До Луны и до Солнца

Дом — это мой частный мир, теплое место, где меня всегда любят и ждут, мой приют в мире суеты. Если же пойти дальше, то дом — это система моих отношений, в которой каждому отведена своя роль, это залог стабильности и спокойствия.Это мой некий якорь, который удерживает и являет собой некоторую опору, залог постоянства более высокий, над стоящий над бытовыми размышлениями. Мой дом -это я.

Арина, 55

~~~       Все, что случается дальше, оказывается слишком быстрым.       По факту наличия работы определенного профиля Броку, конечно, не привыкать к подобному. Ну, когда обстоятельства развиваются быстро и отнюдь не в ту сторону, в какую ему бы хотелось. Этим дерьмом заполнено больше половины их миссий. Какие-то террористы, какие-то заложники, какие-то люди, люди, люди — с большим количеством оружия и завоеванной властью. Верить в то, что все находится под контролем, зачастую глупо и бессмысленно. Брок отучается от этого ещё в первые пару лет, как становится наемником. А может и задолго до того.       Но этот вечер давно канувшего за горизонт солнца превосходит любые ожидания и предположения. Все происходит слишком быстро, потому что они прилетают за ним на джете, потому что они используют в качестве посадочной площадки его газон, а после забирают его с собой. Говоря откровенно, до газона Броку нет большого дела. Никогда не было. Но эта мелочь отчего-то лишь добавляет трагедии, возводя суть вторжения в абсолют.       Все личное является чужой собственностью.       Все тайное является чужой собственностью.       Все, что видно зрячему глазу, является… Они забирают его с собой. Привозят наручники, те, что хранятся в арсенале ЩИТа по душу суперсолдат. Надевают ему на голову какой-то завонявшийся мешок. Никто с ним не разговаривает, но судя по тому, что прилетают вдвоем, Фьюри остается вне информационного поля так же, как и Пирс. Все, кому не стоит знать, или же все, кто могут отобрать у них забаву — остаются вне этого информационного поля.       Прилетает волчий палач, что пахнет Солнцем и ненавистью в пропорции один к семи.       Прилетает волчий охотник, который почти не пахнет Луной — настолько оказывается силён запах забавы и гнева.       В полете не разговаривают. Долетают быстро. Брок пытается успокоить себя тем, что ничего страшного не случится, но его внутренний волк забивается настолько глубоко в полости тела, что почти не ощущается. На протяжении всего полета Брок смотрит в плоть черного мешка. Вот она, его червоточина. Она выглядит так, и очень сильно походит на глубокую волчью яму: заглянешь в нее, а дна ведь не видно, того дна там, вероятно, и нет. Стоит ли выискивать его взглядом?       Отсутствие любых разговоров привносит лишь большее напряжение. Все дело здесь в неизвестности. Что они сделают, когда они начнут, как все будет происходить… Они молчат. Даже между собой не переговариваются. В доступе Брока остается лишь вонь — то есть ненависть, то есть забава и гнев.       Местом назначения становится какая-то база. Разглядеть ее снаружи не получается. На звездное небо не дает глянуть плотный, черный мешок. Не будь его, большего толку не появилось бы, потому что у Брока все очень плохо — и со звездным небом, и с удачей. На протяжении всего короткого полета он думает о том, что Джеку удастся подложить письмо, потому что кабинет Стива пустеет с его отъездом. Еще думает о Лили.       Этим вечером она не приходит на ужин. Патрик успевает ее предупредить.       О стае думать не получается. У них теперь все в порядке. Они живы и в безопасности. Так и смысл размышлять? Все чувства скукоживаются ещё посреди кафельной клетки допросной, а после прячутся на глубину, подобно внутреннему волку. Оно и понятно. Никому не хочется иметь дел с подобным дерьмом. Брок же лишает себя выбора сам.       