До Луны и до Солнца

~~~

за три дня до

      — Я нашел свежую кровь там, в повале. Прямо на полу.       Пожалуй, самое важное, что остается при них, когда правда о делах Брока выясняется, это сон. Стив, конечно, начинает вставать на пару часов раньше, удлиняя время собственных пробежек, но среди ночи он спит ничуть не хуже самого Баки. А днем спать привычно отказывается. Баки предлагает ему временами, — так же, как предлагал и лет пять назад, когда только возвратился то ли к жизни, то ли к рукам Стива, — но у Стива слишком много работы для дневного сна, а ещё у него просто нет такой привычки.       У Баки её тоже не было. А после ГИДРА выпустила его прочь из собственных лап… Сон стал спасением. Пускай полнился кошмарами, он все равно оставался вариантом много лучше, чем любая реальность, да к тому же на каждый новый его кошмар всегда существовал Стив — даже если он не был победителем волков или людей, для Баки он был настоящим героем, изживающим любые кошмары одним своим присутствием. А ещё его психотерапевтка говорила, что сон помогает психике разгружаться.       Помощь, говоря откровенно, была так себе, через раз. Но выбирать не приходилось.       Со сном у них и правда все было в порядке. Помимо того, что им теперь требовалось больше времени на то, чтобы заснуть. Помимо того, что иногда они говорили о боли и страдании без умолку до полуночи, если не до утра. Помимо того… Когда должен был прийти тот день, в котором Баки собирался согласиться, что предательство Брока разрушило их со Стивом до основания? Не сегодня. Не завтра. Он уже успел пообещать и себе, и психотерапевтке, что выставит это в своем расписании — он не собирался делать этого. Любое подтверждение того, что реальность выглядела так, накладывало обязательства и требовало скулить.       Но скулить Баки не собирался.       Все ведь было в порядке? О да. У них все отлично. Самое важное, что остается при них со Стивом, это крепкий, плотный и полный отдыха сон. Эта ночь, правда, становится исключением — все дело в том, что ему нужно покормить пиксельных осликов. Часы показывают неизвестно сколько, потому что Баки на них не смотрит, он буквально отказывается на них смотреть, и вся суть в том, что ему нужно вспахать пиксельное поле пиксельным трактором. Может быть, эта машина называется не трактором, а как-то по-другому, но Баки в таких не разбирается. Он больше по машинам обычным. Или по гоночным.       В какой момент Стив произносит то самое, а, впрочем — какая разница? Баки смотрит на свою пиксельную ферму, уменьшив яркость до минимума, чтобы не мешать ему спать, но Стив не спит, потому что смотрит в потолок. Они оба ждут, когда Брок уедет из бара, забрав с собой телефон. Другой, одноразовый и присланный им Тони ещё по утру, лежит между ними на постели и мерно светится экраном прямо в потолок.       С этим телефоном, пораженным вирусным программным обеспечением, Стив заходит в тренерскую Брока.       Активированный код передачи данных поражает каждое устройство в радиусе трех метров за половину минуты.       Подтверждение, или согласие, или хотя бы оповещение владельца — не требуется.       Вообще-то, говоря откровенно, за кражу личных данных есть какая-то статья. Баки не знает, какая именно, потому что в этом тоже не разбирается, но Тони предупреждает их держать собственные телефоны подальше после того, как они включат передачу вируса. Ещё Тони отмалчивается — что это противозаконно. Или же говорит об этом, но вне слуха Баки? Это не имеет смысла. Обстоятельства складываются ровно так удачно, как им обоим необходимо. Бедняжка-Брок снова мучается с мигренью. Опозоренный Стив тащится к нему и вместе с собой тащит повешенную, растоптанную гордость. Баки так и не говорит о том, насколько это забавно, Баки не позволяет себе ни единой шутки, но правда в том, что Стив очень хороший актер.       Ему вовсе несложно зайти к Броку. Ему вовсе несложно предложить Броку помощь. Бедный-бедный Брок ведь не сможет добраться домой, так? Им нужно знать — где он живет. Что он ест, с кем он разговаривает, с кем он общается и какие у него цели на будущее. Им нужен полный анализ воздуха, которым он дышит, и того дерьма, которое он высирает. Все, чем он является и из чего состоит — они должны знать это.       Потому что победа любит подготовку.       Вообще-то, говоря откровенно, они могли бы уничтожить его много раньше. Дни назад. Или даже неделю назад. Но основной проблемой, которую вскрывает предательство Брока, становится банальность — они не знают его. Он съезжает от них с одной-единственной полупустой спортивной сумкой. Куда едет, где ночует, с кем трахается и что собирается делать дальше — ничего из этого на руках у Стива и Баки нет. Говоря откровенно, они находятся в отношениях с чудным фасадом человеческого существа почти пять лет. Но Баки говорит другое:       — Ты про миссию-пустышку?       Между делом задумчиво поджимает губы, поводит носом. Он бы согласился лечь спать, но у него тут очень важные дела на его пиксельной ферме — на самом деле, через час или два у него, возможно, будет выезд. Как только Брок выйдет из бара, как только разойдется с этим ублюдком, чье имя Баки не запоминает, он поедет домой. И Баки поедет следом за ним вместе со Стивом.       Самосуд или линчевание? Они подсаживают вирус на его телефон, они пасут его теперь так же, как Баки обычно пасет своих пиксельных козочек, а ещё они, наконец, находят — Пола. Или Питера? Стив пробивает его мгновенно, как только Тони открывает для них кладезь записей с камер в том баре, куда Брок приезжает. Питер или Пол работает на Джо. Он — программист. Холост, без детей, без разводов. По документам он лет на десять младше Брока. Выглядит, конечно же, соответственно. Этакий кудрявый, улыбчивый мудачина.       Баки бы его хребет за одно движение рук надвое переломил, но если Брок поедет к нему, а не к себе, то придется остаться дома. Лечь спать. Проснуться по утру и выждать момент, когда Брок заедет к себе перед работой. Он же не поедет в Птичник затраханным и с похмелья, верно? Где-то глубоко внутри Баки верит, что так и будет, потому что это даст ему триггер, это даст ему возможность совершенно случайно столкнуться с Броком в одном из коридоров, а после отпинать его до полусмерти в ближайшем пустом кабинете.       