До Луны и до Солнца

Дом — место, в котором я чувствую себя комфортно. Дом — крепость, которую обтекают житейские бури. Дом — убежище в самые тяжёлые дни. И самое главное, дом — это люди, которых я люблю и которые любят меня вопреки моим недостаткам. В идеале, не пытались бы перевоспитывать — красота была бы, но, увы, нет в мире совершенства. Для меня странно было столкнуться с ситуацией, когда некоторые знакомые считали, что дом — стены, в которых они выросли, и переехать в другое место или изменить привычный стиль (обоев, мебели, расположения предметов и т.п.) нез-зя. Не потому, что нет такой возможности, а потому что тут всегда было именно так. Почему-то мой дом не привязан к одному и тому же месту, если я перееду, он будет кочевать вместе со мной. Забавно…

Ли, 25

~~~       Это обычные глаза. Ничуть не червоточины.       Пожалуй, в этом Брок заведомо ошибается много больше, чем в любом другом. Его кошмарные сны обманывают его с вопиющей, неожиданной жестокостью. Его разум подводит его, обещая оправданный страх, тот страх, для которого будет видимая причина. В реальности же — у них обычные глаза.       Тот самый день приходит, а у Стива и Джеймса обычные, давно знакомые глаза.       Забава ведь… А? Ну, забава же?! Больше нет. Брок успевает надышаться ещё до прихода Наташи. Ему хватает этого, чтобы успокоиться. Ему не хватит и одного шприца вереска, и двух, чтобы лёгкие перестали гореть на каждом новом вдохе. Они приходят к нему вне времени и пространства. Скорее всего, солнце уже село за горизонт, но уверенности в этом нет. В подземелье волчьей смерти — ни окна, ни его половины. Вначале открывается дверь лифта. После звучат тяжелые, грузные шаги двух пар ног. Брок не отводит взгляд от двери, когда ключ поворачивается в замке.       И не вздрагивает, когда дверь открывается.       Стоило бы хохотать с такой пустой защиты, в виде банальной скважины для ключа, но скрытый в толстой двери механизм много сложнее любого смеха. Брок слышит, как он скрежещет и пощелкивает, когда дверь открывает Наташа. Брок слышит то же самое, когда дверь открывается рукой его смерти… Это Джеймс. Он открывает её пошире. Со смешливым, самодовольным оскалом кайфушника пропускает Стива вперёд, а еще самую малость кланяется ему. Так выглядит флирт на рабочем месте. У Джеймса явно хорошее настроение.       А у Стива в руках достаточно толстая папка личного дела Брока. И его телефон. С прямоугольным маячком прилепленным к задней стенке двусторонним скотчем.       Нелепость. Брок пытается вообразить, как Джеймс старается над этой поделкой своими очумелыми ручками, но у него не получается, потому что он отвлекается на Стива. Вряд ли Джеймс приклеивает маячок на скотч иначе, чем обычно собирает макеты своих любимых машинок. Удовольствие получает, вероятно, точно такое же. Ему ведь весело, да? Стив не улыбается. Проходит внутрь, одетый всё в тот же капитанский костюм. На его груди ширится звезда, но у них всех есть очень большая проблема — Брок не по звездам. Ему бы луну да солнце. Какие-то пустые, нелепые звезды, какими бы яркими ни были, его не интересуют.       Ровно как и Стива не интересует тот факт, что в кафельной клетке только два стула. Брок предполагает, что Джеймс выбьет второй из-под него и заберет себе, но этого не происходит. Закрывается толстая, крепкая дверь. Стив садится за стол, спокойным, неспешным движением руки открывая папку. Джеймс — остается стоять у входа.       Он приваливается к стене плечом так же, как больше недели назад, поздним вечером, привалился к ней, ожидая, что Брок что-то скажет.       Брок ничего не сказал. После Джеймс вытолкнул его прочь из квартиры.       Ведь гордости нации не стоило марать руки? Всё происходит в тишине. Джеймс скалится недобро, а ещё смердит гневом, но Брок смотрит только на Стива. Тот открывает папку, попутно укладывая рядом с собой его телефон. После вытаскивает три фотографии и укладывает их перед собой, вверх тормашками к Броку. На тех фотографиях слишком знакомый Патрик идет куда-то по делам, закутавшись в свое пальто, Джо курит на балконе квартиры, разговаривая по телефону, а ещё Майк — он играет на детской площадке со своим большим, пластмассовым самосвалом. Естественно, этот самосвал ему дарит не Брок. У Брока, как можно было заметить, вообще-то проблемы с само_свалом откуда-либо.       