О нем, об этом самом выборе, тоже как-то не думается. Все происходит слишком быстро. Они прилетают, он выходит на крыльцо и Джеймс скручивает руки у него за спиной, цепляя наручники. Ради этого даже валит его на колени, что, в общем-то, не обязательно, Брок совершенно точно не сопротивляется. Необходимость видеть носы сапог самой гордости великой нации, верховной инстанции власти — эта необходимость просто возводится в абсолют.       Мешок ему на голову надевает Стив. В отличие от Джеймса он не светится забавой. И задорного оскала у него на лице нет.       В полете Брок думает о том, что в прошлом Джеймса веселили другие вещи. Ну, пока они ещё были вместе. И пока ни он, ни Стив не знали то, что им знать… Они знают теперь. Брок думает о других вещах, которые вызывали смех Луны в прошлые годы, а ещё думает о собственной глупости. И о том, как нелепо хочется обнять лицо Стива руками, а после произнести:       — Что тебя беспокоит?       Возможности для этого не предоставляется. Джеймс швыряет его в джет, будто плюшевую, игрушечную собаку. От удара во время падения у Брока на плече точно остается средних и крупных размеров гематома. Джеймс тут, конечно, не при чем. Это просто Брок тяжелый и большой.       Тяжелому и большому всегда больнее падать.       Или тому, кто успел высоко взлететь? Во время полета Брок думает об Икаре. Живи они в одно время, скорее всего, у них была бы значительная куча тем для обсуждения. Но они не живут. Но они не жили. И Брок уже, в общем-то, не жилец.       Это ведь не так плохо, в виду того, что его стая в порядке, да? Он тоже в порядке. У него все хорошо. Полёт обрывается неожиданно. Джет приземляется, Джеймс поднимает его, валяющегося на полу, на ноги, а после на удивление вежливо выводит прочь и — заводит куда-то. Это, наверное, база. Брок не уверен. Различить запахи в коконе чужого смрада ненависти не получается. Они сменяют один коридор, другой коридор, третий коридор и… Ещё один или два? Он бесполезно запоминает путь, попутно предполагая, что они водят его кругами, а ещё точно зная, что выбраться никогда уже не получится.       Он отдает им все свое послушание и просто все свое х. Единственным, что есть у него, является жизнь. Так было всегда.       Так больше уже не будет.       — Только одного меня здесь не оставляйте. А то вдруг ещё заблужусь.       Вот что он говорит. Возможно, лишь десяток минут назад. Возможно — он не говорил этого никогда. Сейчас уже думать здраво не получается. Ему тяжело дышать. Его воздух есть аконитовый смрад, и от каждого нового вдоха он умирает. Но долетают и правда быстро. После прилета друг за другом идет череда коридоров. Джеймс останавливает его перед той дверью, которую сам же и открывает — Брок понимает, что это дверь, по звуку замочных механизмов. Стив снимает с него наручники, сдергивает мешок и вталкивает его внутрь.       Брок понимает, что это конец, потому что у новой, бетонной клетки нет окон.       Только решетки под потолком. Чтобы тяжелому аконитовому смраду было приятнее опускаться к полу.       Вот как это случается. Слишком быстро для всей их злобы. Слишком устремленно для всей ненависти и обиды. Он ведь врет им? Дверь захлопывается за его спиной. Она открывается внутрь. Чтобы выбить ее, чтобы снести ее с петель потребуется значительная сила, но, даже если Брок найдет ее, у него не остается права — этот сметный приговор он подписывает себе сам. И называет это сделкой.       