До Луны и до Солнца

~~~

за восемь дней до

      — Прогуляемся?       Уже, конечно, поздновато. Посреди неба висит полная луна. Шеридан молча спит или тревожно дремлет, укрытый пленкой притворства о крепком сне. СТРАЙК уезжает на патруль ещё пару часов назад, но отойти от окна у Стива получается разве что за полчаса до того, как он говорит, предлагает и на самом деле просит — никому ведь не повредит прогулка, верно? У затылочной кости его черепа ощущается напряженная, зудящая тошнота. Она не физическая, никогда не физическая, и вместе с тем настолько частая, что ему давно уже стоит сходить к Хелен на осмотр. Она, конечно, и так их проводит два раза в год. И результаты, конечно, всегда просто прелестные, просто идеальные, но вдруг он умирает?       Нет-нет, серьезно — вдруг он, наконец, умирает?       Баки сразу не реагирует. Слишком увлеченный тем, чтобы покормить коз, убрать лошадиное дерьмо или достроить очередной сарай, он неосознанно почесывает плечо и немного ерзает на диване. Плечо у него, конечно, не чешется, потому что оно металлическое. Из раза в раз Стив притворяется, будто бы Баки не пытается почесывать его временами так, словно оно живое. Это притворство играет важную роль. Как, впрочем, и любое другое.       Он притворяется, что не замечает, как медленно и заторможенно Баки привыкает к отсутствию живой руки.       Баки притворяется, что у них не будет проблем, если они выйдут на улицы этой ночью.       Мудак притворяется — что верен им.       Оторвав взгляд от экрана телефона и излюбленного симулятора фермы, Баки покачивает головой, разминая шею. После — поводит плечами. Он забирается на диван с ногами, ещё когда им только показывают этот кабинет. Вообще-то кабинетов им, но именно Стиву, показывают несколько — он отвергает каждый до момента, пока не находится тот, чьи окна выходя на дорогу выезда с парковки здания. Здесь не так уж плохо, конечно. Размеры помещения не получает сравнить с тем кабинетом, который у него есть в Птичнике, но здесь есть письменный стол, личный кулер с подогревом воды, стоящий у стены, а ещё диван для Баки. Самым важным, конечно, оказывается окно, но знать об этом кому-либо не обязательно. Подняв к нему глаза, Баки говорит:       — Опять тошно? — его интонация, конечно, содержит вопрос, но много больше звучит утвердительно. Они пересекаются взглядами, Стив пожимает плечами. До того, как он отвечает, Баки прощается с симулятором фермы и блокирует телефон. Прощайте козы, прощайте лошади, утки, цыплята и два осла. Баки зовёт их не так, естественно. Он зовёт их — осликами. Стив просто говорит:       — Очень.       И Баки кивает. Распутав сплетенные ноги, он ныряет в расшнурованные берцы и между делом потягивается. С момента, как СТРАЙК уезжает на патруль, Стив смотрит, и смотрит, и смотрит в окно, пытаясь высмотреть то ли их возвращение, то ли невидимые следы отъезда. Баки — просто забирается на диван с ногами и склоняется над своей маленькой, пиксельной фермой. Сегодня он играет молча. Не рассказывает о законченном ремонте в пятом по счету гостевом домике, не уведомляет о новом выводке цыплят или о какой-то очередной награде… Прямо сейчас — говорит:       — Не самая подходящая ночь, Стив, — и все равно тянется к берцам, чтобы зашнуровать их вновь. Сейчас ведь все равно придется расшнуровывать, да? Им нужно переодеться в гражданское, им нельзя выходит на улицы в форме, но — Баки явно забывает подумать об этом. На пару мгновений опустив взгляд к пустым отчетным листам, лежащим на столе, Стив просто качает головой. Ни единая ночь больше никогда не будет подходящей. Для прогулки или же просто для них обоих? Первое, что он делает, по приезде в филиал — требует себе кабинет и ужин. Ни первое, ни второе не оказывается проблемой, пускай на выбор кабинета и приходится потратить достаточно времени. Пока Баки ест, пока Баки привычно тонет в симуляторе фермы, замерший рядом с подоконником Стив смотрит в окно. Он видит, как СТРАЙК уезжает прочь. Но так и не видит, как они возвращаются. Это и понятно, патруль всегда отнимает достаточно времени. По крайней мере мудаку хватает мозгов не брать Лукаса с собой — судя по данным маячка, встроенного в корпус машины, СТРАЙК завозит его домой первым делом. Уже распрямившись, Баки добавляет: — Хотя… Улицы все равно пустые. Погнали.       Он поднимается на ноги. Он перетаптывается на месте, проверяя, крепко ли зашнуровал берцы, а после замирает. Стив успевает поднять глаза от стола, чтобы увидеть, как он тяжко вздыхает, с раздражением поджимает губы и вновь усаживается назад. Очевидно, вспоминает, что перед выходом нужно будет переодеться. Мысль о том, что о своих козах, утках и осликах он помнит много лучше, почему-то не ощущается хоть немного забавной.       Да и козы, вообще-то, совсем не козы. Баки зовёт их козочками.       И говорит правду. Сейчас она такая же, какой зачастую бывает и в другие дни — перед глазами словно двоится противоборство фактов. На улице и правда царит не самая лучшая ночь. На улице же и правда никого нет. Кроме волков, верно? Миссия, на которую они летят буквально экстренно, оказывается пустышкой, даже при условии наличия важного «но». Какие-то контрабандисты-наемники ловят какого-то пацана и собираются его кому-то там продать… Миссия-пустышка является миссией-разочарованием. Она вызывает мыслительную тошноту одним присутствием мудака. Из-за его присутствия немного подбешивает когда-то столь привычный и родной СТРАЙК. А ещё на всей территории какой-то школы не оказывается ни одного волка. По возвращении в Птичник в завтрашнем дне Фьюри опять будет напряженно комкать губы посреди личной встречи и дважды тяжело вздохнет. После — скажет, что это не последний шанс и бла-бла-бла.       Стива больше беспокоит Птичник. Вообще-то, он несет имя Трискелиона. Но с приходом мудака в его жизнь все меняется и становится таким, паршивым. Птичником Трискелион называет именно мудак.       Как Стив позволяет себе перенять от него это? Наблюдая за тем, как Баки вновь принимается расшнуровывать берцы, он опускает взгляд к столу, на краю которого так и стоит пластиковая коробка доставки. Это ужин. Верхняя, прозрачная крышка давно покрылась конденсатом. Вся еда, вероятно, уже мокрая и еле теплая. Такая же отвратительная — как и все происходящее.       Впрочем, большой проблемы это не приносит. Есть все равно не хочется. Качнув головой, Стив вздыхает, со скрипом колесиков отъезжает на кресле от стола и поднимается на ноги. Стащив обувь, Баки уже тянется к брюкам, чтобы раздеться. Присоединиться к нему оказывается то ли единственным, то ли просто самым — правильным. Никаких других вариаций происходящего реальность не предоставляет. Потому что есть не хочется, потому что мыслительная тошнота становится повсеместной с того самого момента, когда…       — Брок Рамлоу дома? Скажи ему, что Джо привела его сына.       