Но есть, конечно, проблемы и посерьезнее. Эти фотографии. Его личное дело, лежащее на столе перед Стивом. Присутствие Джеймса… Если он захочет, его металлическая рука проломит Броку грудину. Картина будет кровью, и при том не самая лицеприятная. Разложив все свои вещи на столе, Стив складывает руки в замок на краю и откидывается на спинку стула. Когда его взгляд, наконец, поднимается к Броку, тот не видит ничего.       Это пустые глаза безжалостной власти.       Это пустое лицо кровожадного правления.       И Джеймс говорит:       — Кто такая Джо?       Она приходит к двери их дома две недели назад. Это случается вечером. Джеймс открывает ей дверь, до того успевая смешливо обернуться к проему кухни — Брок не помнит над чем он смеётся тогда. Брок не помнит, что они обсуждали. Но точно помнит, что от Стива пахло умиротворением, а от Джеймса — привычным, фоновым возбуждением. Дома он всегда так пах. Не столько желанием до секса, сколько жаждой до самой жизни. Это ведь можно было так назвать, да? Джеймс был кайфушником в самом полном смысле этого слова.       Но сейчас он говорит… В искреннем, лживом непонимании приподняв брови, Брок откликается:       — Джо? Какая-такая Джо?       Пожалуй, это можно назвать глупостью. Ну, то, что она приводит с собой Майка. Зная все обстоятельства, зная всю ситуацию… У Брока в руках нет и никогда не будет права — забыть про стаю хотя бы на одно мгновение. От одного волчонка зависит безопасность всех. От одной волчицы зависит ничуть не больше. Так выглядят обязательства, и он принимает их, он на них соглашается снова, и снова, и опять, когда беременеет одна из его волчиц.       Пара, конечно, имеет вес. Пара — это очень важная часть волчьего социума.       Но отнюдь не та, которая есть у Брока.       — Я вот, знаешь, о чем думаю… — на его ответ Джеймс не ведется. Смотрит в упор, а руки на груди сплетает ещё минуту назад. Или, быть может, две минуты. В этой кафельной клетке время течет юркими змеями и через задницу. Стоит задаться вопросом, зачем они оба, и Стив, и Джеймс, заходят сюда добровольно, но этот вопрос имеет ответ, этот вопрос не такой уж важный — слепой фанатизм или же фанатичная ненависть, они всегда очень плохо сказываются на зрении. Уж Брок-то знает. Он пять лет кряду отворачивался и закрывал глаза. Джеймс продолжает: — Как удивительно может быть, вот так пять лет живешь с человеком и по итогу выясняешь, что не знал его вовсе, — возможно, он говорит про измены. Или про что-то волчье. Тут ведь нет никакой уверенности, да? Брок переводит взгляд на Стива, чувствуя, как мелкое подозрение вздрагивает где-то внутри желудка. Стив молчит. Смотрит на него, не моргая. Он выглядит настолько спокойным, что ещё немного и у Брока внутренности сами начнут вязать узлы от ужаса. Такой Стив это никогда не к добру. А Джеймс говорит легко, необременительно: — Но ты-то нас знаешь. Мы найдем ее, Брок. Мы в любом случае найдем и её, и их всех.       Прямо сейчас по пустым квартирам проходит обыск. Может и нет, может обыск уже закончился. Кто успел сбежать и кто был пойман? Бюрократия всё ещё существует, она никуда не делась, так что, пожалуй, группы агентов на обыск только выезжают.       В любом случае они никого не найдут.       Сколько времени уходит на возвращение СТРАЙКа и Капитана из Миннесоты, сколько времени Брок сидит здесь… Он отписывает Патрику сообщение в первые секунды рассвета. Каким бы бездумным Патрик ни казался временами, он очень сноровистый. Одного сообщения для него точно становится достаточно, чтобы увезти и себя, и всех живущих в Вашингтоне волчиц вместе с волчатами. Даже если Джеймс очень постарается, он охотник не каменных джунглей, он охотник обычных лесов, и здесь чужие следы найти ему не удастся.       Пожав плечами безразлично, Брок уворачивается от чужой угрозы, летящей в него невидимой пулей. Не возвращая к Джеймсу взгляд, он произносит:       — Чего ты хочешь, Стив?       