До Луны и до Солнца

~~~

за восемь дней до

      — Я убью его…       Стив шепчет таким голосом, будто у него перед глазами уже растекается та самая, белесая, пелена гнева. Баки временами видит его таким. Не прям редко, но иногда Стив может обращаться фурией ничуть не хуже, чем волки — волками. Следом за тем, как его разматывает от ярости, сам он размазывает реальность по поверхности пространства… Говоря откровенно, наблюдать за ним, таким, всегда было чистым удовольствием. Что в прошлом веке, при его малых габаритах, что в этом, при достаточно крупных размерах.       Вероятно, Баки просто нравилось видеть, как Стив разрушает все, находящееся в радиусе досягаемости. Этот хаос был привлекателен.       Настолько же, насколько ужасна была та дрожь, которой покрываются его руки сейчас… Стив убьет его. Он оторвет ему голову, он линчует его без суда и следствия, он не спросит ничего и больше не попросит объяснений, он просто — убьет его. И шепчет тем самым предупреждением, на которое не среагировать не получается. Баки на самом деле предчувствует такой итог ещё где-то на последних строчках отчета СТРАЙКа. В отчете почти посекундно расписывается весь прошедший патруль. Сам Баки — просто читает не так внимательно, лишь пробегается глазами по общему тексту.       Столько-то часов. Столько-то районов города. Четыре трупа. Двое взрослых. И двое детей. Девочка. Мальчик. Все сданы в морг. Есть ли в этом что-то удивительное? Баки просто не вчитывается. Ему не нравятся отчеты. Он соглашается писать их, потому что теперь это часть его работы, но ни перечитывать, ни вычитывать чужие — нет, спасибо, он лучше будет платить Стиву наличкой, чтобы тот сам занимался бюрократией.       На самом деле он даже предлагает платить, ещё тогда, лет пять назад. Но Стив просто закатывает глаза. И деньги не принимает.       А Баки не вчитывается. Склонившись над плечом Стива, просто пробегается глазами, вычленяет из текста самое важное и медленно распрямляется. Отступает от чужого кресла на шаг. Первое, о чем он думает — этот кабинет не такой большой для драки. Второе — если ему удастся не выпустить Стива за дверь, Брок Рамлоу останется жив. Стоит ли оно того? В конечном итоге его смерть Стива расстроит. Баки думает о Стиве, потому что не желает ни думать о себе, ни себя чувствовать. Весь его опыт отношений прошлого века строится — на тех прекрасных женщинах, которых он встречает, чтобы притворяться нормальным.       И на тех же прекрасных женщинах, с которыми через время прощается, признаваясь — у него не получается их полюбить.       Возможно, то, что делает Брок, уравновешивает все принесенное самим Баки зло, так? Возможно, это и называется кармой? Это называется — изменой. Своим женщинам Баки никогда не изменял. Он был обходителен с ними, заботился о них и, пожалуй, действительно любил, но далеко не так, как Стива. Далеко не так, как смог влюбится в Брока и его полюбить. О любом зле просто не могло идти и речи: те расставания, романтические, что случались по его инициативе в прошлом веке, всегда были мирными. Никакой ругани, никаких истерик или драк. Конечно, расстраивались обе стороны, но — честность приносила освобождение вместо боли и силу вместо убитого, изувеченного унижения.       Вряд ли это и правда могло называться кармой. Брок просто предал их, потому что ему так захотелось или же потому что ему очень нравилось — иметь под боком кого-то, величиной с Капитана Америку.       В том, что он сам был лишь дополнением, у Баки не было никаких сомнений.       Ровно как и Стив в прошлом веке? Они были друзьями чуть ли не с ползунков. Вместе прошли детский сад, вместе учились в школе. Ближе к старшим классам тенденция начала вырисовываться чрезвычайно тривиальная и отвратительная — не будучи тем, кто мог бы привлечь женское внимание, Стив то и дело знакомился с очередной девушкой. Они сжруживались. Стив знакомил ее с Баки. А после — просто забывался. Сейчас уже сложно было сосчитать, как много раз Баки вел один и тот же разговор. Уж слишком много лет прошло, чтобы помнить количество. Но вот слова…       Тот самый вопрос, обращенный к нему непониманием глаз и нарочито милой улыбкой губ:       — Я не нравлюсь тебе?       