У нее омерзительный голос. Он звучит, будто лязг заржавевших цепей, будто влажное, перемешиваемое чьими-то руками дерьмо, будто смерть, будто отчаяние, будто — правда. С момента, как она оказывается на пороге дома, — его гребанного дома, — Стив не чувствует ничего, кроме тошноты и ненависти. Он не помнит, чтобы за все годы собственной жизни ненавидел хотя бы одну женщину так, как ненавидит ее. Он на самом деле вообще не из этих, ладно? У него хорошее, корректное воспитание, он умеет быть вежливым и обходительным, а ещё он достаточно умен, чтобы и правда не быть одним из этих — потому что ненависть к женщинам это глупость.       Но с Джо иначе не получается.       Само ее имя ощущается омерзительным. Ее голос уродлив. Ее существование и вовсе — недопустимо. Ведь это так легко, да? Просто возненавидеть ее, просто пожелать ей страдания, болезни и даже смерти, просто запомнить ее лицо навсегда и до момента возмездия, до того самого дня, когда будет порождено отомщение, а ещё… Думать об этом так сразу не получается. Он истрачивает первые несколько дней и несколько же долгих, утренних пробежек на то, чтобы уменьшить интенсивность боли, раз справиться с ней нет никакой возможности. Его пробуждение теперь начинается на два часа раньше. В сумрачной тьме он выбирается из постели, целует спящего Баки в лоб, одевается и сбегает прочь из квартиры, в которой не остается ни единого следа мудака. Это помогает разве что наполовину, потому что они все ещё работают вместе, но, впрочем, потому что этот гребанный ублюдок, этот конченный мудак — все ещё жив. Поэтому подумать так сразу не получается, после же, несколько дней спустя, приходит мысль — не о том, что ненависть к женщинам глупа и была глупа всегда.       Лишь о том, что это ощущение ненависти к Джо — лишь притворство.       Чем больше Стив думает о том, как ненавидит ее, тем меньше становится вероятность того, что при новой встрече он свернет Броку шею. Баки говорит, что в подобной ситуации ненависть может быть даже оправдана, но, когда звучат эти слова, он смотрит прямо на Стива. В его глазах отсутствует вопрос о том, что случится, если перестать ненавидеть Джо в мыслях. Там есть лишь вопрос, а ещё желание, рвение и устремление — паскудник должен быть мертв. И при этом он нужен им живым.       Пять лет ведь проходит? Брок не считает их уж точно. Потому что список у него не на года, а на постельные победы.       Переодевают они быстро. Сумка со сменной одеждой уже валяется на диване, но каким-то образом Баки успевает навести в ней кавардак ещё до того, как Стив подходит. Там идти-то шага четыре от стола, этот кабинет не такой уже большой, совсем не такой, как в Птичнике, но… В Трискелионе. Это гребанное здание имеет нормальное название. Так вот. Кабинет, который ему предоставляют, или же кабинет, который он выбирает, раза в два меньше, чем его же кабинет в Трискелионе, но для Баки это не имеет значения. Ему нравится диван, его пиксельная ферма со всеми уменьшительно-ласкательными зверями, а ещё ему нравится наводить беспорядок. Последнее, конечно, не зависит ни от наличия вокруг кабинета, ни от века, которым всё датируется.       Стив привыкает не заострять на этом внимание, потому что ему — нравится сам Баки. И это ещё очень мягко сказано.       Все-таки переодеваются они быстро. Стив цепляет кепку, попутно отрицательно качая головой в ответ на попытку Баки попрятать все свои ножи где угодно в одежде. Идея идти без оружия ему явно не нравится — Стив косится многозначительно на его металлическую руку. Этих переглядываний хватает вместо любого обсуждения. Выпуская их из здания, агенты охраны тоже отмалчиваются. Либо им нет дела до того, куда уходит Капитан Америка, либо же — что много вероятнее, — они отлично помнят свое место.       Не им здесь задавать вопросы. Не им в присутствии Стива отдавать приказы или выставлять запреты.       Об этом ведь знает весь мир, да? Мудак, чье имя Стив отказывается называть даже мысленно, чтобы не чувствовать, не чувствовать, не чувствовать, как грудина спазмируется болью, да-да, тот самый судак, тот самый ублюдок — в свое время он привлекает взгляд Стива именно этим. Каким бы смирным он ни был перед лицом Фьюри или Пирса, при ближайшем рассмотрении и в полевой работе он — один из бешеных.       Конечно, он слушается. Но ни единожды не передает приказы Стива теми же словами, какими они произносятся.       Это вряд ли так уж много значит. Впрочем, сейчас ничто уже не имеет значения. Пять лет, пять гребанных лет, проходят впустую, будто выстрел в молоко, и оставляют после себя лишь тошнотворность мыслей да разочарование… Оно болезненное. Именно оно просто охренительно болезненное и слишком тяжелое, потому что Стив замечает несостыковки — потому что Стив верит ему на слово. Где-то на втором году отношений или ровно два года от их начала спустя, да-да, где-то там он спрашивает Брока, но лишь потому что дни выдаются говняные, опять появляются какие-то задержки, какие-то сложности, какие-то — вещи.       Стив знает, что их удушающее присутствие может делать его одним из тех людей, которые начинают цепляться к близким попусту. Стив знает, что он от святости примерно так же далеко, как Плутон — от Земли. Но? А здесь его не будет. Здесь нет противоречия, противопоставления, как, в общем-то, нет уже и союза. Он спрашивает у мудака однажды, изменяет ли тот им с Баки, и мудак говорит, не дрожа сердцем — нет.       Три года спустя выясняется, что он лжет.       Временами в последние дни Стив ловит на себе снова и снова тот самый взгляд Баки, который буквально проклинает его доверчивость, его чертову, сраную доверчивость, но правда в том, что этот взгляд ему видится. Ещё посреди первой ночи, оставшись в квартире вдвоем, мучимый бессонницей Стив произносит в пустоту мрака спальни:       — Ты винишь меня?       За то, что недоглядел. За то, что поверил или вглядывался недостаточно тщательно. Брок ведь был агентом, был наемником, был волчьей смертью и при всем этом точно был лжецом, а ещё… В топку его имя. В топку его существование. Все, что присуще ему, все, из чего он состоит, и все, что ему дорого — просто мудак. Вот так, обезличено и грубо, намного лучше, потому что это заслужено и потому что это самое малое из всего заслуженного.       