Со смертью? С неудачей? Джеймс оказывается прав, они оба со Стивом оказываются правы, потому что Брок очень любит жить. Хлопок двери вызывает у него непропорциональный, вновь нервозный смешок. А следом появляется медленно нарастающий шум открывающихся вентиляционных труб… Уходить в пункт управления им не приходится. Они стоят прямо за дверью. Там на стене ведь цифровое табло, да-да, там на стене табло, и Брок видит его за ту единственную секунду, когда мешок оказывается снят прочь.       Ещё видит лицо Джеймса. Его глаза обычные. Они не являются червоточинами.       Происходящее не является кошмарным сном.       После пяти лет отношений, после стольких лет знакомства, любви и… Ненависть может перевесить что угодно, но ничто и никогда не перевесит ненависть фанатичную. Ослепшая, одичавшая, она делает своих чужими по первой же указке, по первому же таблоиду пропаганды, а после несет нечто — это уже не называется злом. По сравнению с этим зло лишь малый, почти неопасный зверь. Кровожадность, безжалостность, бесчувственность… И как тут не рассмеяться, а? Они запирают его в бетонном кубе, размером три на три метра. Это, конечно, примерные расчеты. Не то чтобы Брок берет с собой линейку и ползает по полу, измеряя длину стен.       Он не берет с собой ничего. Даже форму почти не меняет. Конечно, по возвращении в свой дом ему приходится принять ванну, чтобы была хоть какая-то возможность снять водолазку, сросшуюся со спиной. Вода в ванной окрашивается его кровью. Немного расползаются раны, но не критично. Он вкалывает себе вереск, вкалывает себе вереск, а после — вкалывает ещё раз. За три шприца та Хелен, что живет в его голове и главенствует над любыми медицинскими вмешательствами, на него так и не ругается. Вереск это ведь не аконит, правильно? Когда Стив и Джеймс приходят за ним, Брок не берет с собой ничего. Уже уронив его на колени и нацепив наручники, Джеймс все равно досматривает его. Нарочно болезненно хватает за яйца. Ебучий весельчак.       В новой клетке, бетонной, ничего нет. Голые стены со следами когтей тут и там, ближе к полу. Голый пол. Пустой потолок. Свет включается где-то над ним ещё до того, как Брок заходит. Этот квадрат света, бегущий по периметру потолка, то ли сам походит, то ли просто напоминает — какую-то библейскую историю. Возможно, и нет, возможно, Брок ошибается, но за шаг до границы жизни мысль о богах приходит в его голову сама собой. Подавившись изначальным смешком, он перекатывается с пяток на носки, делает первый шаг вглубь, оглядывается. До потолка допрыгнуть получится, но ему нельзя выебываться, вырываться, а ещё у него вряд ли выйдет выковырять из-за него светильники. Даже если он справится, это ничего не изменит.       Он просто подохнет во тьме, а не на глазах у Джеймса и Стива.       Он просто подохнет во тьме, и Стиву не составит труда отменить их сделку из-за того, что под конец Брок попытался рыпнуться.       Поэтому — Брок прогуливается. Неспешно, шаг за шагом гуляет от одной стены квадратной клетки к другой. Подача аконитового смрада — в этот раз не дымного, не такого, как шашки, сброшенные Родригесом утром с крыши, — оказывается нарочито медлительной. Вероятно, это должно напугать ещё сильнее, но чем выше в воздухе поднимается невидимая отрава, тем спокойнее становится. Это конец. У него была долгая, сомнительно хорошая жизнь. Но так же — у него был Патрик. У него была Банни, Джо, Лика, Алекса и… Больше сотни волчиц, которые любили и уважали его. Около двух сотен щенков, которые выросли уже или ещё успеют вырасти. Его большая, шерстяная семья. А ещё — СТРАЙК. Конечно же, Кейли. Да и куда ж тут без — Лили. У него были Карлы, которые оберегали его, сторожили его, заботились о нем.       У него была долгая жизнь, в которой ему довелось получить — опыт.       