Тот самый ответ, произносимый им всегда чётко, открыто и в упор:       — Мне не нравится, что ты использовала моего лучшего друга, чтобы ко мне подобраться.       Если бы он не был влюблен в Стива столько, сколько себя помнил, это все равно было бы бесчестно и жестоко. Что ж. В этот раз подобное сделал Брок — сделал с самим Баки. Даже при условии, что Баки поцеловал его первым, даже при условии, что они всё заведомо обсудили со Стивом, и Стив сказал: нет, Брок отличается и не будет так поступать… Реальность была такова. На месте Стива из прошлого века не было ничего, кроме ощущений унижения и использованности. Поэтому Баки думал о нем и злился за него. Поэтому Баки не собирался — думать о себе.       Одними мыслями здесь было не справиться. На сердце болело и гнило.       Шепот Стива звучит уже после того, как Баки обходит стол. Вначале распрямляется, после отступает в сторону и обходит его, постепенно разворачиваясь к Стиву лицом. Он не пятится. Он держит перед глазами единственную и самую важную угрозу… Выпустить Стива из кабинета сейчас, и Брок Рамлоу будет мертв. Не то чтобы его жизнь так уж дорого стоит, да и скорбеть никто не будет, но в подобных вещах всегда важна граница — будучи гражданским, Брок имеет право на жизнь, и, будучи военным, Брок имеет право на личный трибунал Капитана Америка.       На месть — не линчевание.       На возмездие, отомщение, на все эти синонимы — не на смерть.       Даже такая пускудная жизнь ведь дорого ценится, верно? С годами все мельчает. На место измельчавшему приходит что-то большое и после мельчает тоже. Это что-то по типу круговорота воды в природе. Или около того. А Баки просто пятится. Он видит, как у Стива дрожат руки, и эта дрожь не испуганная, это дрожь жестокости, расправы, возмездия… Жаждущая крови Волчья Смерть успевает испить ее вдоволь за прошедший патруль и спокойненько уходит спать — стоит выпустить Стива сейчас, и Волчья Смерть никогда уже не проснется. Оно и было бы заслужено, нет-нет, серьезно, это было бы очень заслужено, нахуй Брока Рамлоу, нахуй всё, что он принёс, и всё, что его руками было разрушено, Баки был бы и сам счастлив его убить — но.       Его психотерапевтка говорила, что мораль важна. В особенности там, где тело сбивает с ног волна чувств.       Что же до тех, кому на нее плевать? Нет-нет, это тоже надо обсудить, к чему же сейчас отворачиваться — что, блять, делать с теми, кому на мораль плевать и кто несет вред? Конфессии молвят прощать, но они же перебили стольких за прошедшие века, что их слушать себе дороже. Концепция глаз_за_глаз не работает и не будет работать никогда. Это всё тоже надо бы обсудить, но обсуждать здесь нечего, потому что это клетка и из нее нет выхода.       Когда Баки приходит на сессию вчера и говорит, что их со Стивом партнер им изменил, психотерапевтка не говорит о морали. Она просто сочувствует ему и спрашивает, как Баки себя чувствует. Лицемерие такого уровня ведь красиво, а? Это просто ее работа, но смысл в том, что злиться на нее так же хорошо, как злиться за Стива. Чтобы просто не думать — на прошедшей сессии Баки вновь и вновь собирается произнести «их со Стивом семья».       Но говорит лишь — «партнер».       Не то чтобы эта замена слов позволяет легче дышать.       Баки просто пятится почти до самой двери. Не подходит к ней, не жмется спиной — ему действительно нравится наблюдать за Стивом, когда он в бешенстве, но и сомневаться не приходится: с белой пеленой перед глазами Стив выбьет его телом дверь, даже не моргнув. Но ведь моргает сейчас? Ага, определенно. Моргает. Медленно кладет лист отчета на поверхность стола. Но руки тянет в стороны раньше, чем разжимает пальцы — от натяжения бумага рвется в самом центре.       