Когда Стив произносит свой вопрос шепотом, он на самом деле не хочет слышать ответ. Баки спит, ровно дышит, и нить его пульса отдает мерным, умиротворенным биением. Стив произносит свой вопрос лишь для того, чтобы освободится от него. По итогу же выходит, что они делят ту бессонницу надвое. Медленно, глубоко вдохнув, Баки переворачивается с живота на бок, тянется к нему руками и говорит:       — Нет. Я тебя не виню. Я собираюсь вывернуть его наизнанку.       Нежеланный ответ оказывается честным и именно тем, который необходим. Он приносит облегчение. Не разрыдаться не получается все равно, потому что Стив держится всю ночь до этого, Стив держится весь проходящий день, а ещё верит, а ещё — по-настоящему молится.       На то, что мудак съедет вне их с Баки присутствия в квартире.       Но этого не случается. Его приходится выгонять прочь и силком, и пинком.       Стив держится. Ему просто — не положено. А когда Баки отвечает ему и подползает ближе, сдержаться уже просто не получается. Весь мир обращается липким и унизительным на сутки, на несколько будущих дней, на всю будущую жизнь. Брок живет с ними, Брок спит с ними, Брок признается им в любви, но, впрочем, ещё в самом начале, когда они обсуждают любые возможности, Брок говорит — у него нет привычки трахаться на стороне, он старых взглядов. Верность, преданность и все прочие бла-бла-бла. Уже здесь, да-да, именно здесь — его имя ощущается обязательным, потому что он виноват, потому что он все разрушил, потому что он лгал, потому что он изменял, потому что — гребанное мудак уж слишком обезличивающее.       Мудаком ведь может быть кто угодно? Когда Стив думает о боли, о мыслительной тошноте и омерзении, он думает о мудаке.       Но думая о фактах, в его сознании звучит имя, потому что существует лишь один виновник. Его зовут Брок. Он становится Стиву семьей и ему Стив доверяет Баки.       Брок предает все это и немногим больше.       Шеридан молчит. Ничем не пахнет, ничем не дышит и просто молчит. Сразу от входа в филиал ЩИТа они сворачивают в первую сторону, что попадается на глаза. Им не интересны достопримечательности. Им не нужны самые вкусные забегаловки и рассвета они дожидаться не станут. Стива просто тошнит — и они выходят проветриться. А разговор не складывается. Без него, впрочем, как будто бы лучше. Баки молчит, Стив смотрит куда угодно, только бы не на него. Конечно, Баки его не винит, но временами Стиву все равно мерещится в его взглядах это — именно Стив недоглядел. Именно он зря поверил мудаку. Именно он и никто больше… Это не правда на самом деле. Виноват только Брок. Их доверие ему — было таким же дорогостоящим подарком, как и его доверие к ним. Они были в равных условиях. Они были в равных положениях. Только Брок решил, что ничто не имеет значимость против возможности пару-тройку десятков раз присунуть свой член, куда ему захочется.       Вины на Стиве нет. На Баки, впрочем, тоже. Проходит меньше недели — теперь их жизнь выглядит так. У них не складываются разговоры или же среди ночи они начинают говорить, говорить, говорить без умолку. Они не смотрят друг другу в глаза или же смотрят слишком пристально, буквально переговариваясь. Пожалуй, одной их страшных вещей, которые действительно Стива заботят в самом начале, больше пяти лет назад, является сохранность того, что есть у них с Баки.       До любой попытки соприкосновения с Броком, они с Баки обсуждают это не единожды.       Все выходит так же, как и обсуждалось — они не разламываются. Но и тяжесть от произошедшего никуда не исчезает.       Работе на это, конечно, оказывается плевать. Броку, впрочем — тоже. Он признается в измене на следующее же утро после того, как сваливает в неизвестном направлении из их квартиры. Стив действительно хочет, чтобы он съехал. Стив действительно верит, что Брок хотя бы попросить пару дней на то, чтобы найти съемное жилье. Но — он не просит. Оно, это съемное жилье, ему не нужно. У него есть квартира для секса с другими людьми, у него есть квартира просто или же он переезжает к Джо. Никого из СТРАЙКа, как вариант для передержки, Стив просто не рассматривает. Брок переезжает к кому угодно. Вычислить геолокацию так и не удается. Зато звучит признание. На следующее же утро. Баки просто уходит за кофе, а возвращается разъяренным настолько, что почти готов разрыдаться от гнева. Он запирается в ванной, смежной с кабинетом Стива. После — Стив ещё полтора часа сидит привалившись к двери спиной, чтобы не выпустить его.       Потому что Баки просит не выпускать его.       Но работе ведь плевать? У этого гнева нет обратной передачи так же, как у этой боли или же этого унижения. Мудак выглядит одним из тех редких людей, которым плевать на статус и которые не стремятся поставить эту чудную мысленную галочку — они везунчики. У них есть привилегии. Они просто охренительно классные, потому что трахали аж Капитана Америка! Да-да, мудак выглядит не одним из этих людей, но именно им оказывается. Весь окружающий мир теперь выглядит тоже — омерзительным и липким. Стив до сих пор не снимает с себя кожу, лишь потому что его жизнь завещана Джеймсу Бьюкенену Барнсу.       Он поклялся ему — жить.       Шеридан молчит. На темных улицах нет людей, нет душ, нет машин. Негласный и обязательный комендантский час в полнолуние разводит всех по домам, и все расходятся. Они оба с мудаком — расходятся тоже. А Стив ведь и правда ждёт, нет, серьезно, Стив влюбляется в него, Стив успевает его полюбить, и потому он действительно ждёт, что будут объяснения. На самом деле он просто оценивает Брока много выше, чем то поганое, мудацкое месиво, которым тот является на самом деле. Трусливый. Жадный до побед за чужой счет. И лживый… Несколько дней назад Баки, засевший на диване в его кабинете и увлеченно кормящий своих пиксельных осликов, говорит между делом:       — Я не буду его убивать. Я просто отрежу ему член.       И Стив отвечает, не поднимая глаз от бумаг на столе:       — Хорошо, Бакс.       Это будет честно. За всё принесенное унижение — как минимум. Увольнение, снятие полномочий, регалий и статусов, отмена любых социальных и материальных привилегий, а еще запрет на службу в будущем. Вся столь многогранная жизнь мудака — они сравняют ее с землей, потому что это будет честно. За каждый совместный ужин или же за каждую миссию из тех, где он прикрывает их? Доверие является абсолютным — и оказывается односторонним. Такое, вероятно, и можно простить, но Стив не умеет и учиться не собирается.       Конечно, они не станут его убивать. Ему просто придется ответить. И после — собирать весь свой жалкий мирок по кускам.       