Это, чисто человеческое, утешение, правда, не срабатывает. Чем спокойнее становится, тем быстрее увеличивается вековая, больная печаль. Броку хочется спросить: неужели все закончится так? Неужели с такими обстоятельствами? Но он не спрашивает. Разговаривать с ним никто не будет. Отравляющий аконитовый смрад вытекает из решеток под потолком, а после опускается к полу. Он витает, подобно невидимой и вечно присутствующей смерти. Сетовать бы, что она стоит за спиной, но нет, вовсе нет — в этой клетке она повсеместна. Откуда-то из-за двери ему будто бы слышится мелкий, задорный смех Джеймса. Ебучий, чтоб его, весельчак.       На удивление про ГИДРу так никто ничего и не спрашивает. У Стива вздрагивает сердце во время переговоров? Это оказывается ложью. Или оно вздрагивает по любой причине кроме заинтересованности. Брок бы хотел обдумать, но дышать становится тяжелее. Он не пытается вырваться. В какой-то момент просто уходит к стене, усаживается на пол прямо напротив входа. Все хорошо, хорошо, хорошо, но грусть увеличивается в тех же пропорциях, в которых помещение заполняется аконитом. Он отказывается кашлять вначале, в середине и под конец, но, впрочем, под конец кашель рвется наружу сам. Легкие горят. Если бы помещение было круглым, то спрятанный за краем потолка свет был бы похож на нимб, вот о чем Брок думает.       А после сбоку, рядом с правой рукой, звучит:       — Эй, все в порядке. Все будет хорошо, Брок.       Все, что случается дальше, развивается слишком быстро. Он успевает вернуться в свой дом, принять ванну, дождаться, пока водолазка отделится от тела. На то, чтобы переодеться в чистое и вколоть три шприца вереска, много времени не требуется. Присутствует мысль об ужине, потому что, воу, он не ел целые сутки, но Брок отказывается, мысля — ему не хочется сблевать, когда Стив начнет его бить. Это будет распятие? Это будет сожжение или препарирование? Просто газовая камера. Вместо газа — аконитовый смрад. Они прилетают за ним, они забирают его, а после привозят сюда, и, возможно, в процессе он даже просит их не оставлять себя, но он не помнит ничего больше, он больше не уверен, что и правда вышагивал взад-вперед по клетке, он больше не доверяет собственной памяти и себе самому… Они бьют его до того, как заталкивают сюда? Они говорят что-нибудь? Следом за огнем в легких начинает пухнуть голова. Не болью, нет, но интоксикация клонит его в сон, клонит его в сторону, чтобы сблевать, клонит его просто — от правой руки звучит голос.       Все будет в порядке, да? Патрик говорит именно это. Брок замирает прежде чем вскидывает к нему глаза, потому что поверить невозможно, а найти подтверждение — слишком страшно. Патрик улыбается ему кривой, окровавленной улыбкой. Он в пижаме с эмблемой NASA на груди. Сказать бы ему, что пришло время есть USB-провода, которыми он клялся за собственную безопасность, но Брок лишь хмурится в неперевариваемом страдании и шепчет с запинкой:       — Нет… Тебя же здесь нет, да? — у него дрожит голос. С ним никогда такого не было, на самом деле, он взрослый, разумный волк, он умеет взвешивать риски, он умеет владеть информацией и планировать, а ещё… Он умирает. Патрик здесь, умирает вместе с ним. Медленно подняв ладонь, он хлопает Брока по плечу собственным предплечьем, чтобы лишний раз не дразнить боль в изломанных пальцах. Опустив глаза к его кисти, Брок видит осколки белесых костей сквозь порванную, перемазанную кровью кожу. И он задыхается, шепча: — О боги, Патрик… Скажи, что тебя здесь нет…       Это морок. Это ворожба и вранье. Стив ведь дал ему слово, а?! Следом за дрожью голоса приходит дрожь нижней челюсти. Прикрыв глаза на слишком долгое мгновение, Патрик сухо закашливается и говорит еле-еле:       — Это будет похоже на сон… Я обещаю тебе, это будет похоже на сон.       