Этого, конечно, не случится, потому что они со Стивом считают, что это не целесообразно. Но глубоко внутри — Баки верит, что так и будет.       Стив просто угукает ему в ответ. Миссия-пустышка, вот о чем речь. Темная, молчаливая спальня считывает контекст их разговора вряд ли. Но самое важное — они оба понимают о чем речь. И Стив находит кровь в подвальном помещении, прямо на полу. Такая уж невидаль? Он говорит:       — Ага. Отдал ее Хелен на анализы, как мы вернулись. Ещё несколько дней назад.       Его голос звучит спокойным размышлением, пока сам он остается недвижим и все так же смотрит в потолок, но Баки все равно замирает на несколько секунд. Моргает. Еще секунд десять смотрит на пиксельного ослика, который вовсе не догадывается о его существовании в качестве демиурга. Повернув к Стиву голову, Баки произносит скептично:             — Вперемешку с пылью и бетонной крошкой? Она явно не обрадовалась, — это же Хелен. Ее чистоплотность является такой же панацеей, какой в свое время была бубонная чума. Она любит все медицинское, любит собирать анализы, проводить вскрытия, лечить раненных агентов, а ещё — очень не любит, когда они притаскивают ей с миссий различные вещдоки. Зачастую они перемазаны в пыли, грязи и любой иной дряни. Проводить анализы на них очень сложно. Но Хелен достаточно умна — ей просто нравится вредничать и блюсти свою педантичность. Пожалуй, в этом они со Стивом похожи. Вслух этого Баки, конечно, не произносит. Стив просто хмыкает, лениво покачивает головой из стороны в сторону. Он смотрит в темный потолок и не косится на светящийся экран телефона, что валяется между ними на кровати. Раньше здесь было место Брока. Теперь — открыта карта с его геометкой, которую они достают, точно нарушая какой-то закон или пару-тройку. Вернувшись взглядом к пиксельному ослику, Баки тыкает на него, чтобы докормить до полной полоски сытости, и спрашивает: — Какой отчет?       Прежде Стив вздыхает. Это, пожалуй, привлекает много больше внимания, чем даже тот факт, что он не рассказывает Баки о найденной крови сразу. Как будто бы такая мелочь, как кровь, имеет значение? Баки не чувствует волнения не поэтому. Просто вот так — выглядит доверие. Чем бы оно ни было, если будет важным, Стив все равно с ним поделится. Через день, через два или… Проходит ведь неделя? Вроде того. Баки считает не дни прошедшие, а те, которые остаются до момента, когда СТРАЙК будет изгнан вместе со своим командиром из-под крыла Капитана Америка. Именно СТРАЙК Баки, конечно, не нужен. Только бедняжка-Брок, паскуда-Брок, мелочная-зарвавшаяся-ублюдская-мразота-Брок. Стив говорит:       — Никакой. Сегодня заходил, она сказала, что кровь человеческая. Совпадает с медкартой Лукаса.       Вопрос как будто бы закрыт. Обсуждать нечего. Думать — не о чем. Однако, Стив думает, размышляет и постепенно копит где-то внутри своей черепной коробки кучу вещей. Он складывает их прямо на складе, подписанном как «Нечто важное». Или «Нечто заслуживающее внимания». Или — как-то по-другому? Сместившись по карте фермы, Баки отдаляет картинку, лениво пересчитывает осликов и понимает, что снова потерял одного. Конечно же, именно того, которого купил самым первым и назвал в честь Стива.       Его любимым занятием было таскаться в отдаленные углы доступной карты или прятаться за сараями. А ещё — таскать козочек в пасти.       Забава, не так ли? Хелен предоставляет пустой отчет. В нем ничего нет. Баки и правда хочет потянуться ко всему этому мыслью, но все его мысли заняты ожиданием — сегодня ночью будет выезд. Брок поедет домой, они увидят, где его дом, и они выедут за ним. Это случится сегодня. Они загонят его, поймают его и, скорее всего, увезут куда-нибудь, чтобы не пугать соседей дракой и криками. На примете у Стива есть пара мест, на примете у Баки — целых десять и все плюс-минус в границе Вашингтона. Брок расскажет им все, что пожелает после того, как они протрезвят его.       Брок расскажет им все то, что рассказать не захочет, потому что у него не останется выбора.       Где-то глубоко внутри Баки почти молится, что случится именно так, но, сверяясь с реальностью, его мольбы не являются валидными, потому что скорее всего Брок поедет к этому Полу или Питеру. Трахаться и отсыпаться. Отсыпаться и трахаться. В попытке найти Стива-ослика на пиксельной карте, Баки тянется к настоящему Стиву словом:       — Тогда в чем вопрос?       Стив не вздыхает. Он задерживает дыхание на вдохе. Он больше не качает головой, вместо этого медленно переворачиваясь со спины на бок. Одеяло приходит в движение, покачивая на импровизированных волнах телефон, лежащий между ними. Хорошо это Тони придумал, конечно. Сам вирус, наверное, был очень сложным, но Тони справился быстро, меньше чем за половину недели. Теперь у них была карта передвижений Брока. Если бы кто-то спросил Баки, он был сказал, что она нравится ему так же сильно, как пиксельная карта его маленькой фермы.       Правда, по другим причинам. Но разве же это важно? Стив переворачивается на бок, к нему лицом. И говорит, еле заметно понизив громкость голоса:       — Он не был ранен. И осмотр в филиале пустой. Там только сотрясение, — ну, точно. Этот малец. Храбрый пацан, сноровисый. Его зовут Лукас. Ему четырнадцать или около того. По долгу службы Баки все еще помнит его лицо. И это неожиданно оказывается очень важным для того, чтобы его найти по необходимости, но, впрочем, до момента, в котором Стив добавляет другое: — И он не был ранен тоже.       Разговор опять скатывается к Броку, но не так, как другие, прошлые и недавние. Никто не будет плакать. По итогу и под конец — никто не будет скорбеть по его дохлой туше. Нет-нет, конечно, они не будут его убивать. Они просто выедут через час или пару часов, отловят его прямо в его квартире, а после заберут с собой и допросят. Им нужна ясность. Им нужно понимать, с кем они имели дело все эти пять лет и какой величины будет наказание.       