А Шеридан — молчит. Этот город здесь не при делах, конечно. Но молчание пахнет осенней свежестью, немного морозно покусывает за кончик носа. Они выходят прогуляться, и их молчание разливается по улицам, смешиваясь с молчанием Шеридана. Стив старается дышать и не думать. Ему хочется просто вернуться домой, просто улететь назад сейчас, вот, прямо сейчас взять, сесть в джет и улететь назад в Вашингтон, но в том Вашингтоне, где существует дом, теперь недостаёт единицы человеческого существа. Мудак отказывается съезжать вне их глаз — мудак съезжает насильно. И крайне жаль, что почти не насильственно. Стиву хочется верить и на самом деле, да-да, на самом деле он верит, что у мудака до сих пор болит плечо от удара металлической рукой Баки. Это, конечно, очень жестоко и кощунственно, он ведь обычный человек и человеческое тело очень слабое, но боги мертвы уже слишком давно, чтобы они еще могли кого-либо наказать за подобную маргинальную веру.       Те боги, в которых Стив верит через раз и пару минут в месяц, умирают прямо у него на глазах ещё в прошлом веке. Потому что начинается война. Потому что Баки уходит — воевать.       В таких обстоятельствах верить в существование богов просто невозможно.       Если они и правда всемогущи, при том, что допускают войну, им лучше быть мертвыми. В противном случае — уродливее их нет ничего.       А склад его, Стива, сознания чрезвычайно прост. Ему хочется верить в лучшее. Ему хочется верить во что-то хорошее. Посчитать богов мертвыми — это человеческое милосердие. За прошедшие десятилетия оно, конечно, мельчает. Взять хотя бы прошедшую часть ночи? Миссия-пустышка. Нелепая, раздражающая и бесполезная. Под утро агенты, сторожащие пустое здание школы, заполненное трупами, встретят покупателей и заберут их в ЩИТ. Разбираться с этим Стив уже не будет. Отнюдь не его дело — сидеть на допросах или выносить приговор. Даже при этом прошедший вылет ощущается тошнотным. Из года в год, из года в год, из года в год — все, что им достается, это мертвые, безумные волчьи полудурки, которых они отстреливают. В какой-то момент, давно ещё, Фьюри говорит ему, что наличие трупов такого вида волков можно счесть за низкий показатель работоспособности Капитана Америка. И тогда Стив спрашивает, глядя ему прямо в глаза:       — Вы хотите, чтобы я сложил свою жизнь ради того, чтобы вы заполучили отродье, которое сами же после убьете за неподчинение?       Фьюри тогда отмалчивается. И сам ведь знает, что с этими волками бессмысленно вести диалог, им бесполезно угрожать, а ещё их человеческий облик давно потерян. С их помощью иных волков найти не получится, потому что они, обезумевшие, ничего о других волках не знают, а еще потому что давно уже не умеют говорить на человеческом языке. Будучи в здравом уме или даже бредя, никто и никогда не обменяет живого Капитана Америка на подобную шваль.       Стив является Капитаном Америка. Стив знает, какое число написано на невидимой бирке ценника, что висит у него на шее.       — По каналу связи передают, что городские камеры засекли волка в соседнем районе. Нам лучше зайти куда-нибудь, — вот что Баки говорит через три минуты после того, как у него во внутреннем кармане бомбера вибрирует телефон. Он проверяет его. Он вздыхает. Там ведь какие-то важные уведомления, верно? Либо дело в пиксельной ферме, либо в угрозе для жизни. Стив не косится на засветившийся экран, вместо этого высматривая круглый диск луны в подворотне, мимо которой они проходят. Сегодня она, полная луна, выглядит отчего-то особенно яркой. И висит так низко, словно можно дотянуться рукой… Это, конечно, не правда. До луны слишком далеко, чтобы ее можно было тронуть. Да и мимо подворотни они проходят быстро. А Баки вздыхает так, будто у него опять проголодались ослики, будто по территории пиксельной фермы разбежались цыплята, будто — нет, в этот раз дело в волках.       Об этом Баки рассказывает только минуты через три. По прямой улице, простирающейся далеко вперёд, чуть ли не до самого горизонта, они успевают почти дойти до следующей подворотни. Стив смотрит перед собой, Стив косится на Баки, Стив и хочет отмолчаться, но его молчание значит слишком много в тех реалиях, где его жизнь — завещана. Каким бы вальяжным Баки ни выглядел в обычной жизни, когда вопрос касается Стива, или безопасности Стива, или переживаний Стива, он может быть чрезвычайно пристальным. И он всматривается. И он следит временами настолько дотошно и незаметно, что это может с легкостью пугать… Три года назад, на следующий же день после того, как Стив задаёт Броку вопрос об изменах, Баки подлавливает его прямо в его кабинете. Это всегда оказывается очень легко заметить, — те моменты, когда в нем появляется охотничья хищность, — и Стив замечает: как Баки проходит в его кабинет, как закрывает за собой дверь и подбирается к его столу, а после упирается в него ладонями.       Он нависает без предупреждения и без возможности к отступлению.       Он говорит только одно:       — Если ты будешь давить на него, он сломается. В следующий раз, когда решишь сбросить на него претензию такого веса, сначала обсуди со мной.       Стив так и не поднимает к нему глаза. Ему не приходится признаваться о том, что на него вообще-то свалилась куча вещей. Ему не приходится говорить ничего о том, что временам бесконечные командировки Брока утомляют и что в их выходные Стив скучает по его присутствию рядом. Голову же поднять от стола у него так и не получается. Это и правда бывает пугающим иногда — то, насколько Баки знает его, и то, настолько пристально смотрит за ним.       Что уж говорить о любом неуместном молчании?       Стив говорит:       — Мы не настолько удачливые, чтобы напороться на волка, Бакс.       Стоит ли произносить правду о том, насколько это сложно… Его жизнь — завещана Баки. Это спасает от смерти много лучше любых других переменных, но в присутствии тошноты, этой длинной мыслительной тошноты, Стив все равно временами думает: вдруг он, наконец, умирает? Хелен Чо, штатный врач Трискелиона, проводит обследования два раза в год. Их с Баки обследует тоже, потому что она чрезвычайно проста и как специалистка, и как женщина — ей откровенно плевать, что они суперсолдаты. Лишь их здоровье, вот до чего ей есть истинное дело. Поэтому она обследует их так же, как и всех остальных, поэтому берет у них на анализы кровь и делает все остальные магически-медицинские бла-бла-бла. Стив не отмечает, насколько за прошедшую почти сотню лет изменилась медицина, даже мысленно, потому что это является очевидным фактом. Отмечать ничего не приходится. Признаваться в том, что половина работы Хелен выглядит для него магией, он просто отказывается. Так вот, обследования — он в полном порядке. Он здоров. Он полон сил. Его организм в идеальном состоянии для такого долгожителя, как он.       