Кому там принадлежал отчет? Не имеет смысла. СТРАЙК хорошо работает. У СТРАЙКа все отчеты слаженные, как под копирку. В прошлом это ведь дважды спасает и самого Баки, и тем более репутацию Стива, который с дуру решает за него поручиться, но теперь уже — стройность чужих рядов играет против них. А ведь сколь мало нужно было, совсем немного, ну, правда!       Измена. Предательство. Вранье на протяжении пяти лет.       Та любовь, что должна возвышать, никогда не обернется той, что губит и уничтожает. Когда Стив говорит, что отправит СТРАЙК в Канадскую резервацию отбывать невидимое наказание Брока Рамлоу, он, конечно, лжет. Не будет этого, зачем им СТРАЙК, если им нужен лишь Брок. Сломленный, разрушенный, рыдающий… Стив ведь уже успевает рассказать ему про резервацию? Или только обсуждает это с Баки в проброс? Мысли смешиваются. Здесь и сейчас думать о лишнем противопоказано. Стив поднимает голову, Стив кладет на стол надорванный в центре лист отчета, а после поднимается с места. Он в гражданском. Они оба — вообще-то не собираются заходить в кабинет, но им по пути внутренних коридоров филиала успевают доложить: патруль возвратился.       Все люди Капитана живы.       Все люди Капитана — привезли добычу.       Естественно, на столе выделенного ему кабинета Стив находит отчеты. Баки, в общем-то, не любит их читать, — и ещё больше не любит перечитывать, — но после встречи с альфой в уличной подворотне это как будто не является вопросом. Склонившись у Стива над плечом, он пробегается, пробегается, пробегается взглядом по строчкам… Четыре трупа? Стив поднимается, не забирая с собой куртку, висящую на спинке кресла. Где-то на краю стола так и стоит поздний ужин, который он не съел. Ужин давно холодный. Надежды на то, что Стив поест, не остается.       Выйти из-за стола, обойти стол, а после попытаться — обойти Баки. Вот что он намеревается сделать. Выпустить его из кабинета сейчас, значит позволить Броку Рамлоу подохнуть, но чтобы смерть была им заслужена, ему еще придется постараться. Он говорит — что влюбляется в них. Он говорит — что любит их. Он говорит, говорит, говорит, а ещё подтверждает слова поступками, действиями и… Стив винит в его измене себя, пока Баки не винит никого, Баки просто охренительно зол за Стива и за то, с какой простотой Брок их обдурил.       Его сыну — три года.       Баки хватает Стива за руку, когда тот пытается его обойти, и сильным движением разворачивает его прямо на ходу, толкая назад в сторону стола. Все происходит в молчании — до момента, пока Стив не оборачивается и не рявкает так резко, что у Баки в животе ухает само собой:       — Я убью этого гребанного ублюдка! Убью его!       Наблюдать со стороны за тем, как Стив в ярости разносит всё пространство вокруг себя, отнюдь не то же самое, что быть в центре событий. Или же быть у него на пути? Естественно, Стив кидается на него. Иначе и быть не может. Баки на самом деле — понимает и его, и эту потребность. Но что будет значит осуществить ее? Они живут с этим бок о бок пять лет, они привыкают к этому или они заставляют себя привыкнуть, но в общем и целом, да-да, подводя итоги сейчас или в прошедшие дни — эти пять лет были хороши?       Их не получилось бы сравнить ни с гомофобным прошлым веком, ни с шатким и непонятным нынешним. Они были другими. Они были в разы больше всего этого. Они втроем — стали механизмом, в котором Брок играл важную роль.       И теперь все то, к чему удалось привыкнуть за пять лет, вместо шепота, зудящего по поверхности костей, обратилось криком. Раздери плоть в клочья и все равно не получится, не получится, не получится его выпустить. Поэтому, да, естественно, Стив кидается на него. Ему нужно пройти. Баки понимает, но никуда его не пустит. Стив может быть разным, и всякого разного Стива Баки отлично знает. Этот Стив тоже не является исключением — это Стив-ошибка.       Та, которую ему нужно совершить.       