Но это бессмысленно. Стив выглядит то ли мраморным, то ли стальным изваянием возмездия. Он молчит. Его глаза — такие знакомые, что почти избитые, — пустуют на любые чувства. На вопрос Брока он не реагирует ни мимикой, ни даже ровной нитью пульса. Такого Стива Брок знает. На этой стадии ослепшего бешенства его лучше не трогать вообще никому, потому что каждый тронувший сдохнет, и всё, и хоронить будет уже нечего. Что ж. Брок трогает его вопросом все равно, потому что ему нужны рычаги давления, ему нужно увести весь диалог в сторону сделки так, чтобы не выглядеть жалким или умоляющим… Он все-таки очень деловой волк, верно?       И Джеймс говорит:       — У нас есть карта всех твоих командировок за последние шесть лет. Штаты, филиалы ЩИТа, в которых ты появлялся через раз. Там ведь не было никаких молодых агентов, а, Брок? Это было такой же ложью, как и все остальное, — на заданный Броком вопрос никто, конечно же, не отвечает. Стив молчит. За него говорит Джеймс, но, впрочем, говорит и его словами, и его голосом. Все последние часы они тратят на то, чтобы выстроить линию нападения. Она выглядит достаточно ровной здесь и сейчас. Брок проигрывает крохотную битву, потому что на словах о лжи волк внутри дергается, задевает метнувшимся в сторону хвостом сердце, и то вздрагивает. У него сбивается пульс. В гробовой тишине кафельной клетки это слышат и Стив, и Джеймс. Последний хмыкает. А после говорит: — Сколько их, Брок? Два десятка? Три? Это будет очень жирный улов, когда мы найдем их всех. Даже если Джо успела уехать, остальные не смогут. Миграцию такой большой стаи очень легко заметить, сам знаешь.       Что ж. Джеймс прав. Как будто могло быть иначе? Все это было карточным домиком. Да-да, это было очень шатким карточным домиком — иметь стаю такой величины, или же думать, что по итогу обойдется без проблем, или же верить, что угроз не будет… Стив молчит. Он выглядит спокойным и даже почти расслабленным. Его глаза не двигаются. Эти обычные, чрезвычайно привычные глаза — Брок ведь и правда думает, что они обратятся червоточинами, когда придет тот самый день.       Но вот он здесь. И Стив тоже здесь. И Джеймс, привычно стоящий за его спиной. Никаких глаз червоточин рядом нет. Ничего монструозного, ничего хтонического или ужасающего одним своим видом… Они страшны отнюдь не внешне, нет. То, что является страшным в них, существует внутри, живет в полостях их тел, и потому они с легкостью внушают ужас — то, как они выглядят сейчас, знакомо Броку слишком сильно.       Он видел их такими на работе на протяжении почти шести лет. В прошлые годы они оба смотрели так на новые миссии, на очередные вылеты, на что угодно кроме него самого.       Теперь смотрят так ему прямо в глаза.       Качнув головой, Джеймс говорит в ответ всему молчанию Брока:       — Нам не так много нужно, Брок. Мы не хотим войны. И у нас же есть предложение, — его голос звучит легко и не обремененно. Сейчас он проведет допрос, после сходит поесть, затем, вероятно, опять прицепится к Стиву в поисках тактильности или поцелуя. Его жизнь в порядке. У него все хорошо. Напряжение? Нет-нет, оно не ведомо ему. Он ведь суперсолдат, так? Просто он — человек. И он живет ради истребления волчьего рода, а ещё в его руках достаточно власти, чтобы никто не думал переходить ему дорогу. Говоря откровенно, Брок тоже не собирается таким заниматься, Брок не вредит им, Брок не несет им угрозы, только, вот незадача, его род волчий и потому он машинально становится врагом. Глядя на него в упор, Джеймс говорит: — Сдай их, и тогда мы тебя отпустим.       Брок продолжает смотреть на Стива. Его молчание нервирует так же, как отсутствие и телесных, и мимических движений. Он ведь задумал что-то, верно? Джеймс предлагает сдать стаю. Выписать все имена, выписать все адреса, пол, возраст, род занятий, а после… Стоп. Секундочку. Они, блять, отпустят его? Непонимающе нахмурившись, Брок отвечает:       — Кого сдать? Ты слишком торопишься, я ещё даже не понял, кто такая Джо.       Он говорит со Стивом, но за Стива с ним говорит Джеймс. Какие бы слова ни были произнесены, они оба обговорили их заранее. Это линия нападения. Это же — будто и правда заманчивое предложение. Будь Брок глупее в тысячу раз, он бы подумал, что, воу, они так сильно любят его, воу-воу, они хотят дать ему свободу в качестве платы за все счастливые пять лет и… Они не любят его. Возможно, любили раньше, но отнюдь не теперь. Предложение является фикцией. Даже если Брок согласится, Стив не даст свое слово и увильнет в сторону любым способом. А после скажет, мол, слова же не было, так и чего скулить, что Брока обманули?       