Просто его тошнит. Хелен об этом Стив так и не рассказывает. Его мысленная тошнота, незнакомая, неизвестная ему, звучит подобно этому веку. И вот она, вся сложность — его, Стива, жизнь завещана Баки. И тот лимб, в котором он, Стив, заперт не так уж плох, но отнюдь не мешает ему стремиться, стремиться, стремиться… Хотя бы в мыслях, верно? Фраза о том, что они не такие уж удачливые для встречи с волками в полнолуние, это очевидное попустительство. На одном его краю безопасность Баки, за которой необходимо следит, а на другом — неутомимая жажда, наконец, упиться смертью до смерти.       Она чем-то похожа на жажду бредущего по пустыне.       Каким бы очевидно призрачным ни был новый оазис, иссохший путник будет бежать к нему из последних сил, только бы сделать хотя бы один глоток.       Баки ему в ответ просто хмыкает. Не говорит очевидных вещей об опасности. Почти незаметно оглядывает противоположную сторону улицы, а после кивает в сторону той подворотни, к которой они приближаются. Он свое дело знает и его дело такое же простое, как у Стива — там, где один из них не справляется, они справятся вместе. Поэтому Баки кивает в сторону подворотни, а ещё отмалчивается. О тех вещах, которые из грудины не вытравить ни богатством, ни любовью, ни статусом, он знает слишком многое.       Подворотня оказывается такой же удивительно красивой, как и все прошлые, мимо которых они идут. В широком проеме меж двух домов висит округлый, идеально завершенный диск луны. Этой ночью она отчего-то ощущается такой яркой, что выжигает собственным, свежим и прохладным светом весь помойный смрад да шорохи крыс в мусорных баках. На них смотреть не хочется, на них смотреть не приходится, на них — Стив не обращает ни единого внимания.       Его интересует лишь луна.       И, когда из темных углов с обеих сторон подворотни высыпают пятеро, она говорит ему, отчего-то голосом Баки:       — О да, мы хуже…       Его смысл в том, что они хуже любых удачливых. Его смысл в том, что они напарываются на проблемы. Застопорившись на месте мгновенно, Баки вскидывает руку в сторону, опускает ее Стиву на грудь. В этом, в общем-то, нет необходимости, потому что Стив и так уже останавливается, но дело Баки — защита.       Так было в прошлом веке. Так есть сейчас. И так будет всегда.       Полуночный разговор о том, что Брок предал не только Стива, но и его, оказывается чрезвычайно сложным. Он бы и не случился, пожалуй, да-да, его заводить вряд ли имело смысл в текстурах этой ситуации, но пару дней назад Стив подумал — это важно. Они должны справиться вместе. Они должны пройти сквозь это, они должны оставить это позади в какой-то момент… Если Баки и дальше будет мыслить и говорить так, будто Брок предал лишь Стива, будто Баки зол на него лишь за Стива — ни о каком вместе речи не будет.       Стив уйдет вперед. Баки останется позади среди притворства о том, что по нему не ударило.       Об этом ведь думать прямо сейчас намного легче, чем о тех пятерых, которые преграждают им путь? Один из них, с самым весомым гонором, говорит:       — Это платная дорога, пацанье. Придется раскошелиться, чтобы пройти.       Но правда в том, что о них думать не имеет смысла. Они полягут здесь все. Никаких других вариантов для них не существует. Шутки ли, вставать на пути у Капитана Америка? Это лишь глупости. Перед лицом подобного никто обычно не выживает. Поэтому Стив и не думает о них, Стив думает лишь о Баки, лишь о себе, а ещё о Броке… Вообще-то, он — мудак. А к разговору, который случается пару ночей назад, Баки оказывается вовсе не готов. Не то чтобы они ругаются, но Баки действительно повышает голос в какой-то момент. Он не кричит. Он звучит так, будто хочет перебить собственной громкостью слова Стива о том, что они оба пострадали и Баки не стоит опекать именно его так сильно.       Баки стоит — подумать и о себе тоже.       Итогом разговора становится его сиплое дыхание и слезы. Он доверил Броку так много, вот как Баки говорит. Он влюбился в него, он рассчитывал на него, он не хотел гнать его прочь, вот как он говорит. Сейчас же бормочет негромко и со значительной надеждой:       — Ну, мы, в общем-то, можем и не проходить, верно? — нет, не могут. Они свернули сюда, они выбрали этот путь и значит они по нему пройдут. В прошлом веке Стив не бегал от шпаны, сидевшей в подворотнях, и в этом не будет тоже. Да к тому же, когда в следующий раз ему выдастся возможность насладиться уличной дракой? Много больше хочется — врезать Броку. Много больше хочется цепануться с ним, набить ему лицо, а после повалить на землю и пинать тяжелым носком сапога, пока не хрустнет хотя бы одно ребро. Сердце ему разбить, конечно, не получится, но Стиву нравится лгать себе, что ему хватит одного ребра, чтобы насытиться. Покосившись на него, Баки спрашивает, уточняет и всё так же надеется: — Стив?       Будет бойня. Баки не хочет ее, потому что не хочет проблем, но вместе с этим скорее опасается — за жизни этих недоумков. Поймать самого Капитана Америка, поймать и Зимнего Солдата в самое худшее время их жизней этого века? Ну, это, конечно, ещё надо умудриться. Тут уровень угрозы уже далеко не красный, он просто и банально черный. А им не нужны жертвы среди гражданских… Они же не линчеватели, верно? Поэтому Джо до сих пор жива. Поэтому же — до сих пор жив Брок.       И все равно где-то глубоко внутри Баки жаждет этой драки ничуть не меньше, чем сам Стив. Медленно, притворно спокойно вдохнув, Стив отвечает:       — Эта подворотня принадлежит городу, а не вам.       Бойня — значит бойня. Ему не сложно подраться. Его, к тому же, тошнит, и эта тошнота подзуживает, подталкивает, подгоняет — от себя освободиться. Конечно, прогулка помогает, но подобная помощь не истощает и половину переживания. Стив хочет домой. Стив хочет увидеть, как Брок Рамлоу с воем рушится на колени перед своей сожженной дотла жизнью маленького, зарвавшегося человека.       Баки шипит еле слышно:       — Да чтоб тебя…       В нем, в этом чудном Баки, на самом деле много хорошего. Стив любит его. Стив любит то, как он дополняет его. Будучи катализатором, будучи сдерживающим фактором, будучи помощью, опорой или же тем, кому помощь нужна… Сейчас его роль — недовольство перед лицом тех проблем, в которые они вляпываются. Стив все еще любит его. Стив знает, что Баки никуда не уйдет, пусть даже в ответ его собственным словам уже звучит и шершавый, омерзительный смех, и щелчки. Первый это предохранитель, а второй — раскладной нож.       