Та, о которой он после будет жалеть.       Кулак летит Баки в лицо вопреки отсутствию и формы, и любой спортивной одежды. Они в гражданском. Это неудобно. Баки уворачивается все равно, толкает Стива коленом в грудь, но все же не бьет. Каким бы малым ни был этот кабинет, драка будет коротко не поэтому. Их было двое с самого начала. Их было двое всегда. Сейчас Стив не видит, и отнюдь не его осуждать, ну, у него белая пелена перед глазами, но пройдет минута или две — не случится в их жизнях момент, когда они будут насмерть биться ради кого иного.       Тем более — ради паскуды-Рамлоу.       За него или против? Ох, вероятно, его это бы знатно повеселило. Он бы устроился с удобством в первом ряду невидимого Колизея, он принёс бы с собой попкорн. Ничего-ничего. Когда придет тот самый день и вся его жизнь сгорит до пепла у него на глазах, он не будет смеяться.       Баки дождется того дня, чтобы услышать, как этот ублюдок ревет навзрыд.       Стив отшатывается и тут же срывается вперёд вновь. Выбирает бежать по дуге, попутно замахиваясь — это, конечно же, ловко. Баки много раз с ним дрался, и уж он-то может судить. Стив — хороший боец. Стив — отличный солдат. Но есть весомая разница между тем, когда он желает убить или нет. В настоящий момент вопрос об этом не возникает. Баки уворачивается от кулака, отскакивает от подножки и, развернувшись на пятках, хватает его за толстовку на спине. Рывком отшвыривает прочь. Обернуться не успевает, о его спину уже бьется плашмя взбешенный, одичавший рык:       — Пусти меня сейчас же, я снесу ему башку, пока он спит!       Ничего-ничего. Так временами бывает. Они ведь суперсолдаты, верно? Они умеют убивать, умирать, выживать и дальше по методичке. Его, Баки, психотерапевтка говорит, что ему важно возвращаться связь со своими эмоциями и чувствами, а ещё учиться их контейнировать. Что значит последнее слово, Баки не знает. Точнее он предполагает, ладно? У него есть догадки о наличии внутри тела каких-то невидимых контейнеров, куда переживания складываются и где они живут мирно, пока не изживут себя, но прям чтобы знать… Нет. Он не знает, что это.       И вместе с этим понимает слишком хорошо — Стиву надо подышать. Стиву надо остыть. Стив бьет его кулаком в диафрагму с такой силой, что еще немного и действительно можно было бы подумать, что он пытается Баки убить, но на самом деле Стиву нужно просто подышать, просто остыть, просто включить голову и… От удара в грудь Баки отшатывается и неосознанно кривится. Вот когда случается задержка. Вот когда — Стив вздрагивает. Секунда остановки или же две, Баки не считает, потому что кидается на него уже сам. Дело не в том, что ему везет, дело просто в том, что Стив его на самом деле очень любит. А грудина заживет. Синяк сойдет быстро. Они ведь и не в таких передрягах бывали, правда? Они оба сдохли. Они оба вернулись. И пару раз даже обсуждали это, да-да, пару раз за последние пять лет — с мягким, смущенным смехом они говорили о том, что Брок выглядит, будто награда за всё пережитое.       Не то чтобы каждый из них двоих пытался ее заслужить.       Так просто сложилось.       А после выяснилось, что Брок был лишь новым проклятием. Он, в общем-то, очень сильно соответствовал этому веку, потому что на протяжении пяти лет казался понятным и честным. Теперь же Баки не был уверен в том, что знает, кто он такой. Всем, что у него было сейчас и всегда — привычно являлся лишь Стив.       