За ложь.       За предательство.       За каждое «люблю», которое оказывается иллюзией.       Но, впрочем — Стив уже говорит. Замерев, Баки как раз замечает край задницы Стива-ослика на границе экрана своего телефона, но дальше пиксельную карту не двигает. Он опускает телефон себе на грудь, прямо поверх одеяла. Поворачивает к Стиву голову. И говорит:       — Это абсурдно…       Нет, это не так. Стив думает об этом. Как бы временами ни был сложен его разум, он отнюдь не сумасшедший и с ума не сходит, — уж Баки может за него поручиться, — и поэтому тот факт, что Стив продолжает думать об этом, имеет вес априори. Они пересекаются взглядами. Стив отвечает медленно и спокойно:       — Я знаю.       В его интонации появляется устремление, которое намеревается натолкнуть Баки на размышление. Заниматься этим бессмысленно, потому что Баки уже думает и так. Брок не был ранен. Брок уехал на патруль сразу, как они вернулись с миссии-пустышки в филиал. Брок не заходил в медпункт, а у Лукаса в медкарте нет ничего, кроме сотрясения. За Лукаса можно не волноваться, его бы рану не проглядели, он той ночью был главной звездой всей передряги. Но все же Брок — не был ранен.       И Стив нашел на полу подвального помещения свежую кровь.       Хелен правда сказала, что она принадлежит мальцу? Ничего забавного не остается. Баки смотрит Стиву в глаза. В сумраке спальни его встречает прямой, однозначный взгляд, но Баки все равно произносит:       — И тем не менее ты думаешь, что… — он не говорит этого вслух. Стив даже не кивает. Так, моргает разве что, а после, наконец, вдыхает. Баки только сейчас замечает, что он не дышал последние пару десятков секунд. Брок — волк? Нелепость. Но, впрочем, на волках заживает быстро. И, судя по тому, что устроенная Броком в подвальном коридоре перестрелка была далеко не ближним боем, ему могло прилететь разве что пулевым. Не ножом, который оставил бы мелкий или крупный порез. Настоящей пулей. Они со Стивом да и весь СТРАЙК заметили бы такое, как минимум, по походке Брока. Но он был в порядке, он был просто прелестно чистеньким, когда вывел Лукаса в холл. В то время как кровь могла быть чужой? Не Лукаса, нет, но одного из тех наемников, которые его сторожили… Бой не был ближним и никто не мог Брока заляпать. У самого Брока не было привычки марать руки, проверяя живых или полумертвых, он скорее отстреливал трупы в упор, так, для проформы. Но все же — Брок-волк? Баки вдыхает поглубже, чувствуя, как телефон, лежащий на его груди, приподнимается вместе с грудной клеткой. Стив-ослик вряд ли чувствует это землятресение. Настоящему Стиву Баки говорит, уже отворачиваясь: — Мы бы заметили. Либо Фьюри пора нас обоих увольнять, потому что настолько проебаться, это ещё надо умудриться.       Он собирается вернуться к своей пиксельной ферме. У них со Стивом сегодня выезд, но его ещё ждать и ждать. Сейчас Баки вернет Стива-ослика в загон, после, пожалуй, потянется к Стиву настоящему за каким-нибудь быстрым или не очень сексом, а там уже и Брок нажрется достаточно, чтобы ехать домой… Баки планирует будущую ночь именно так, с охотой на бедняжку-ублюдка-Брока, и где-то глубоко внутри очень верит, что все выгорит. Но Стив неожиданно говорит:       — Ты не смотришь на меня… — вернуться к пиксельной ферме у Баки не получается. Он застывает, уперевшись взглядом в противоположную стену спальни. Как будто не скажи Стив этого, ферма могла бы вновь стать предпочтительным вариантом времяпрепровождения? Зерно размышления уже посажено. При всей аккуратности Стива, его невозможно заподозрить в слепом, разгневанном желании кровавой мести. Нет-нет, они, конечно, ослепли от боли оба, больше недели как ослепли, но чтобы так… У Стива есть — размышление. У Стива есть — подозрения. И его слово просачивается Баки в сознание, делая пиксельную ферму не столь предпочтительной в сравнении с необходимостью разобраться и найти подтверждение. Но, впрочем, найти именно опровержение, верно? Они живут с Броком бок о бок пять лет. Они работают вместе. В то время как в Птичнике ежемесячно проводятся проверки в виде добавления аконита в ту еду, которая подается агентам в столовой. Два раза в год проводят медицинские осмотры. Два раза в год — со всех агентов собираются пробы крови, подобно обязательной дани. Правда в том, что, если бы Брок был волком, они бы это, естественно, заметили. Даже если не ЩИТ, даже если не Трискелион, именно они, сам Баки да Стив, не упустили бы это мимо собственных глаз… Но Стив уже говорит — про взгляд. Баки замирает, так и не дотянувшись до своей пиксельной фермы. Телефон остается лежать у него на груди. Он разве что тянется к нему рукой, блокирует экран. А после медленно поворачивает к Стиву голову. Тот продолжает: — Когда мы говорим друг с другом, ты не всегда смотришь на меня. Ты занимаешься другими делами, кормишь осликов, убираешься, или готовишь…       Прямой взгляд. Прямые, незаметные обвинения. Что Стив имеет в виду в этот раз? Задумчиво прищурившись, Баки чувствует, как проблеск осознания медленно растекается зудом где-то в его груди, и все равно спрашивает:       — Как и все нормальные люди? — обычные люди. Среднестатистические люди. Просто — люди; и ни в коем случае не волки. Стив смотрит на него в упор и остается недвижим. Конечно же, он говорит о Броке. Всё ещё говорит, говорит, говорит, и Баки вздыхает, откликаясь: — А, ты про это…       Стив только плечом пожимает. Он не отводит взгляда прочь, добавляя:       — Это мелочь.       