Молодняк из шериданского филиала после знатно отхватит, если в их смену ранят самого Капитана Америка. Посочувствовать им вовсе не получается. Так и глядя на яркий диск луны, Стив вновь слышит голос, голос, голос:       — А вы из этих, да? Из строптивых? — это главный заводила. Изначальная идея шнырять в ночи по подворотням принадлежит ему. Оставшиеся четверо — просто идиоты. Вероятно, одному или двум из них все эти дела не нравятся, но они боятся потерять уважение и поэтому остаются. Вероятно, один из них подсел на эти насильственные увеселения, как на наркотик. Все ведь обязательно будет так тривиально, как бывает и всегда, верно? Баки сломает в общей сложности одну ногу и три руки на четверых. Сам Стив занесет кулак раз пять, сломает два или три носа. Они кинутся кучей, но вначале будут медленно подбираться и дразнить. Им нравится упиваться властью маленьких человеков с маленькими пушками. Тот, у которого пистолет, скорее всего будет подбираться ближе. Пистолет, конечно же, заряжен, но у мальца дрожат руки. Да-да, у него еле заметно дрожат руки, и Стив замечает это, как только опускает глаза прочь от висящей на небосводе луны. Ему хочется не делать этого, ему хочется даже спросить — неужели она будет благоволить подобной кровожадности? Ей плевать. Она молчит ровно как и Шеридан. А главный заводила негромко посмеивается, говоря: — Ничего, это поправимо.       В его голосе звучит нарочитая, преувеличенная угроза. Разглядеть бы его лицо, но последний электрический свет остается в пространстве улицы, а луна отказывается освещать чужие лица, оставаясь со спины. От какой-то узнаваемости Стива спасает кепка, но вскоре это закончится — как только козырек собьют прочь, его лицо увидят. И вся эта, чисто комиксная хрень про кого-то вроде Кларка Кента, окажется привычной иллюзией. Но, пожалуй, как только обнажится правда, могут быть спасены и носы, и ноги, и руки — в этой стране, да и в этом мире, никому не нравится связываться с Капитаном Америка. Кроме подонков или отпетых подонков. Насколько эта шпана относится к тем или другим, просчитать не получается. Стоящий по правую руку Баки уже расстегивает молнию бомбера и сетует шепотом:       — Не бери оружие, Баки… Мы просто прогуляемся, Баки… Все будет в порядке, Баки…       На самом деле он тоже хочет драки. Но их пара — что-то вроде доброго и злого копа. Это отлично уравновешивает сложности. А ещё им и правда нравится временами меняться местами. Впрочем, это самое нравится зачастую является вынужденным. У них не так часто совпадают эмоциональные состояния, как может казаться. Они все-таки отдельные люди, верно?       Брок служит дополнением на протяжении пяти лет. Он играет чрезвычайно, просто необычайно важную роль, уравновешивая в нем то, с чем не справляется Баки, или же уравновешивая в самом Баки то, с чем не справляется Стив. Жизнь подле него меняет собственные пропорции — справление с обстоятельствами, похожее на слепое выживание, уменьшается, в то время как покой увеличивается. И Стив верит ему. И Стив доверяет ему столь многое… Брока здесь нет. Мудака здесь нет. Трискелион называется именно так. А полная луна по привычке благоволит любой херне, которая оказывается перед ее взором.       Но, впрочем — в действительности? Баки не успевает сделать первый шаг. Стив замечает краем глаза то самое движение, которое обычно предшествует моменту, в котором Баки кидается на угрозу, толко вот — шага не происходит. Вся безликая, спрятанная лицами в тени шпана вздрагивает почти одновременно. Самый главный заводила произносит свое проигрышное:       — Блять…       У пацана, держащего пистолет, руки дергаются так резко, что Стив даже не успевает подумать о выстреле. Он просто смотрит, и смотрит, и смотрит — выстрела не случается. Пистолет оказывается отброшен прочь, пацан же разворачивается и улепетывает со всех ног в противоположный конец подворотни. Остальные четверо уже пятятся, вряд ли замечая что-то вокруг себя. И главный, ведущий голос рявкает:       — Уходим! Живо! Пусть сами разбираются!       Их лица прячет луна, что освещает им спины. Куда они смотрят до того, как срываются прочь, понять не получается. Понимают ли они, какого врага для себя выбрали? Никому в этой стране или в этом мире не хочется связываться с Капитаном Америка. Но слова не сходятся с мысленной догадкой. И Баки замечает это неудивительно быстро, потому что уже начинает говорить:       — Разбираемся с… — его слова обрываются. Да-да, голова поворачивается к Стиву, и значит он замечает что-то краем глаза за их спинами, и значит он уже все понял, он уже начинает просчитывать драку, путь отступления, а может… Медленно обернувшись себе за спину, Баки договаривает почти беззвучно: — …чем?       Его голос похож на шум мягкого ветра в листьях травы. Стив поднимает глаза к луне, прочь от чужих спин, что как раз скрываются топотом ног за разными углами подворотни. Зря они разделяются. Так, конечно, уменьшается общая вероятность оказаться жертвой, но после стольких лет фильмов ужасов, выходящих в прокат, уже стоило бы запомнить: нельзя разделяться. Они, видимо, не запоминают. Стив поднимает глаза к луне и медленно, глубоко вздыхает. Идея сходить проветриться изначально была поганая. Идея никуда не бежать после сообщения о замеченном на улицах волке — тоже. Но Баки ведь одобрил, а? После на него не получится сбросить ответственность.       Прямо здесь и прямо сейчас — Стиву даже не приходится оборачиваться себе за спину, чтобы понять, что именно там находится.       Это есть волчье раздолье. Это есть обзлобленное истребление. Комендантский час, обязательный, обязательный, обязательный, ведь вводят не просто так. И патрули отнюдь не попусту ездят под белым глазом полной луны. Это называется — обеспечение безопасности гражданским.       А его просто тошнит. Удушающая, мысленная тошнота вмешивается во все сферы жизни, проталкиваясь в них, будто склизкие щупальца по трубам водостока. Стив не просыпается с ней в этом веке, и все же она рождается в одном из первых дней. Да-да, именно тогда, в самом первом дне и во всех первых месяцах до нахождения Баки, она ощущалась такой же сильной, какой является и сейчас — после измены и предательства Брока Рамлоу.       Но у него, у этого дрянного мудака, ведь все отлично? Стив не знает его. Они с Баки — не знают о нем ничего. Чем живет, чем занимается вне работы, каков круг его общения за пределами СТРАЙКа и, наконец, что он за человек. Последнее, конечно, является глупостью, потому что он не человек — обычный мудила. Лживый, трусоватый, жаждущий тут и там расставлять мысленные галочки своих пустых достижений. Он ведь метит ими, этими галочками, территорию? Ему нравится власть, вот что Стив знает точно. Ему нравится, когда он самый сильный, самый умный и самый просто. Секс с Капитаном Америка попадает в эту категорию «самого», вероятно, сразу же, как Стив появляется на его горизонте. А Баки… Просто идет в качестве дополнения? Любовь не устроена так и никогда не будет так устроена. В особенности та, о которой Брок говорит им, та, о которой он лжет им из года в год, потому что в такой любви — измены невозможны.       