Его дыхание звучит надрывными хрипами сломанных рёбер. Брок отвечает ему:       — Нет…       Брок отшатывается прочь, еще дальше, а после отползает. От резкого движения головы, пытающейся оглянуться, у него мутится перед глазами. Кишки скручиваются узлами блевоты. Его стошнит сейчас или стошнит уже после смерти, но — Патрик здесь. Он заваливается немного в бок, сползая по стене, и подпирает себя же основанием ладони, упирающейся в пол. От малейшего касания с поверхностью у него вздрагивают сломанные пальцы. Был ли он здесь изначально? Брок видел его? Или его привели позже? Линейность времени выламывается. Доверия сознанию больше нет. Он промаргивается, концентрируется плывущим взглядом на двери и рывком тянется вперёд. Он кричит:       — Нет-нет-нет, подожди…!       Но получается только сипло прохрипеть. Грудина сжимается спазмами кашля. Легочные мешки сгорают заживо так же, как и любое достоинство — попытка подняться на ноги оставляет его на четвереньках. Но этого ведь достаточно, чтобы двигаться? Патрик за его спиной вновь закашливается, надрывно, будто бы в предсмертных судорогах. Брок желает обернуться к нему, не желая ни видеть, ни присутствовать, ни быть причиной… Снова австрийский концлагерь, только в этот раз он уже не выберется? Стив обещал ему безопасность стаи. У них была сделка. И Стив дал слово!       Но как много весит слово в сравнении с фанатичной ненавистью? Нисколько. Брок взывает, ползком пытаясь вернуться к двери:       — Открой! Выпусти его! — его человеческий вой похож на больной скулеж. Дышать становится лишь тяжелее, но необходимость обвинить, необходимость призвать к ответу побеждает в этой пустой игре, из которой нет выхода. И звучит: — Ты солгал мне…!       И ему в ответ раздается откуда-то из-за двери:       — Ты солгал нам первым, Брок.       Брок доползает до нее и даже успевает тронуть поверхность ладонью. Брок не доползает до нее вовсе. В преддверии судорог тело покрывается внутренним зудом. Каждый вдыхаемый грамм аконита распространяется по организму вместе с кровью. Умирающий Патрик обещает ему, что это будет похоже на сон, но ничего не говорит — о больной, вековой печали. Так все и закончится, а? Вот так, вот в таких обстоятельствах? Держаться на четвереньках больше не получается. Брок рушится на пол, утыкается лбом в бетон и пытается дышать, но легче оказывается зажмуриться. Чтобы не видеть, чтобы притвориться, будто этого нет, не было и никогда, никогда, никогда не будет… Его шепот выходит рыдающим, как тогда, в слишком древнем детстве — Волчица приказала ему бежать и он побежал. И он потерялся там, на юге Торонто, прямо посреди зимнего леса. Он пытался выть, чтобы позвать ее, чтобы позвать Волка, чтобы они нашли его, но щенячий вой оказался слишком тихим.       Никто так и не пришел. Все умерли.       — Не оставляйте меня здесь… — без чести, без гордости и с полными карманами унижения. Они хотят увидеть его слезы? Они хотят, чтобы он умолял? Нет. Конечно же, нет. Им просто нужна — его смерть. Им просто нужно — возмездие. И он умирает, он больше не может ползти, он даже не пытается выбить дверь, потому как его послушание является гарантом…! А, впрочем. Стив лжет ему. Потянувшись руками к груди, Брок переворачивается на бок и скручивается в человеческий ком, что так сильно похож на волчий. Он пытается изо всех сил, но получается лишь прошептать: — Как же тяжело… Дышать…       А после приходят судороги. Сознание отделяется, отделяется, отделяется от тела и гаснет, но тонкой нитью связи со всем телесным сообщает ещё какое-то время: то есть боль, то есть агония и, наконец — то есть смерть.       Он умирает.       У него не находится лишнего времени, чтобы вспомнить, как они пахли Луной да Солнцем, Солнцем да Луной — когда ему улыбались.       