подле их двери. Только вот Лили была права, и Патрик тоже, и все вокруг, они были просто охренеть как правы. Не то чтобы это имело влияние. Потому что Стив уже рычит: — Паскудная. Вшивая. Тварь.       Тот волк, которы с разгона прыгает в сторону входных дверей… Брок сбивает его собственным телом в прыжке, а после откатывается прочь, как только они оказываются на земле. В смрадном, фиолетовом облаке аконитовой пыли оказывается больно и дышать, и видеть. Звучит разве что троящееся на слуху волчье рычание.       Но впервые за все прошедшие дни Брок не чувствует, как воет внутренний волк. Даже если ему есть что оплакивать своим воем, среди войны места слезам нет.       В центре глаза бури этой войны — есть лишь война.       «Поймали. Удали все мои следы.»