Перехватив его запястье, Баки с трудом ныряет ему за спину, потому что Стив уже все понял, потому что уже пытается выкрутиться, но по итогу у него не получается. Скрутив его руку за спиной до боли, Баки кое-как перехватывает вторую, пытающуюся ударить его локтем по ребрам, и прижимает ее Стиву к груди. Тот рычит, то ли задыхаясь, то ли давясь от тошноты, которая все никак его не отпустит:       — Я сказал, пусти меня! — конечно же, он брыкается. Резко дергается вперёд, пытается лягнуть Баки кроссовком. А Баки на самом деле никогда не мечтал потанцевать вместе с ним, но здесь и сейчас — ему приходится чуть ли не выплясывать, даже в присутствия явной форы. С металлической рукой Стиву поделать нечего. Он пытается рвануть вперед вновь, разве что влепляясь в нее грудью, и выдыхает озлобленно, почти с рыком. Что есть милосердие и как оно может выглядеть? Однажды — не так давно, уже в этом веке, — Стив спрашивает у них с Броком, скажут ли они ему, когда заметят, что он начинает сходить с ума. Естественно, Баки отвечает согласием да смехом. Естественно, Баки так и не произносит — он сделает что угодно, чтобы сохранить Стива или его сердце. Он пойдет у него на поводу, если понадобиться. Он пойдет и против него, если придется… Того дня, когда Стив действительно мог бы сойти с ума, ждать определённо не приходится, но этот день, эта самая ночь — она становится в разы хуже. Убить Брока за то, во что он превращает их, будет поистине милосердием. Баки не способен на такое. Все милосердие, что есть в нем, заканчивается уже сейчас, пока он стискивает запястья Стива крепче и прижимает его к себе. Мощная грудина сдавливается до еле слышного хруста. Тяжелое, обозленное дыхание становится прерывистым и звучит с присвистами. Ему кажется, что Стив вот-вот попытается пнуть его вновь, но вместо этого тот роняет голову вниз и хрипит, задыхаясь: — Дети… Там были дети… Пусти…!       Последнее слово обращается больным, задушенным воем. Четыре трупа. Волки. Большая семья или маленькая стая? Двое взрослых и двое — детей. Девочка, девочка, девочка лет девяти. А ещё мальчик — помладше, лет шести. СТРАЙК ловит их на подъезде к городу. Проверяют документы, требуют покинуть автомобиль, а после начинается погоня. Они расстреливают машину прямо на дороге, оттесняют в кювет и убивают всех.       Четыре трупа. Двое взрослых. И двое…       Стив задыхается. Баки не видит, но буквально чувствует, как белесая пелена бешеного, неистового гнева сползает с его глаз. Он ослабляет хватку лишь немного, лишь ради того, чтобы Стив мог дышать, но так и не отпускает его. Что значит наслаждаться его гневом и разрушениями со стороны? Что значит участвовать в них? Баки знает его. Баки любит его столько, сколько себя помнит. Пожалуй, к нынешнему моменту он знаком со Стивом даже лучше, чем с самим собой — он сделает всё, что будет необходимо, чтобы сохранить его живым и сберечь его сердце. Вырваться вновь Стив уже не пытается. Они замирают посреди издевательски светлого и крохотного кабинета. За окном клубится немая ночь. Баки прижимается лбом к его теплому затылку, шепча:       — Дыши. Просто дыши, Стив, — все ведь будет в порядке, да-да, все будет хорошо, и когда-нибудь все это закончится — Баки отказывается лгать. На смену пяти не таким уж паршивым годам приходят года паршивые чрезвычайно. Они отдают Броку всё. Не навсегда, конечно. Нет-нет, они просто делятся с ним, разделяют с ним всё то, что всегда имели лишь вдвоём, но из года в год не замечают, как он растаптывает в пыль — важные мелочи, воспоминания, планы на будущее или даже сердца… Баки просто отказывается лгать. Им нужно выждать немного — и они загонят его. Им нужно подождать, подготовиться, все спланировать — и после его имя канет в прошлое для них. Сейчас же… Стив и правда дышит. Вдыхает глубже, пытаясь успокоиться. Тянет скрученную за спиной руку вниз, чтобы уменьшить боль. Баки не отпускает его, но соглашается — пусть боли будет меньше хотя бы здесь, потому что внутри они и так ею переполнены. Качнув головой, он прикрывает глаза, трется лбом о затылок Стива, а после целует его. Теплая, нежная кожа не отзывается. Стив молчит. Только вдыхает глубже. А выдыхает — дольше. Выждав почти минуту, Баки целует его вновь, у самой границы роста волос на затылке. И шепчет: — Полетели домой, ладно?       