Резкий рывок тела ощущается в мышцах, будто удар электрошокером. Брок дергается, вздрагивает крупно и тут же открывает глаза. На низком столике, стоящем перед диваном, сидит Карл. Он не спит. Он притворяется спящим, или дремлющим, или — набитым бумагой папье-маше. Брок смотрит на него, не моргая, и забывает вдохнуть. Мысль, что просыпается вместе с ним так же резко, проносится сквозь все прошедшие часы, будто слоновий табун — сквозь саванну. Стив дает ему вольную до востребования. Джеймс выпускает его из кафельной клетки. К Хелен Брок так и не заходит — отравленная аконитом ладонь жжется на протяжении всего пути домой. Вилять по улицам без камер уже не приходится. Он едет напрямик, даже не проверяя днище мотоцикла на присутствие маячка. Самый главный маячок уже приклеен скотчем к его телефону. Потому что — оказывается заключена сделка. Потому что — они опускают его.       До востребования.       Возвращение в дом не приносит облегчения. Брок думает о том, чтобы заехать в магазин по пути, но в его холодильнике ещё полно еды — но он не собирается есть, потому то не собирается блевать, когда его начнут бить. Поэтому приезжает в дом. Поднимается на второй этаж, набирает себе сомнительно теплую ванну, чтоб ни в коем случае не распаривать спину. Вся одежда снимается нормально, но водолазку он не пытается даже тронуть. За весь прошедший день она врастает в него по велению всей пролившейся крови.       Проходит целый день. Вот сколько часов он сидит в молчании кафельной клетки. Выезд из подземной парковки Птичника рассказывает ему без жалости — солнце уже село. Свое любимое солнце Брок никогда уже не увидит. Но ведь увидит Солнце? В новой встрече не будет радости. Он отлеживается в ванне, наблюдая за потолком, и только когда водолазка начинает отходить, наконец, садится. Вся вода в ванне окрашивается в цвет запеченной крови.       Она почти как те самые яблоки, только без вкуса счастья.       И с привкусом трагедии.       После ванны он переодевается в домашнее. Правда думает о форме, у него есть ещё пара-тройка запасных, чистых комплектов, но по итогу выбирает мягкие спортивные штаны и футболку. В кухне его ждёт Карл. Он сыт. На подоконнике следы сожранных им мышей. Вряд ли ему стоит рассказывать, что происходит и что будет происходить, но Брок не скрытничает. А просит о единственном — он подремлет немного, и Карл его разбудит, когда Джеймс со Стивом будут подъезжать. Или будут подлетать. Или… Диван в гостиной, прямо на первом этаже, вот какое место он выбирает для себя, чтобы не быть убитым прямо в постели, а ещё заговаривает, заговаривает, заговаривает себя.       На сон без сновидений.       Или на сон, в котором он счастлив рядом со своей парой.       Утомленное за день сознание, в попытке переварить весь ужас происходящего, подсовывает ему его же смерть. Подсовывает ему кошмарный сон. Впихивает в него, вталкивает ему прямо в глотку невидимым кулаком… Закрыв глаза так быстро, будто он ребенок, будто он боится, что подкроватный монстр сейчас увидит его бодрствующим и сожрет, Брок медленно, глубоко вдыхает. Те три шприца состава вереска, которые он вкалывает себе, помогают вычистить из легких ощущение огня, а ещё залечивают ему спину, но не спасают от ужаса. Да и плечо болит. Он просто его отлежал, вот оно и болит. Какая глупость. Потянувшись ладонью к лицу на выдохе, он чувствует край пледа и все равно бормочет:       — Черт…       Все дерьмово. Скоро к нему на дом приедет его смерть. Будут они увозить его куда-то или расправятся прямо здесь, значения уже не имеет. Брок отказывается жрать, чтобы не сблевать и не чувствовать себя ещё более униженным, но, впрочем — чем слабее он будет, тем меньше вероятность, что он станет отбиваться. Реальность ведь не работает так, как сон? Даже если временами кажется, что они похожи, детали отличаются. Малые. Или большие. Ему нельзя отбиваться — потому что сделка уже закрыта.       