Однако, Брок делает именно это.       Баки говорит, что тому пацану, которого Джо приводит к ним на порог, три года или вроде того. Он очень мал. Ему определенно меньше пяти. Стив, в общем-то, знает это и сам, но у Баки, который жив в этом веке, существует важная необходимость — он сверяется. В больших вещах, в мелочах, он просто произносит факты или задаёт вопросы для того, чтобы выровнять внутреннюю систему координат. Этот способ ему предлагает психотерапевтка ещё лет пять назад или около того. Он помогает Баки справляться и с тревожностью, и с возвращением в реальный мир из небытия, из ада, из склизкой ямы ГИДРы. Он действительно — помогает. В то время как Стив просто принимает это, как должное. Ему вовсе несложно отвечать на вездесущие вопросы, ему вовсе не трудно подтверждать те факты, которые Баки видит и в которых сомневается.       Это не является чем-то убийственным, все факты и вопросы очень даже безобидные — по крайней мере являются таковыми до того, как ложь Брока вскрывается. Когда Баки говорит, что пацану меньше пяти лет, Стиву требуется почти минута, чтобы не огрызнуться в ответ и обуздать резко вскинувшуюся злость. Как будто он сам не знает об этом, а? Баки просто необходимо свериться. Переждав импульс агрессии, Стив просто подтверждает — меньше пяти, меньше пяти, меньше пяти.       Но все-таки — что они знают о Броке Рамлоу? Его здесь нет. Он уехал на патруль, потому что его жажда до крови так же сильна, как голод до всех мысленных галочек. Вот тут он самый крутой, вот тут он самый умный, а вот здесь находится галочка особенная, потому что ему достается крупный постельный трофей. Он, ну, просто прелесть какой молодец! Отведя взгляд от луны, Стив оборачивается себе за спину в три спокойных, ровных шага. Где-то в груди его сердце уже заполняется той дозой адреналина, которая возможна лишь в присутствии волка.       Она велика. Она очень хочет жить.       У него за спиной и правда стоит волк. Шагах в пяти от них с Баки. Тот, к слову, уже вновь вскидывает руку — желает затормозить или нуждается в том, чтобы защитить? Стив смотрит на волка. И отчего-то говорит так, как сам Баки временами произносит различные слова по необходимости свериться:       — Это альфа.       Трехцветный мех. Густой. Хорошей, дорогой породы. Цвет, конечно, немного подкачал, но считывать породу по одному меху — крайне нелепое занятие. Стив смотрит на крупные уши, медленно прижимающиеся к голове. Смотрит на крепкие, сильные лапы и оскал пасти. Да, порода качественная, европейская. Стоило бы спросить, как этого идиота заносит в Штаты, но в прошлом веке миграция разбрасывает волчье племя по миру, что буйный ребенок — игрушки по комнате. Стив разворачивается, произносит вслух очевидное, а еще смотрит, но по большей части именно в глаза. Они горят алым светом хищника, они горят цветом того зверя, чья власть велика. Но будет ли она, это власть, рада померяться силой? У Баки в груди сердце бьется так громко, что затмевает собой и молчание луны, и шорох крыс, копошащихся в мусорных баках. Баки тоже страшно.       Осудить его за это — никогда не получится.       Уж точно не в тот миг, когда волк широко, недобро скалится. И, склонив голову на бок, отступает на шаг назад.       Это не побег. Такие, как это отродье, никогда не бегут. Они шествуют, они бредут и по необходимости оставляют за собой кровавые реки. Поэтому — не побег. Волк просто готовится для прыжка. И даже не принюхивается… С чего бы? Не отводя глаз прочь, Стив говорит:       — Здравствуй. Меня зовут Стив. А это Джеймс, — его рука поднимается медленно. Он указывает на себя. Он указывает на Баки, попутно опуская его руку вниз, прочь со своей груди. У них есть секунды три, у них есть секунд пять — уши уже опустились, шаг назад уже сделать. Дальше будет лишь прыжок да малая, короткая борьба. Баки ведь соглашается, что оружие брать не имеет смысла? После его не получится обвинить в недосмотре так же, как и в любых смертельных идеях Стива. Они оба теперь болезные. Брок делает их таковыми. Мудак делает их таковыми. Униженные, растерянные, пострадавшие и продолжающие наблюдать — его блядская жизнь в порядке. Его сраный мирок маленького человека не понес ущерба. Взять хотя бы прошедшую миссию? Он обращается с пацаном, который ни в чем не виновен, будто с дерьмом, а ещё пытается быковать. Та мысленная галочка самого-самого, которую он поставил пять лет назад, утеряна, и на ее место приходит гонор. По крайней мере Брок вспоминает, что не ему зарываться, и извиняется, только это уже не имеет значения. Его имя Стив не забудет, пока не увидит, как он в рыдании обрушивается на колени перед своим малым мирком, сгоревшим дотла. Три секунды проходят. Проходит и пять. Волк поводит ушами так, будто действительно имеет какой-то интерес к отсутствию кровопролития. Стив говорит: — Мы не будем преграждать тебе путь. Ты можешь проходить.       Да-да, он действительно говорит это, пока в его голове начинает играть Dance Of The Knights. Это первый акт. Ромео и Джульетта. Балет Прокофьева. Они ходили втроем год назад. Стив сам покупал билеты, три места на балконе. Сам обещал Баки, что будет интересно. А Броку — не обещал ничего. Он всегда был достаточно легким на подъем в этом плане. Съездить туда-то, сходить туда-то… Единственным, что обычно заботило его, было наличие безопасности, поэтому СТРАЙК обычно катался с ними. По крайней мере в людные места вроде театра, оперы или гонок Формулы 1, которые очень сильно любил Баки. К счастью, в кино они могли сходить и без сопровождения. Всего-то стоило выкупить весь зал, верно?       И правда. Такая мелочь. В сравнении с отсутствием всего и отсутствием Брока в частности — она была неимоверно велика. Пахла семейным счастьем.       А в его голове просто начинает играть Dance Of The Knights. Тягучая, обозленная мелодия, тревожные духовые… Возможно, это были и не духовые. С такой детальной точностью Стив уже не помнит. Да и в музыке он никогда не был хорош. Но Баки тогда балет понравился. И Броку — понравился тоже. Было ли это ложью? Было ли хоть что-то из этого правдой? Много легче было отречься от всего, чем метаться со стороны на сторону, потому что эти метания только и могли что провоцировать тошноту.       