И Баки отзывается с согласием но, впрочем, без него:       — Это мелочь, но, если это правда, то, как минимум, СТРАЙК и Хелен автоматически скомпрометированы. Если вообще не весь ЩИТ…       Это просто привычка. Она принадлежит Броку. На первых порах и только-только после знакомства это выглядит немного крипово — у него будто бы отсутствует периферическое зрение. Ладно бы то, что он почти всегда смотрит в упор, прямо на собеседника, с его гонором и размерами эго это ничуть не удивительно, но именно эта привычка, она больше похожа на те, что принадлежат хищникам… Вслед звуку всегда поворачивается голова. Зверь бдит, зверь следит и наблюдает, а еще выжидает подходящий момент, чтобы кинуться. Да, на первых порах это выглядит немного крипово, но Баки списывает все на годы выслуги Брока и на его близкое знакомство с волками, которых СТРАЙК ловит во время патрулей.       Баки списывает всё со счетов, потому что Стив успокаивает его сам — Брок просто долго работает в этой сфере. Как говорится, с волками жить — по волчьи выть, верно? Уже после, через пару месяцев, это становится привычным. Зрение замыливается на такую мелочь, как-то, что Брок… Он ведь просто поворачивает голову, он ведь просто смотрит в упор всегда или почти всегда, когда с кем-либо разговаривает — что в этом такого? Баки так не делает. СТРАЙК так не делает. В общем и целом, говоря без утайки, попытка вспомнить любого человека, который имеет эту же привычку, проваливается сама по себе.       Баки пытается вспомнить, пока говорит про скомпрометированный ЩИТ. У него не получается.       Стив просто отвечает:       — Пирс с Фьюри не настолько умные. К тому же это бессмысленно, — выстраивать целую организацию, которая следует основному политическому курсу и при этом лжет, вот о чем он говорит. Это и правда выглядит бессмысленно. К тому же задействовано слишком много людей: за прошедшие пять лет кто-то из них уже должен был проебаться и раскрыть себя, но этого не произошло. Значит все в порядке? Либо лгут все, либо лжет Брок и ещё пара-тройка человек. Лучшим решением было бы отправить найденную Стивом кровь в лабораторию Тони, но, скорее всего, Хелен уничтожила всё после того, как провела анализы. Ее можно было бы спросить об этом, но, если она была в сговоре, если Брок действительно был много большим лжецом, чем казалось еще десять минут назад, то действовать нужно было аккуратно. Дать ему повод для побега, дать ему хоть единый намек на то, что они догадываются о чем-то — это было недопустимо. Стоило ли говорить о том, что… Так и глядя Стиву в глаза, Баки хочет довести мысль до конца, но она обрывается тут же, как Стив произносит вслух: — Но волчьи патрули…       Без контекста. С интонационным многоточием. Они смотрят прямо друг на друга почти минуту, когда экран телефона, лежащего на одеяле между ними, начинает гаснуть. У этой одноразовой металлической коробки в настройках не оказывается функции отключения автоматической блокировки. Там одни только таймеры. Минута, две, пять… Баки выбирает десять минут, самое большее из возможного. Каждые десять минут то он, то Стив тянутся к гаснущему экрану и тыкают в него, чтобы держать открытую на нем карту хоть в каком-то поле видимости.       Это карта перемещений Брока.       Они почти поймали его — но прямо сейчас экран гаснет окончательно.       Это не имеет значения. Настройки у одноразки, конечно, дерьмовые, но стоит разблокировать экран, и они увидят карту вновь. Никто, правда, к телефону не тянется. Спальня погружается во тьму. И в той тьме Баки говорит:       — Но волчьи патрули.       Что они знают о Броке? Десять минут назад ему кажется, что у них есть малая часть большого знания, в то время как Стив уже с неделю гадает о правде — они не знают о нем ничего. Да-да, скорее всего, если Стив прав, они не знают о Броке ничего. В ЩИТе его за глаза именуют волчьей смертью. Редко у кого получается за год набирать столько же волчьих трупов, как у СТРАЙКа. И это в одном-то городе! Брок работает на ЩИТ больше пятнадцати лет, если не все двадцать. Хелен приходит в Трискелион разве что лет восемь-десять назад. СТРАЙК оказывается собран около пятнадцати лет назад. А Броку ведь немного за сорок, да-да, ему совсем немного за сорок… Он боится сквозняков, у него ПТСР и присутствует легкий нарциссизм, потому что все свои шрамы он убирает медицинским лазером. Он умен в быту, умен в поле, а еще сноровист. Заиметь такого врага, как он, себе дороже, но Стив смотрит Баки в глаза среди кромешной тьмы, и вслух говорить не приходится.       Если только Стив прав, заиметь такого врага, как Брок — это уже разговор не о дороговизне.       Это разговор о волке, который умеет выживать много лучше других и не чурается любых методов.       Потянувшись к своему телефону, Баки убирает его прочь, на тумбочку и разворачивается к Стиву лицом. Одеяло приходит в движение, отзываясь тихим, напряженным шорохом ткани. Баки говорит:       — Мы можем вернуться в Шеридан, когда отвяжемся от СТРАЙКа. Но нужно решить, до или после того, как разберемся с Броком, — конечно же, Стив хочет услышать от него не это. Пускай в спальне царит мрак и его глаза не блестят в нем зловеще, как во всех этих фильмах-ужасов, на самом деле никакого интереса до Лукаса ему нет. Правда ли данные его медкарты совпали с анализами, проведенными Хелен, или же она солгала, был тут замешан Брок, не был — Баки предлагает не столько альтернативу, сколько дополнительный подпункт плана всего ближайшего будущего, потому что это как раз таки то, что он делает. То, что они делают вместе со Стивом. Плевать тому или нет, у Баки нет возможности промолчать. И поэтому он добавляет: — Если Лукас волчьего помета, то мы скорее всего уже опоздали. Они всегда быстро сбегают, если чувствуют запах гари.       Лукаса ведь тоже нужно иметь в виду? Отодвигая в сторону любых волков, Стив находит в подвале кровь, и она свежая. Никто из тех, кто подвал покидает, не оказывается ранен. Возможно, кто-то из наемников успевает забежать к Лукасу во время перестрелки с Броком, но — оба тела оказываются в коридоре, не в помещении, и никаких кровавых троп, тянущихся за ними, нет. Брок отстреливают охрану подвала на месте. Никуда не перетаскивает. А Стив находит свежую кровь… И глядя Баки прямо в глаза, произносит с чуть большей настойчивостью:       — Я говорю не про Лукаса.       