На мгновение, на крошечную миллисекунду, Броку и правда хочется согласиться, чтобы просто посмотреть, как они будут лгать ему, но он отказывается от этого размышления. О великой любви, которая может всех спасти, не думает тем более. Это слишком глупо. Как бы сильно он ни любил их до сих пор, он знает, что в них нет к нему уже ничего, кроме ненависти.       Джеймс говорит:       — Ты знатно нам поднасрал. Пять лет лжи, как-никак. Но и за такой срок можно многое увидеть. Даже сквозь все вранье, — разговор движется не линейно. Складывается ощущение, будто и Джеймс говорит не с ним, будто он просто произносит какие-то необходимые фразы, но правда в том, что это все было обговорено заранее. Джеймс топит его. Методично, неторопливо погружает в воду, надавив на грудину, пока Стив стоит в стороне и наблюдает. Вначале Джо, после угрозы стае, следом упоминание его командировок… Они сужают круг до размеров крохотного попрыгунчика. Или стеклянного шарика? Вроде эта игра называет петанк, а вроде так называется игра с шарами побольше. Брок не сильно в этом разбирается. Джеймс вновь говорит о лжи, о вранье, о пяти годах. Задать бы ему вопрос, к чему все это, но раньше, чем Брок уже собирается открыть рот, Джеймс говорит: — Ты же не хочешь умирать, Брок. Ты достаточно умен для таких глупостей. Поэтому — сотрудничай и не выебывайся, — это просто случайность. Джеймс метит наугад, потому что не может знать правды. Или же он знает правду? Попадание все равно оказывается стопроцентным. У Брока вздрагивает пульс. Напротив них двоих, спокойных настолько, что кишки завязываются в узлы от ужаса, он выглядит то ли молокососом, то ли последним придурком. Он проигрывает ещё одно мельчайшее сражение, потому что Джеймс слышит его сбившийся пульс ничуть не хуже Стива. И Джеймс на пару секунд скалится в усмешке. А после добавляет: — Другого пути у тебя нет.       Откуда они могли бы узнать об этом? Они умны, это факт. Брок рядом с ними, умными, проводит пять лет и немногим больше. Он знает, что они профессионалы в том, что касается убийств, или геноцида, или всего, что можно найти внутри ЩИТа. Конечно же, они присматриваются к нему, наблюдают за ним, узнают его… Но это? Серьезно? Оно не сокровенное, и вместе с тем является фундаментальным. То, что ведет вперёд. То, что лежит в основе любых принимаемых решений. Брок хочет жить — вот она, его правда. От того, что они оба, и Джеймс, и Стив, знают ее, по ещё не зажившей спине пробегает нелепый холодок.       Имя ему — страх.       Если они знают о Броке это, значит — они знают его.       Вот и всё. Вот почему рождается предложение о сдачи стаи. Веры в то, что они могли бы отпустить его, не существует, но они знают, куда надо надавливать, чтобы заставить его выть от боли. Или жаждать согласиться поскорее? Они умны, это факт. Но в той глупости, которая происходит сейчас, им все-таки стоит сделать скидку, потому что они начинают меньше суток назад, а Брок готовится к этому дню почти шесть лет. Он тоже знает своего врага. И, как бы страшно ни было от того, насколько близко они подобрались к его нутру, насколько хорошо и быстро сузили круг — Брок проигрывает им два крохотных сражения, но в войне победит.       Потому что победа любит подготовку.       — Я так не думаю… — к слову, о другом пути, которого у него нет. Медленно прикрыв глаза, Брок покачивает головой из стороны в сторону, усмехается без единого проблеска боли и с выражением превосходства. Он ведь очень любит жизнь, так? Стив успевает хорошо подготовиться к этому разговору за прошедшие несколько часов. Да и Джеймс тоже. Они знают Брока, и они используют это уже, они будут использовать это и дальше, но проблема в том, что они знают его-человека. И не имеют ни малейшего понятия о нем-волке. Потянувшись вперёд с нарочитой неспешностью, Брок укладывает локти на стол. Смотрит на Стива, уже открыв глаза. И говорит: — Мне требуется меньше десяти секунд на обращение. У меня нет с этим проблем. К моменту, когда я вспорю Стиву горло, ты успеешь сделать только один шаг, — его слова адресуются Джеймсу, но говорить именно так, именно глядя на Стива, почему-то ощущается более важным. Все дело ведь в том, чтобы нарваться? Они грозятся, они ничуть не лгут в той опасности, которую