А волк был тихим.       Стив сказал ему — проходить. После медленно поднял руку, опустил раскрытую ладонь Баки куда-то в район диафрагмы и потянулся его за собой. Сделать два шага назад, сделать ещё шаг назад… У Баки сердце бьется так, что его шум отдается у Стива в ушах гомоном ужаса. Собственное сердце бьется ничуть не тише. Пока волк — молчит. Это его территория. Это его охота. Он медленно крутит головой из стороны в сторону, будто разминается. А ещё смотрит — то на Стива, то на Баки. Для него это, пожалуй, чрезвычайно весело, но Стив думает лишь о том, что он не принюхивается. И это к чужакам… Разве не должно быть иначе? От первого волчьего шага Баки подбирается слишком заметно.       Он равняется. Он готов кинуться вперёд, рвануть вперёд, прыгнуть вперёд, но — силы не равны. Этот зверь дикий, грозный, и он, конечно, не будет кусаться. Даже если для него станет неожиданностью металлическая рука, чья плоть обломит ему клыки, вероятность их с Баки победы минимальна. На отсутствие оружия сетовать нет смысла — будь оно у них, такое прямое столкновение, да к тому же в полнолуние, играет отнюдь не в их пользу.       Оно выигрывает заочно. Этот волк — выигрывает заочно.       И все же делает шаг. Первый, второй… Неспешные и крадущиеся шаги хищного зверя. Он размером с алабая. Носом с легкостью ткнется в то место, где поверх диафрагмы Баки лежит ладонь Стива. Ему даже тянуться не придется. Достаточно просто подойти, или кинуться, или… Он вышагивает. И чем ближе подходит, тем крепче впивается его взгляд — с алым, горящим глазом шутки плохи. Стив шутить и не собирается. Стив говорит:       — По городу ездит патруль, будь осторожнее.       Козырек его кепки сидит достаточно низко. Без публичного, лидерского гонора интонацию узнать не прям охренительно просто. Волк ведь не узнаёт, верно? Баки дышит. При том, как громко бьется его сердце, он дышит, и это чрезвычайно важно, потому что Стив, например — нет. На дыхание не хватает мыслей. Каждый новый звериный шаг, каждое движение прижатых к голове ушей просчитывается его мыслями мгновенно. Когда случится прыжок, кто кого закроет и как они будут отбиваться… Полная луна благоволит всякой бездумной ереси. Ей, вообще-то, плевать, чему благоволить. Если они выберутся из этой подворотни живыми, этого уже будет более чем достаточно.       В то время как волк в ответ его словам будто смеётся. Меж клыков оскаленном пасти вырывается оборванный рык или кашляющий смешок. Стив не различает. Просто слышит, но следит — за лапами. За хвостом, за ушами, за всем, что есть у этого отродья. Капитан Америка ведь разбирается в волках, верно? Никому не узнать, насколько хорошо в них разбирается сам Стив. Трехцветный мех, да-да, мех этого альфы с легкостью сможет смутить и опытного охотника, но Стив смотрит — походка, посадка головы, сердечный ритм и, наконец, движения хвоста.       Это хорошая порода. Качественная. У этого волка есть выносливость, есть сила, а ещё, вероятно, хорошая стая. Волчиц на десять, не так ли? Это много. По нынешним временам уж точно. В прошлом веке, в самом его начале, можно было бы найти стаи и побольше, даже раз в десять, но — теперь было так. В этом веке, в этом мире, при этом курсе… Фьюри, вероятно, выдал бы ему премию, если бы Стив привез такое зверье в Трискелион. Он бы хвалил его ещё две будущих недели. А Пирс даже снизошел бы, чтобы поздравить лично.       Но — стоила ли игра свеч?       Волк проходит мимо них, попутно поворачивая голову, потому что это хищная доля, потому что это хищная порода. Они всегда следят так за жертвой, будь она хоть потенциальна, хоть реальна. Это почему-то случайно напоминает о Броке. Чуть ли не в первые пару месяцев знакомства Стив замечает в нем это — временами Брок веде себя так, будто у него отсутствует периферической зрение. Он всегда поворачивает голову вслед звуку или движению. Работа волчьей смертью превращает его в подобие волка. Забавно ведь?       Пошел он нахуй. Вот что.       А волк и правда проходит мимо. Они с Баки поворачивают головы ему вслед, чтобы просто держать каждое его мельчайшее движение в поле видимости. Но по итогу самое важное движение — все равно упускают. Уже почти миновав Баки, волк делает резкий, сильный рывок в его сторону. На секунду у Стива останавливается сердце. Его ладонь стискивает куртку Баки, который отшатывается прочь на шаг или два, в желании просто отбросить его и… Ничего не происходит. Волк просто делает рывок и тут же отшатывается. Это ведь случайность? Он смеётся лающе, издевательски, сразу устремляясь прочь бегом.       Рванув следом, Баки почти рявкает:       — Ах ты, паскуда! — это просто глупость. Это просто волчья забава. Постращать их лишний раз ведь так весело, а? От них скорее всего смердит тем самым страхом, который Стив чувствует в себе самом и который слышит в сердцебиении Баки. Тот все же кидается вперёд. Стив выпускает край его куртки из пальцев, точно зная, что за волком Баки не погонится. Это будет ещё большей глупостью. Но может ли быть глупость, что больше большей? Резво согнувшись Баки подхватывает с земли то ли пустую жестяную банку, то ли камень. Звук его движения меркнет перед лицом света луны и перед волчьим смехом, уносящимся прочь. Невероятная, волчья забава, да. Замахнувшись порывисто, Баки так ничего и не швыряет в волчью спину. Стискивает пустую банку в кулаке, и это все же она, точно она, потому что Стив слышит, как скрипит металл. Раздраженно скривившись, Баки сплевывает в асфальт. Но банку не отбрасывает. Они вместе почти две минуты смотрят волку вслед, а после и на пустой проем подворотни. Бег волчьих лап оказывается необычайно тихим. Он меркнет быстро. Баки в свою очередь выжидает достаточно, прежде чем говорит: — Ублюдок. Надо будет доложить, что видели его.       Стив кивает, не отводя взгляда от пятен белого, лунного света на асфальте подворотни. Самое главное ведь выйти отсюда живыми, так? Он соглашается, не переводя к Баки взгляда:       — Ага. Надо будет.       И уже нащупывает в кармане кожаной куртки телефон. И уже крепче сжимает его в ладони. Но думает лишь о том, что — волк не принюхивается. Не пытается определить их через запах так, как подобные звери всегда делают с незнакомцами. Это, конечно же, ничего не значит. Вероятно, он узнает лицо Баки, вероятно, он узнает лицо Стива, спрятанное под козырьком, но… Волк, что сталкивается с ними, не принюхивается. До самого конца прогулки Стив думает лишь об этом. И, по случайности, о той крови, которую находит в подвальном помещении заброшенной школы.       Там Лукаса держали несколько часов.       Но выйдя оттуда, он не был ранен. Ровно так же, как и Брок.