Что будет с ними, если выяснится, что Брок и правда волк? Одно дело чувствовать всю эту погань, всю эту боль, понимая, что человек, знакомый на протяжении пяти лет, не знаком вовсе, и совершенно другое дело — узнать, что это был не человек. Волчий глаз, волчий клык, простое волчье отродье — прямо у них под боком. А, впрочем… Рядом с ними. Впритык к ним. На одной работе, в одной квартире, в одной постели. Если все то, о чем Стив размышляет уже который день, окажется правдой, за всю профессиональную скрытность Брока к нему не получится почувствовать уважение. Нет-нет, Баки так просто не сможет, потому что первый же вопрос, который будет поставлен на повестку, станет вопросом его планов и его замыслов.       Когда именно Брок собирался убить их и почему так долго медлил, вот о чем они со Стивом тогда будут говорить.       Но сейчас этого нет. Это просто догадки Стива. Это просто его размышление, а ещё то зерно мысли, которое он сажает у Баки в сознании. Либо оно прорастет и обнажит правду, либо Стив ошибется. Но хочет ли он ошибиться? Глядя ему в глаза, Баки говорит:       — Я знаю, — а после добавляет: — И я же знаю, что ситуация приобретет совсем иные краски, если ты будешь прав.       Конечно, Стив знает об этом тоже. Они думают об одном и том же. С легкой поправкой на какой-нибудь ветер, потому что Стив, скорее всего, думает об угрозе в первую очередь, пока Баки размышляет бесполезным, отсроченным в возможное будущее вопросом… Почему? Нет-нет, серьезно, это ведь важно — почему они? Или — почему так долго? У каждого из этих вопросов, вероятно, будет один достаточно банальный ответ. Ради выживания или ради денег. Ради того, чтобы утолить жажду эго величием над слабыми человеками, или ради того, чтобы координировать волчьи стаи.       А все-таки — волчьи патрули.       Баки, вообще-то, планирует выезд этой ночью. Планирует поиграть ещё немного в свою пиксельную ферму, после планирует заняться со Стивом сексом, а затем — поймать Брока. В его планы определенно не входит та тревога, что зарождается в груди уже сейчас, от одного лишь размышления… Никуда они не поедут. Сердце в его груди начинает биться громче, на каждом ударе гулко ударяясь о клетку рёбер. Если Брок и правда волк, ехать за ним с почти пустыми руками нельзя. А даже если и нет, прежде им придется убедиться — где существует правда? Тяжко, с легким раздражением вздохнув, он вновь перекатывается на спину и тянется ладонью к лицу. Стив говорит будто бы примирительно:       — Надо найти его дом. И загнать его.       Это, конечно, понятно. Но теперь уже легче от этого не становится. Баки качает головой. Баки кивает ею, потирая уголки глаз и одновременно с этим подергивая металлическим плечом. Ему некомфортно. Вот так — ему не нравится. Вряд ли нравилось и то, что было до, ещё минут двадцать назад, но это уже совсем не дело… В прошлые времена за Броком не было привычки приносить проблемы, теперь же он приносит лишь их. Вероятно, это — то каким человеком он является. Если, конечно, он человек. Скривившись раздраженно, Баки бросает:       — Ну, у нас уже есть этот, как его…       Пол. Или Питер. Или как бы его там ни звали… Если Брок — волк; то под вопрос становится родословная каждого из тех, с кем он знаком. Весь СТРАЙК, Хелен, та же Джо и тем более миловидный, кудрявый ублюдок, с которым Брок напивается в баре прямо сейчас. Верить в то, что он и правда поедет к себе домой, не приходится. Они уже разошлись, так и для чего бы Броку придерживаться какой-то там верности? Он и раньше этого не делал. Он был лжецом и паскудный ублюдком. Но как много говорил, а! Ой, он старых взглядов, ой, он верный, ой, он очень серьезно относится к отношениям… Ага. Как же. Даже если Баки не знает о нем ничего вовсе, Брок отнюдь не является тем, кто откажется хорошо потрахаться. Скорее всего, он не поедет к себе домой. Или же поедет туда вместе с этим, Питером или Полом? Никакой проблемы в том, чтобы вытащить его силком прямо из постели и не было бы, но им нельзя светиться, а ещё ни одному из них не хочется, чтобы были задействованы другие люди.       Это их паскудный изменщик. Это их личное дело. И наказание они ему выберут сами — без чужой помощи.       Исчезновение Брока является единственным предпочтительным вариантом. На время. Или навсегда. Да-да, поймать его, скрутить, увезти, допросить… Он, человек, знатно им поднасрал со всем своим враньем. Если же, ко всему прочему, еще и был волком — то являлся проблемой смертельного характера. Публичность здесь была ни к чему.       Ни репутации Стива. Ни тем более всему ЩИТу.       Но Стив говорит:       — Патрик, — и Баки просто кривится ему в ответ. Зачастую эйдетическая память Стива бывает крайней полезна, сейчас же от нее лишь острее в затылок вгрызается тревога. Патрик. Отличное имя для того, кто умрет в раннем возрасте. Отличное имя для того, чтобы не запоминать его, не помнить его, вычеркнуть из памяти, но Стив произносит, потому что успевает выучить наизусть все личное дело, которое им присылает Тони. Ему хватает одного прочтения. Сам Баки — медленно, глубоко вдыхает и выдыхает после трехсекундной задержки. Ночь ведь начиналась так нормально, а? Нет, не правда. Теперь все было ещё более дерьмовым, чем раньше. Спасибо, Брок, и пошел нахуй. Стив добавляет: — И он работает на Джо, — вытянув руку из-под одеяла, он тянется ею к Баки, опускает ладонь на его предплечье, а после тянет на себя за запястье. Баки слушается, потому что ему на роду написано — любить, и беречь, и соглашаться. Тот кредит его доверия, который есть у Стива, никому никогда в банке не выдадут. Он беспроцентный. И все равно Стив возвращает, возвращает, возвращает… Он обнимает его ладонь пальцами, берет его за руку. И произносит вслух: — У него явный вкус на тех, кто имеет власть и статус. Компания Джо одна из тридцати ведущих технологических компаний в стране.       