Его стая будет жива.       Стив и Джеймс выгладят себе эго и местью, и возмездием, и кровопролитием.       Брок просто хочет увидеть во сне всю полноту той любви и того ощущения дома, из которого никогда не хотел уходить. Брок просто хочет увидеть то, по чему скучает. Но видит — собственную смерть. Потерев лицо ладонью, он вдыхает вновь, он выдыхает, и все по новой. Карл и правда притворяется, потому что, стоит Броку убрать руку прочь, как он видит его взгляд. И он говорит:       — Спасибо, что укрыл, черноклювик.       А после тянется. Протягивает руку, даже не пытаясь улыбнуться, мягко поглаживает пальцами по перьям на макушке. Карл и правда похож на воронью статуэтку, когда сидит так — опустив голову на грудь и спрятав лапы под перьями. Но он настоящий. Он пощелкивает клювом, покачивает головой под ласковым прикосновением. Время на невидимых часах не ощущается. Возможно, уже давно за полночь. Возможно, Брок отрубился на полчаса.       Он бы остался полежать так ещё, но плечо и правда ноет. Покупка этого дивана была ошибкой — он очень подходит интерьеру. Он же совершенно не подходит для жизни. Что-то напоминает, не так ли? Это есть котокафе. Это есть английский паб. Брок отказывается думать и со вздохом садится. Трет лицо вновь, уже обеими ладонями. Пережитый во сне ужас остается осадком где-то поверх костей. Это похоже на ртутное напыление.       Красиво пиздец. И губит — насмерть.       А Карл и правда старается. Стаскивает плед с подлокотника, кое-как расправляет… Брок на самом деле не знает, как он справляется с тем, чтобы укрыть его настолько ровно, но от этой заботы, будто бы непосильной для малой птицы, становится ком в горле. Она приятна и важна. Она причиняет боль, как только начинается этот дурной процесс сравнения. Ах, если бы, если бы, если бы — мечтать бесполезно, потому что этого не будет. Брок не мечтал и раньше. Брок отказывается начинать сейчас так же, как отказывается есть какое-то время назад.       Качнув головой, он откидывает плед в сторону, стаскивает ноги с дивана и поднимается. Потянуться удается без боли. Спина уже зажила. На сердце болит — вне зависимости от любых движений. Страх неизвестности перемешивается изнутри со страхом боли и безжалостного унижения. Ему нужно будет пережить, пережить, пережить, но правда в том, что он не переживет, и значит ему нужно будет просто вытерпеть. Отказываясь смотреть на Карла вновь, Брок говорит:       — Тебе лучше лететь к себе, — и уходит в кухню. За пределами дома в радиусе нескольких миль стоит ночная тишина. Он бы посмотрел на часы, но ему не интересно. Если кошмарный сон длился пятнадцать минут это жестоко. Ели его протяженность равнялась двум часам — это жестоко тоже. Умрет ли он в реальности так же, как в этом сне? Карл остается за его спиной и каркает. Он говорит — что Брок дурень. Он говорит — что никуда не полетит. И Брок отвечает ему: — Как знаешь.       Суть сделки Карлу уже известна. Так или иначе, но он является ее частью тоже. Стив говорит — любая попытка нападения будет означать войну. Брок принадлежит ему и Брок беззащитен. Брок пойман, отловлен и загнан на самую глубину волчьей ямы… Как насчет кофе? Это не так уж плохо. Уже, конечно, достаточно поздно, но турка выглядит приветливо и газ на плите включается с легкостью. Карл молчит. Он так и остается там, на низком столике в гостиной, а ещё вновь притворяется спящим. Поговорить бы с ним, но говорить оказывается не о чем — все мысли только о смерти и о том, что будет перед ней.       