СТРАЙК сможет добраться назад сам, они уже не маленькие. Да и вся работа здесь давно закончена. У них была миссия-пустышка, они спасли какого-то пацана, они отвезли этого пацана домой. Ждать, пока агенты филиала разберутся с покупателями волчьих шкур, которые прилетят к утру, не имеет смысла. Допрашивать их, к тому же, будет отнюдь не Стив — это совсем не его работа. Но вот все то, что является его работой… Он вдыхает без выдоха. И отвечает почти даже мирно:       — Я хочу сходить в морг, — вот уж развлечение, смотреть на трупы. Баки бы лучше предложил ему скачать симулятор фермы. И предлагал, в общем-то, еще лет пять назад, но Стиву больше нравились пробежки и тонуть в выдуманных литературных мирах. Как будто бы это действительно было тем, что могло бы успокоить его? Сейчас он хочет — сходить в морг. Он хочет увидеть это собственными глазами. Трехцветный мех, потухший альфий глаз. Временные отрезки, конечно, не совпадают, судя по всему они встречают волка уже много позже того, как СТРАЙК набивает черные мешки трупами, но это не имеет значения. СТРАЙК умеет лгать в отчетах. В этом они все в своего командира. Не будет даже удивительным, если половину патруля они проводят за ужином, вламываясь в какую-нибудь закрытую на ночь кафешку. Или снимая номер в отеле? Уж в этом Брок точно профи. В том, чтобы арендовывать номера на одну ночь. Ответить Стиву Баки просто не успевает. За него отвечает хватка металлической руки, что сжимается крепче у Стива на запястье передней руки. И Стив выдыхает с рыком, со стальным требованием: — Я хочу. Сходить. В морг.       Значит они пойдут в морг. Это уже очевидно. За Стивом все равно придется следить. Ту часть здания, где СТРАЙК улёгся спать в помещении казармы, придется обойти широким кругом. Тяжко вздохнув, Баки отвечает негромко:       — Ты знаешь, что это он, Стив. Он не настолько удачливый, чтобы сбежать от патруля, — добавить в голос как можно больше мира не получается. Интонация звучит жестко, почти нравоучительно. Придется ли за это извиняться после? Он просто хочет уберечь Стива. В то время как Брок — перед ним так и не извиняется. Он приносит их, свои паршивые извинения, Стиву, потому что не ему, желторотому мудаку, меряться силой с Капитаном Америка, а на Баки будто и не смотрит. Обнажившаяся правда препарирует Баки сердце, потому что — он является дополнением. Он был им с самого начала. Он был Стива, и на него нужно было согласиться, чтобы к Стиву подобраться.       Единственное спасение в том — чтобы не думать об этом.       Потому что спасения от унижения и боли не существует.       Дернув головой в сторону, Стив почти выплевывает:       — Плевать. Я хочу видеть это собственными глазами, — оно и понятно, но они это уже видели. Больше пяти лет с волчьей смертью под боком. Каждое полнолуние — то ли шабаш кровожадных ведьм, то ли большое празднование. Вряд ли в ЩИТе было так уж много агентов, которые были бы лучше Брока в том, чтобы ловить волков. Вздохнув, Баки просто трется щекой о затылок Стива. Тот вздрагивает и, наконец, выдыхает. Поводит плечами, не требуя, не крича и отнюдь без злости прося себя отпустить. Баки, конечно, не отпускает. Прежде дожидается чего-то ещё, чего угодно, а ему в ответ звучит простое, смиренное: — И после мы летим домой.       Надо было улетать раньше, как только закончили с миссией. Да-да, надо было наплевать на СТРАЙК, наплевать на их патруль и просто улетать… Дурное, привычное желание позаботиться о тех, кто были своими слишком долго, обратилось ошибкой и слабостью. Больше это, конечно же, не повторится. Медленно опустив скрученную за чужой спиной руку вниз, Баки отпускает и ту, что спереди, а после откликается:       — Хорошо.       Ему кажется, что Стив отшатнется и его снова придется ловить, чтобы просто обнять. Но Стив лишь отступает на шаг вперёд. Оборачивается. А после обнимает Баки сам. В его объятии воцаряются бессловесные извинения и подтверждение — даже если весь мир полетит к чертям, они всё ещё будут.       Вчера. Завтра. Сегодня и — всегда.       Они вдвоем. Всё ещё будут.