Если Брок является паскудной псиной и если все, кто рядом с ним, такие же, то они забрались слишком высоко, чтобы поймать их было легко. Если догадка, да-да, если вот это размышление Стива является правдой, то отловить их всех без шума не получится. А Фьюри, между прочим, шум ненавидит… И ладно бы, хуй бы с ним, но нет, так уже не получится. У Стива в голосе еле заметно звучит то ли нужда, то ли просьба. Не отворачиваться от него или же не проваливаться в эту тревогу? Этой ночью они уже никуда не поедут. Куда бы бухой Брок ни отправился, пусть там и остается — прежде чем подступать к нему вновь, нужно понять, насколько велика может быть угроза с его стороны. Вздохнув тише, Баки вновь поворачивается на бок, смотрит на Стива сквозь мрак спальни и сжимает пальцами его ладонь в ответ. Стив выглядит напряженным. Смотрит в глаза так, будто бы и правда ждёт, что Баки вот-вот опровергнет — у Баки нет опровержений. Все, что есть, так это медленно растущая тревога, а ещё нежелание впрягаться в бездарную волчью суету.       В любой другой день, в любой другой месяц — да, пожалуйста.       Но все, чего хочется последние недели полторы, так это ощутить, как на сердце больше не гниет. Все виновные наказаны. Всё страдание оборвано.       Так просто, конечно, не получится. Спрятаться от всех проблем, которые Брок им приносит, уже не выйдет. Потянувшись к Стиву другой рукой, металлической, Баки гладит его по плечу, поверх ткани футболки. И говорит:       — Всё большое громко бьется, когда падает… — вряд ли это достаточно хорошие слова поддержки. Прикосновение Стива к нему, к примеру, успокаивает получше. Так же, как и прикосновение самого Баки к Стиву. Они ведь всё ещё вместе? Вдвоём справляться легче. В прошлом веке так было проще платить ренту и оттаптывать порог взрослой жизни после окончания школы. В этом веке — так проще всё. Разве же можно, будучи в своем уме, променять эту легкость на что-то? Перед множеством других бедолаг, держащихся друг за друга, как за последний оплот, у них со Стивом есть крошечный, совсем малюсенький бонус — они вместе. Так случается где-то в прошлом веке, когда дурной, пьяный спор доводит их до поцелуя, постели и пары-тройки признаний, а после — много дальше, будто по житейской методичке. Так есть и сейчас, когда нет уже ничего дурного или пьяного, но есть Брок. И Брок — становится проблемой. Думать подобным образом, конечно же, много проще, чем чувствовать, чувствовать, чувствовать… Сердце поражено гнилью унижения и предательства. Оно болит. Оно временами начинает так выть, что не остается ничего, ничего, ничего кроме злобы да ненависти. Брок ведь повеселился бы, наблюдая за тем, как Баки скулит? О, да. Определённо. Но — Баки скулить не будет. Он разрушит его жизнь, отрежет ему член, а ещё сломает пару-тройку ребер. Лучше бы штук пять, чтобы честно было — пять рёбер за пять лет вранья. А сколько громких слов было сказано! И как же он защищал их! Да-да. Где-то в промежутках между очередными постельными победами и брошенными малолетними детьми он был действительно заботливым и любящим. Это была очень грамотная, разрушительная ложь. Её и все её последствия легче было назвать проблемой, чем действительно задумываться о том унижении, которое невозможно было переварить. Прикрыв глаза, Баки подвигается немного ближе к Стиву, подползает к нему под одеялом и подбивает коленом оставленный на его поверхности телефон. Экран уже не светится. Телефон соскакивает дальше по постели, теряясь где-то в складках одеяла. Раньше ведь здесь, между ними, было место для Брока? У этого места был очень дорогой ценник аренды. И Брок им задолжал за все пять лет, оплачивая его пылью в глаза вместо настоящего золота. Баки говорит: — Мы разберемся, не волнуйся. Для волчьей смерти Брок слишком туп, чтобы ускользнуть. Или тебя беспокоит это?       Вот это уже звучит поддержкой получше. У Баки, конечно, растет тревога, но он никуда не уйдет, он никуда не денется и он останется. Они разберутся с этой суетой вместе, независимо от того, окажется она волчьей или обыденной, погано-человеческой. Стив вздыхает, отводит глаза на пару мгновений. Его пальцы сжимают ладонь Баки вновь, словно в необходимости удержать его на месте, когда прозвучит что-то… Страшное? Пугающее? Смертельно опасное? Стив говорит негромко:       — Чем больше думаю, тем больше чувствую себя идиотом.       Смеяться не стоит. Да-да, смеяться над этим определенно не стоит, но Баки все равно смешливо фыркает. Он знает ситуацию ничуть не меньше Стива. Его понимание обстоятельств — возведено в абсолют. Эта гранитная плита похожа на погребальную и она нависает сверху, вот, где Стив живет. Естественно, не мудрено, что ему кажется, будто он сходит с ума. Но, говоря по правде, для Баки он так и остается самым разумным из всех, что в прошлом веке, что в этом. Обняв его ладонь вновь, Баки тянет ее под одеяло, к своему боку. И говорит, подвигаясь поближе:       — Ты не идиот, Стив. Возможно, это просто паранойя. А Хелен могла и соврать, что это кровь Лукаса, а не кого-нибудь из наемников, — вероятность подобного предположения так же мала, как член Брока. Как бы всё ни закончилось, Баки теперь всем будет говорить, что у него микропенис. Никто, конечно, не будет спрашивать, но Баки все равно будет говорить, говорить, говорить… Его психотерапевтка считает, что очень важно возвращаться к чувствам и позволять им жить, но Баки пересчитывает лишь факты обстоятельств. Это позволяет не думать. Это же позволяет подумать достаточно хорошо, чтобы в моменте собственной тревоги предложить Стиву иную ветвь размышления. Он говорит: — Ты же знаешь, что они боятся тебя слишком сильно, чтобы дать хоть один повод усомниться в них.       Это тоже правда. Пока все то, из чего Брок состоит или состоять может, является догадками, это — как раз таки правда. Они боятся его, они боятся Капитана Америка и перед его лицом они невидимыми руками хватаются за сиденья своих кресел, чтобы только не вылететь с работы нахуй за любую мелкую ошибку. Или же не вылететь нахуй из жизни за предательство страны? Прямое нападение становится недопустимым. Теперь существуют новые вводные, новые данные, и, прежде любой погони за Броком, они должны быть перепроверены. Вздохнув, Стив опускает ладонь ему на бок. И откликается:       — Да, знаю.       