Брок варит себе кофе. То и дело поглядывает в кухонное окно, выходящее в сторону Вашингтона. А ещё закуривает. И замечает слишком быстро — рука дрожит. Вау. Нет, серьезно, это же просто вау. Ему никогда не было настолько страшно, потому что никогда вероятность смерти не была стопроцентной.       У него всегда оставался шанс. И он выгрызал его вопреки всему да ради жизни.       Сейчас в его телефоне лежит навечно погребенное, последнее сообщение от Джека. Брок проверяет телефон попусту, где-то между поставленной на огонь туркой и первой зажженной сигаретой. Рука начинает дрожат после этого или ещё до? Он не знает. Он просто видит сообщение и удаляет его. Отвечать не имеет смысла. Джек пишет — что отдал им письмо. Но ещё ведь рано, ещё совсем не время, и они так совершенно не договаривались… Уже поздно. Солнце садится за горизонт до того даже, как он выезжает из Птичника или выходит из кафельной клетки. Своё любимое солнце Брок никогда уже не увидит. И сообщение от Джека удаляет, отвечая вслух шепотом, шепотом, шепотом:       — Дурак ты, Джек. У ненависти нет сострадания. Она слепа.       Быть может, Джек просто считает, что все это — одна большая, грустная сказка для взрослых? Это глупость. Сказки вообще очень страшный концепт литературного творчества. Теперь его, Брока, жизнь завещана Капитану Америка и его верному Солдату. Они придут за ней. Но пока что явно не торопятся. Брок закуривает, варит себе кофе, а после, налив его в кружку, выходит на крыльцо. Карл остается в доме. Прямо там, за распахнутой настежь дверью. Возможно, он не хочет смотреть на луну? В давно наступившей ночи она, взгромоздившаяся на небосвод, оказывается очень яркой. Ей для пары точно не хватает солнца, но Брок негромко воет все равно. Этот вой, человеческим горлом, выходит паршивым. И он смеётся, да-да, смеётся прямо над собой, только смех оказывается прогорклым. Запить его кофе — и вот все чуть лучше, чем было секунду назад.       Горячий, горький кофе. Он жив и здоров, дышит полной грудью. Он в полном порядке.       Джек — отдает им письмо из чисто человеческой надежды на сказку. Теперь Броку грозит дополнительный бонус унижения. Не просто волчьего или человеческого, нет-нет, это будет унижение влюбленного глупца, потому что как же не посмеяться над ним, идиотом? Джеймс будет хохотать, улюлюкать и, вероятно, спросит что-то на подобии: любит ли Брок их достаточно сильно, чтобы отгрызть себе лапу у них на глазах? Джеймсу вообще очень нравятся хорошие шутки. И Стиву — тоже.       Как много времени проходит? Это тягостное ожидание оказывается долгим, но, скорее всего, реальность просто лжет ему без стыда. Он пьет кофе. Он допивает кофе и отставляет кружку на ступеньку рядом с собой. Луна молчит. Только смотрит на него, смотрит прямо ему в ответ — и молчит. А после, минуты спустя, часы спустя, миллиарды лет ожидания смерти спустя, со стороны города слышится шут мотора. Это G-Wagen Джеймса. Он ещё далеко, им ещё минут семь ехать, но Брок лишь вздыхает. Бормочет истину, честную и правдивую:       — Вот и всё.       Затянувшись сигаретой в последний раз, — с каким-то жутким голодом до уже проданой жизни, — он подхватывает кружку за ручку и поднимается с крыльца. В сторону Вашингтона не смотрит. Отказывается ждать их перед дверью. И просто возвращается в дом. Карл молчит. Даже не говорит, что все это глупо… Ну, самое последнее, что он может сделать, верно? Брок тушит бычок в раковине и выкидывает в мусорку. Брок вымывает кружку.       Не прячет следы, лишь делает все, чтобы оставить пространство после себя хоть сколько-нибудь чистым. Ему остается меньше семи минут до прихода смерти. Ему остаются века мучений до самой смерти.       Но?       Да, это не так уж глупо. Дом, который он построил, будет чист. Стая, которую он создал, будет жива.       Но его волчья пара, которую он полюбил, его убьет.       Вот и всё.