представляют для его стаи, однако, вся эта опасность остается за пределами кафельной клетки. Здесь и сейчас — они заперты с волком. И Стив ничуть не ошибается, когда восемь дней назад, в подворотне, говорит: это альфа. Взрослый, половозрелый волк с горящими, алыми глазами. В стойке на четырех лапах он ростом им обоим до диафрагмы. В стойке на задних — он отгрызет им лица. Выжрет глаза, выгрызет языки и проломит черепа сомкнувшейся пастью. Они могут мнить о себе чрезвычайно много, но у них есть малая, совсем малюсенькая проблема — в том, что они никогда волков не видели, они очень похожи на Родригеса. И в этом же от него отличаются. Стив, конечно же, не вздрагивает, ровно как и Джеймс. Только повисшее молчание выказывает вседозволенность любому слову. Брок произносит с усмешкой: — А даже если не успею, скажи мне, когда в последний раз ты дрался с волком, Джеймс? Не с этими полоумными ублюдками, экспериментами ГИДРы, нет, с обычным, разумным альфой, — правда в том, что в домашнем тепле Джеймс мельчает. Он все еще сильный и быстрый охотник, но уже не такой грозный. Передержка в руках Стива делает его мягче на каких-то глубинных уровнях. Само присутствие Стива — является его слабиной. Прямо Брок об этом, конечно, не говорит, здесь место не для прямых разговоров и отнюдь не для тех, что прозрачны в собственной честности. Брок просто намекает. И с ловкостью фокусника, одной рукой показывая насмешку, другой прячет в карман то, что много важнее — это имя ГИДРы. И у Стива вздрагивает пульс. Он ведь гоняется за ней из года в год? У него нет фактов и доказательств. У Брока их, в общем-то, нет тоже, — нет ничего, кроме знания об истине живости ГИДРы, — но Стив этого не знает. Вопрос о том, захочет ли узнать, предельно пуст. У него очевидный ответ. Как бы бесстрастно ни было лицо Стива, его сердце дергается, его сердце выдает его с головой. Высокомерно хмыкнув, Брок продолжает: — Вы оба не выйдете отсюда, если я не соглашусь вас выпустить. Вы не знаете о величине моей стаи. Вы не знаете о моей реальной силе, — внутреннему волку должно бы вздрогнуть, ему должно бы выть, потому как, ну… Это было их домом. Это всё ещё и навсегда — их пара. Очень суровый и ласковый Стив. Сероглазый кайфушник Джеймс. Брок не думает об этом сейчас, но, вероятно, возможность ещё представится, как уж без нее, как уж без этого погребального, тоскливого волчьего воя. Здесь ему просто нет места. Только кафель клетки, бегущий по стенам и полу. Только волчий палач да волчий охотник. Всё так же глядя Стиву в глаза, Брок говорит: — Но я знаю, что на кону. И я разукрашу этот кафель вашими кишками.       Это не приносит никакого успеха. Они не боятся. Но — их можно заставить бояться, ведь так? Те, кто забрался так высоко, редко когда продают что-либо из страха. Их привлекает интерес. Им необходима выгода. И Джеймс откликается, уже закатывая глаза:       — Грозиться бесполезно. Мы все равно найдем их. Это лишь вопрос времени. Но если ты будешь отвечать на вопросы, то останешься жив, — предложение повторяется вновь, будто бы напоминанием о том, что ему стоит задуматься, а ещё будто бы предупреждением — это повторение скорее всего последнее. По крайней мере голос Джеймса звучит так. Легкость и необремененность в нем убывают слишком быстро. Если Брок будет тратить их время, они потратят его жизнь с той же быстротой, с какой шопоголики обычно тратят очередную зарплату. Разница, правда, будет велика: потраченная жизнь Брока не утопит ни Джеймса, ни Стива в долгах. Они все равно найдут и Джо, и всех остальных. Пытаясь прожечь взглядом дыру меж его глаз, Джеймс интересуется почти нежно, почти ласково: — Ты ведь любишь жизнь, Брок? Ты много старался для того, чтобы ее сохранить.       