В его голосе звучит нежеланное смирение. Баки улыбается ему во мраке спальни кривой улыбкой, в которой безнадеги много больше, чем обещания спасения. Зато этой ночью не придется никуда ехать и можно будет выспаться, верно? Пока Брок будет трахаться так же прелестно, как и все пять прошлых лет. Это ведь и тогда был Патрик, да? Или же это была Джо? Десятки других женщин? Десятки других мужчин? На самом деле это не гонка и отнюдь не соревнование, но ложиться спать просто так, будто у них со Стивом ни больше, ни меньше — лишь фиктивный брак; Баки определённо не собирается. Он говорит:       — Ну, вот, — а после, подвинувшись впритык и тронув колено Стива под одеялом собственным, спрашивает: — Хочешь заняться сексом?       Пожалуй, единственное хорошее, что случается после того, как предательство Брока обнажается, это легкая рассредоточенность Стива. Не то чтобы она в своем «хорошем» весит столько же, сколько весит принесенное Броком дерьмо, но и не наслаждаться какой-то частью сознания не получается. Педантичности Стива больше нет дела до пары-тройки вещей Баки, валяющийся в гостиной на диване. Ей больше нет дела до того, что опять не закрыт тюбик зубной пасты, и даже — до того, что Баки снова спит голышом. В этом ведь всегда столько удовольствия, верно? Баки просто не нравится раздеваться для секса.       Баки нравится — раздевать.       Стив вздыхает. Еле заметно усмехается на уголок губ. Вероятно, с предсказуемости происходящего. Не то чтобы это так важно, почему именно он усмехается, но Баки все равно мыслит по привычке и в собственную защиту — он любит Стива, он любит секс и он хочет поставить покой на место появившейся тревоги за их безопасность. Он абсолютно — нормален. Если только Стив не скажет обратного… Стив говорит, уже выглаживая его голый бок ладонью:       — Я не уверен, что смогу кончить. Уже вторую неделю никак не получается расслабиться.       А психотерапевтка, к которой Баки ездит каждую неделю, говорит, что ему важно выстраивать собственные опоры. Что это такое, Баки не знает. У него есть предположение, что это нечто вроде подпорок для моста, но он не уверен. Он на самом деле не мост. И внутри своего тела мосты тоже не держит. Но необходимость защищаться, которая принадлежит Баки теперь, после ГИДРы — она однажды убивает Стива, ещё лет пять назад. Нет-нет, Стив, конечно, жив, но тогда он выглядит убитым, и поэтому первое же, что Баки бросает своей психотерапевтке прямо в лицо на сессии-знакомстве — он должен защищаться, но, когда он защищается, он становится линчевателем.       Стив бы с ним не согласился. Не то чтобы Баки рассказывает ему об этом. Тот конфликт со Стивом, который честнее назвать вопиющей жестокостью, больше не повторяется ни единожды, и Баки бдит, и Баки следит за этим, и психотерапевтка предлагает ему — защиту другого рода. Потому что Баки — нормален. С Баки — все в порядке. Если тот конфликт повторится еще раз, он вскроется, он просто сдохнет, убьет себя, расщепится на атомы, поэтому теперь — он защищается так. Самоубеждение выглядит будто костыли для безногого. Но в связке с возможностью вновь и вновь сверяться со Стивом в отношении реальности, оно как будто бы даже работает.       В том, что Стив усмехается всей предсказуемости его предложения, нет ничего такого. Баки — нормален. Ему нужно спокойствие, ему нужен Стив, ему нужно просто… Всё ведь в порядке? Равновесие необходимо, чтобы не сойти с ума. Что бы там ни говорил Стив и как бы ни считал, из них двоих у Баки явно больше шансов на сумасшествие. Поэтому — секс и сон; а разборки со всеми догадками уже завтра, когда-нибудь в одном из тех завтра, когда выпадет удачная возможность.       Временами Баки, кажется, что они только ими и кормятся, этими удачными возможностями. Но реальность не предлагает альтернативы.       Запустив руки под одеяло, Баки цепляет живыми пальцами футболку Стива, после выглаживает его живот самыми кончиками металлических. И шепчет урчанием:       — Хочешь я тебе помогу?       Секс и сон — они сегодня уже никуда не поедут. Пусть Брок трахается, с кем пожелает, пока ещё трахаться может. А у Стива вздрагивает живот. Он поджимает его, смешливо морщит нос и ведь даже посмеивается… Он не откажет. Баки спрашивает все равно, но знает и так: Стив ему — герой для кошмарных снов.       Он Стиву — герой приятных оргазмов.       Кем тогда был Брок? Пять лет проходит. Они не расстаются — Баки выталкивает его за дверь, на самом деле выталкивая прочь из своей жизни, но вся разруха, как была внутри, так там и остается. А у Брока все хорошо. Ему забавно. Ему весело. Он нарывается, выебывается и, впрочем, от себя обычного ничуть не отличается. У Брока все хорошо, и, по мнению Баки, очень даже хорошо, что в прошедшем дне он успел помучиться от мигрени. Жаль, она продлилась привычно недолго.       Баки бы ему пожелал мигрень длинной в год. Помолился бы даже, чтобы Броку перепала такая мигрень. Но боги давно уже были мертвы. А мольбы — были бессмысленны.       Кем же, кем же, кем же был Брок? Его нет. Его больше здесь нет, его больше здесь никогда не будет. Он останется позади сразу же — как только Баки сравняет его мелкий, зарвавшийся мирок с землей. В то время как здесь и сейчас не думать о нем не получается и… Это глупость. Конечно же, получается. Баки подползает к Стиву впритык, мягко проталкивает колено между его ног, а ещё целует — всё забывается. Стив теплый, крепкий, но все равно мягкий, и за одно только это Баки готов изредка позволять ему большие глупости. Не ошибки, нет-нет, но все же именно та большая глупость с сывороткой приносит в его жизнь, новую жизнь этого века, вот такого Стива — крупного, широкоплечего и с отличной задницей. А ещё — чрезвычайно мягкого. Лапательного даже, потому что не полапать его невозможно.       Конечно, тоска по прошлому, хрупкому и мелкому Стиву жива. У Баки буквально на роду так написано — любить Стива любого и разного, а ещё по нему скучать. Но, говоря откровенно, тот Стив, который не задыхается в астматическом приступе и которого не подкашивает грипп двенадцать раз в год, да-да, этот Стив у Баки в любимчиках. Он здоров. Он жив. И ему больше не больно так, как было больно в прошлом.       