И Брок кивает ему, так и глядя на Стива. Да, это правда. Да-да, они знают, как выглядит фундамент его личности. Но вот надстройка на нем — она не знакома им обоим. Медленно потянувшись туловищем назад, чтобы не тревожить только заживающую спину, Брок откидывается на спинку металлического стула и, наконец, произносит:       — Я предлагаю сделку, — все угрозы уже высказаны. Они найдут его стаю и заберут в пользование ЩИТа — он не выпустит их из допросной живыми. Теперь ведь кто-то должен пойти на уступки? Брок делает это первым. От Стива уступок ждать бессмысленно, да к тому же эта война для Стива выглядит молодой. А Брок готовится к ней из года в год, из года в год, из года в… Больше пяти лет. Почти шесть лет. Он выбирает остаться, и после того выбора размышление уже не занимает много времени, подсказывая — однажды придет день, в котором он умрет от их рук. Да-да, Брок и правда очень хочет жить, эта жажда до жизни ведет его сквозь десятилетия, но пяти лет хватает на то, чтобы сжиться: тот самый день, который лишит его жизни, наступит. В тот самом дне, этом дне, сегодняшнем дне, он пойдет на уступки первым и предложит сделку. А после все пойдет ровной тропой да по маслу? Джеймс держится секунды две и просто поднимает его на смех. Он хохочет так, будто это лучшая шутка в его жизни. Даже голову откидывает назад. Броку везет в том, что он не отводит от Стива взгляд, потому что лишь благодаря этому замечает — Стив кратко дергает плечом. Чужой смех обрывается тут же, будто его и не было. Джеймс опускает голову назад. На его губах играет усмешка ожидаемости, предсказуемости и плана. Пока глаза, — ничуть не червоточины, обычные, слишком знакомые и любимые глаза, — прищуриваются. Брок отмалчивается секунд восемь, лишь потому что понимает: им нужно было именно это. Нет, конечно, он изначально планировал, что предложит сделку, нет, конечно, они ещё даже не знали, о чем он будет говорить, но — кому захочется приструнять громадного, бешеного зверя, если можно забрать его смиренным и послушным? Если можно забрать его сотрудничающим? Бесчувственно хмыкнув, Брок произносит: — Вы забираете меня. И забываете про всех, кого успели найти.       У Стива не вздрагивает сердце. Джеймс — и бровью не ведет. Они предполагали это, или же это было их целью, или всё-таки… Как давно они на самом деле знали, что Брок является волком? Как давно следили за Джо? Или за Патриком? Просто глупость. Да-да, подобная мысль бездарна, но в глухом, плотном молчании, что служит ему ответом, Брок почему-то думает именно так.       Он ведь знал, что у них найдется волчья яма ему по размеру.       Но никогда не думал, что она окажется настолько глубока.       Его сделка, а? Он все продумывает? Ни у волчьего палача, ни у волчьего охотника не вздрагивает сердце. Они знают, что он не будет драться. Они знают, что он сдастся им, и они же голосом Джеймса подводят его к этому… Откуда? Нет-нет, этот вопрос точно стоит учесть во внимание: откуда — они знают? Ему достается лишь молчание. Смрад гнева и ненависти не дает никакой информации. На слуху двоится ровный, спокойный пульс.       Они хорошие лжецы. Они хорошие — переговорщики. Стив смотрит ему в глаза и, если бы он не моргал время от времени, это ощущалось бы, пожалуй, даже менее страшным, чем есть по факту. Джеймс отводит взгляд, лениво и задумчиво покачивает головой. Они знают, знают, знают… Откуда, блять?! Пять лет совместной жизни. Пять лет отношений. Пять лет работы в поле. Он влюбляется в них и, возможно, они влюбляются тоже, но вместе с этим они изучают его. Их фора заключается в том, что их двое. Присматриваться друг к другу им не приходится, потому что всё это является давно известным, и поэтому — они смотрят на него.       Будучи человеком, о да, притворяясь человеком так виртуозно, Брок скорее уж прячет всё внешнее волчье. А внутреннее выдает им порционно из раз в раз, из раза в раз, из раза в… Всё его внутреннее всё равно волчье. Оно одинаковое и для моделей поведенческого притворства, и без них.       Вероятно, ещё даже до того, как джет садится в Вашингтоне прошедшим утром, и Стив, и Джеймс уже знают — Брок отдаст им всё. Быть может, не сразу, быть может, его нужно будет припугнуть, ему нужно будет пригрозить, но по итогу сложится именно так. Ни один альфа в здравом уме не отдаст свою стаю на растерзание.       В то время как волчьему палачу и волчьему охотнику не нужна его, Брока, стая. При любых иных условиях реальности, они, конечно, забрали бы её, забрали бы и альфу, и волчиц, и весь помет, но здесь личное стоит во главе угла. Униженные, обведенные вокруг пальца и жаждущие поквитаться… Им не нужна его стая.       Им нужен лишь он.       Но Джеймс все равно говорит:       — Дешево отдаешь. Эксперименты ведь тебе не понравятся. Да и кто знает… — легкая актерская игра сомнения. Насколько Брок надежен? Насколько можно верить в то, что в какой-то момент он не даст заднюю? Если это случится, они его, конечно же, сразу пристрелят. Это даже не вопрос, это обыденный, понятный всем присутствующим факт. И все равно Джеймс ведет ленивым взглядом по кафельной плитке. До момента, пока не натыкается им на Брока и не договаривает: — Что мне в голову взбредёт.       Кто знает? Брок — знает. На протяжении пяти лет его преследуют кошмары об этом. Они получаются не частыми, видимо, кто-то из мертвых богов ещё ратует за него, но так или иначе — это будет акт возмездия. Это будет акт распятия, акт сожжения заживо. Это будет пуля в упор, но лишь после того, как произойдет — кастрация, ампутация, сегрегация внутренностей.       Не будет ничего страшнее, чем это, потому что, когда всё начнется, вычислить близость границы окончания боли не получится. Они унизят его в ответ на принесенное унижение. Они будут обещать ему свободу и будут лгать — за всю принесенную им ложь. Голод, мор, испытания смертельных заболеваний… Этаж за этажом, на поводке и с отстреленнымм задними лапами — он будет скулить, потому что не найдется никого, кто не заскулил бы.       Они будут смеяться.       Брок говорит:       — Мне подходит, — и он не лжет. На то, как внутренности скручиваются в болезненные узлы, сердце не откликается. Внутренний волк молчит тоже. Но в его молчании все равно ощущается эта тонкая нота неверия… Так все закончится, верно? Конец будет долгим, мучительным и жестоким. Сострадания никто не воздаст так же, как и жалости. Пытки над Броком не принесут Стиву истребления волчьего рода, но удовлетворение эго весит много больше. В этом они с Джеймсом похожи так же, как и во многом другом. Брок хочет перевести к нему взгляд, да-да, именно к Джеймсу, но так и продолжает смотреть на Стива, когда добавляет: — Что угодно. Любое пожелание твоей больной фантазии, — и вот оно. Вот же оно, прямо сейчас. У Стива — вздрагивает уголок губ. Это ещё не усмешка. Это ещё не смех. Но где-то в глубине его глаз точно рождается безмолвное ликование. Неожиданный и злостный враг сдается ему с потрохами. Как же тут устоять и не пробить бесстрастную маску собственного лица? Брок не откликается ни мимическим жестом, ни движением того волка, который на секунду вскидывается изнутри весь в желании просто врезать Стиву. К черту парность, к черту вообще все, только бы дотянуться до него, встряхнуть за плечи и… Это никого не пробудит. Стив был таким всегда. И Джеймс тоже. Каждый раз закрывая глаза на их фанатичную ненависть к волкам, Брок видел её следы на обратной стороне собственных век. И поэтому он говорит сейчас: — Мне больше сотни лет. Я отлично сохранился. Хорош в бою. И слушаться буду. Мы ведь здесь все взрослые люди. А я за свое слово держусь.       Легкая попытка набить себе цену вызывает у Джеймса презрительный смешок. Он кривится, будто порываясь сплюнуть, но сдерживается. А следом уже бросает в Брока собственной надменностью:       — Ты правда думаешь, что…       Не докидывает. Или мажет. Стив дергает плечом, и слова Джеймса обрываются. Он поджимает губы, всё так же кривясь. А Стив отмалчивается. Прежде расплетает замок пальцев и медленно собирает три фотографии, лежащие перед ним. Он стучит их краем о поверхность стола, чтобы выровнять, методично и уравновешенно. Его ярость точно будет обратна пропорциональна по силе, когда он ее выпустит. Возможно, Броку даже повезет и эта ярость случайно убьет его быстро. Но в это вовсе не верится, потому что Джеймс — существует. Для Стива он является очень хорошим сдерживающим фактором так же, как и Стив для него.       Закрыв папку, Стив подхватывает на ладонь телефон Брока. Потягивает руку вперёд без единого проблеска страха. И говорит, укладывая телефон перед Броком:       — Можешь быть свободен, — согласие на сделку не звучит. Брок замечает, потому что это самое важное, потому что уже не будет ничего важнее этого. Произнести требование сразу, правда, не получается. От интонации Стива, ледяной и лживо мягкой, у Брока закорачивает те нейроны головного мозга, которые отвечают за речь. Возможно, там целые узлы, возможно, это вообще какой-то громадный отдел мозга, но Брок в этом не разбирается. Забрав руку назад, Стив говорит: — Мы приедем позже. Выкинешь какую-нибудь хуйню, Джо снимет снайпер. А мы заедем за Майком, — вот и всё. Слова о том, что они найдут всех, были фикцией, потому что они уже всех нашли. Или же это просто очень хорошая игра? Брок лишь прищуривается. Запах не дает информации. Лицо Стива ничего не выражает, лицо Джеймса — покрыто тонкой вуалью надменности и ненависти. Будто два монумента, прославляющих неуязвимость, так они выглядят. Растянув бесчувственные губы в пустой улыбке, Стив добавляет раз: — Уж он-то будет сговорчивее. Молодняк он такой… Очень боится боли, — от этой улыбки у Брока скручивает кишки настоящей, физической болью. Внутренний волк уже не пытается рыпнуться вперёд, вместо этого забиваясь вглубь. Хотелось бы помыслить, что такой Стив знаком тоже, ну, знаком по работе, но нет. Именно такого Стива Брок не видел ещё ни единожды. И определённо не желает думать, какой Джеймс ещё не был ему известен. Откинувшись на спинку стула, Стив сплетает руки на груди и добавляет два: — То же касается и твоей стаи. Любая попытка нападения будет считана как начало войны.       Он желает клятвы? Или ему нужно обещание? Подхватив телефон со стола, Брок сует его в карман, будто бы подтверждением, но словами говорит другое. Впрочем, лишь требует. Самое главное. Самое важное. Он произносит:       — Ты забираешь меня. И забываешь про них. Слово, Стив. Мне нужно твое слово. Без него сделки не будет.       Стив смотрит на него так, будто бы Брок ничего не стоит. Каким бы враньем это ни было, все равно врезается в кости болезненным ударом булавы. Но есть ведь и радости, да? Во-первых, это всё важный опыт, а во-вторых, позитивное мышление необходимо для выживания! Джеймс, конечно, молчит, но лучше от этого не становится. Потому что Стив выдерживает паузу длиной почти в минуту. И, наконец, отвечает:       — Я даю слово. С настоящего момента ты принадлежишь мне.       Как собственность. Как снаряд для битья. Как эксперимент, как предмет мести, как… Игрушка. Но не для сна. Для одного из тех детей, которые развлекаются, отрывая бабочкам крылья и насильно пихая мышей в мышеловки.       Брок просто кивает. Он поднимается со стула, спокойным, привычно твердым шагом обходит стол. У двери его уже встречает Джеймс — он скалится и смеётся глазами. Скорее всего, помимо прочего поквитается и за то, что Брок не попал под его пулю, и за то, что швырнул в него волчьей лапой. Разве же это не было забавно? Оно ощущается таковым и до сих пор на самом деле. Брок никогда не признается вслух, как часто в его кошмарах они оба играли с ним в мяч. Это были одни из тех кошмаров, где никто не умирал, никто никого не мучил и не препарировал.       В этих кошмарах было только чистое волчье счастье под боком у пары. Пробуждение после них было даже хуже, чем после других, кровавых и безжалостных.       К дверной ручке Джеймс не тянется так же, как Стив — не оборачивается себе за спину. Он продолжает сидеть за столом. Неподвижно и молча, он уже планирует последовательность… Как лучше убить волка так, чтобы убивать его как можно дольше? Брок замирает у двери секунды на четыре. Дышать отказывается. Помимо того, что это фактически больно, от Джеймса смердит ненавистью и из-за этого чистый запах Луны искажается. Теперь он отравлен. А Луна — уродлива. Бессмысленно хмыкнув, Брок тянется к ручке и нажимает ее. Аконитовое покрытие прожигает ладонь до мяса, потому что это ведь ЩИТ, у них и денег дохрена, и связи есть, и аконит — самый качественный.       Джеймс просто посмеивается. Бросает ему то ли в спину, то ли в плечо, когда Брок пересекает порог:       — До скорого, мразь.       До вечера. Или до ночи. Куда бы он ни поехал, он приедут к нему лично. Этакие вершители правосудия с доставкой на дом. Просто прелестно, не так ли? Брок уходит прочь, не оборачиваясь. Сжимает ноющую, обожженную ладонь в кулак, думая о том, имеет ли смысл заходить в уборную, чтобы смыть с нее аконитовый налет… Теперь уже, говоря откровенно, все бессмысленно. А ему неожиданно очень сильно хочется домой. Хоть в какой-нибудь дом, в любой дом, в любое место из тех, где есть его запах, привычный и ничуть не отравленный аконитом.       Сейчас он выходит победителем.       Потому что начал воевать много раньше них и подготовился. Потому что проиграл за годы до того, как они оба узнали — то, что знать им было не обязательно.