В теле.       Или — в сердце.       У него теплые бока, теплый и доверчиво-мягкий рот. И те бедра, которыми он обнимает колено Баки, тоже теплые. Пожалуй, в этом есть что-то от фанатизма, от поклонения, подобного тому, как в древние времена люди поклонялись ещё живым богам: касаться его, говорить с ним, слушать его, а ещё — раздевать. Баки продал бы за это и мир, и жизнь, но, к счастью, никто пока не решился предложить. Выкупить или продать? Стив обнимает его за бок крепче, лениво выглаживает ладонью вдоль спины, а еще согласно приподнимается, позволяя — снять с него футболку. Раздеть его. Выровнять положение наготы так, как никогда не придется выравнивать любое другое положение… Баки кидается к нему за поцелуем, как только из-под ворота футболки вновь показывается рот. Кажется, Стив смеётся. У него вздрагивает грудная клетка, одна из рук тянется к футболке тоже, чтобы снять её нормально, но, впрочем — это не та рука, которая Баки касается.       Это чрезвычайно приятно.       Это есть — поклонение, поклонение, поклонение.       Теплый, нагретый одеялом, а ещё признающийся заочно, что у него не получится кончить… Конечно, получится. Баки с ним не первый год знаком. Баки с ним бок о бок уже не в первом веке. Баки будет, будет, будет с ним — до заката времен. Ему так на роду написано, верно? А Стив смеётся. Отбрасывает футболку прочь, улыбается ему в губы, криво целуя в ответ. На то, чтобы затащить его на себя, не требуется ни времени, ни сил, но хочется — медленно. Именно здесь, именно сейчас, прямо в этой ночи… Они застревают в глазу бури. Каждый ведь знает, что бывает с такими соринками? Брок бросает их здесь. Брок оставляет их здесь. Даже если он не ожидает с предвкушением, что все, имеющееся у них, развалится, он все равно никогда этого не увидит. Лишь пепелище собственной, мелочной жизни…       За собственное гнилое сердце Баки принесет ему смерть.       За тронутого его паршивыми руками Стива — Баки принесет ему адские муки посреди вечного лимба.       Но думать об этом сейчас в полной мере не получается. Как давно у них со Стивом не было секса или как давно они не целовались? Вся кожа теперь была покрыта невидимой и унизительной пленкой омерзением — к себе, к тем прикосновениям Брока, которые были такими полюбовными на протяжении пяти лет… Они со Стивом оказываются заперты то ли в коробке, то ли в черном ящике. Теперь они — выброшенные на свалку коты Шредингера. Еще живы или уже мертвы? В прошлые дни у них получается говорить, у них получается молчать, а ещё получается скорбеть, но все прошлые дни канут в лету и приходит новый день, да-да, приходит новая ночь, в которой Стив целует его в ответ, довольно урчит, когда Баки вылизывает его губы и толкается между ними языком. Глубже, и глубже, и на самую глубину — только бы пробраться ему под кожу, стать его частью и просто остаться с ним. Сколь бы многое ни было проблемой для них, с заветным, с сакраментальным навсегда они справляются идеально.       В прошлом веке.       Теперь вот — в этом.       Его руки спускаются по рукам Стива, выглаживают ему плечи и облапывают грудные мышцы. Крупные, мягкие сиськи могли бы стать его, Баки, влажной мечтой, но мечтать не приходится — Стив уже его. А ещё Стив его очень любит. Даже после всего, всего, всего… Нежные, сладкие соски твердеют под его ладонями, пока Стив обнимает его за затылок, за бок, за бедро. Его возбуждение это волна цунами. Баки любит наблюдать за тем, как она неспешно накатывает. Баки любит и её, невидимую, когда она настигает со спины ради одного-единственного — снести с ног, повалить и обрушиться. Сейчас, правда, для грозной, бешеной страсти не остается места. Баки подцепляет резинку чужого белья пальцами, медленно стаскивает его прочь. А губами уже цепляет и подбородок, и щеку — ему бы просто добраться до шеи. Ему бы оставить следы прямо поверх горла Стива и его артерий.       К утру они сойдут. Потому что не могут принадлежать никому, кроме Баки.       И теперь уже не будут принадлежать никогда.       — Помнишь наш первый раз, тогда? В прошлом веке… — шепот выходит задыхающимся то ли в нужде, то ли по следам поцелуя. Возможно, и стоило бы промолчать, но Баки неожиданно очень сильно хочется вернуться всем собой туда, где Брока не было. Во времена до него. Во времена теплого, искрящегося счастья и, наконец, достигнутого баланса. Вот он, Стив, вот он, Стивен Грант Роджерс, и он весь — для Баки. Его человек. Его друг. Его величайшая любовь. Еле вынудив себя убрать колено прочь от теплых бедер Стива, Баки стаскивает его белье так низко, как только получается дотянуться. Стив сгибает ноги, помогая, и места почему-то оказывается так мало — прямо между ними, в том самом пространстве под одеяла, где не остается ни лишнего воздуха, ни свободных к полету атомов. После всех дней гнилого сердца и бесконечной, страдающей злобы это отсутствие места приносит лишь покой. Между ними нет зла. То зло, что показало собственное лицо, уже изгнано, и ото дня ко дню будет становиться лишь лучше. Чувствуя, как Стив елозит ногами, выбираясь из трусов окончательно, Баки еле ощутимо прихватывает зубами кожу у него на шее. И отпускает тут же, бормоча: — Я думал, что с ума сойду и обоссусь от радости одновременно… Я думал, что ты просто шутишь…       Тот телефон-одноразка, да-да, телефон-пустышка, что лежал между ними, от движений одеяла слетает на пол. Баки слышит стук корпуса об пол, не слыша его одновременно. Никакого интереса к бесполезной штуке не остается. Разобьется ведь? И ладно. К черту его. У Тони все равно вся информация выгружена в облачные хранилища.       То, чего уже нет, потерять никогда не получится.       А Стив смеётся вновь. Этот его смех, совсем тихий, смущенный — слыша его вновь и вновь, Баки просто влюбляется по новой. Из раза в раз. Изо дня в день. Сам звук, что не содержит в себе ничего, кроме мира и удовольствия… Баки бы продал за этот смех и жизнь, и весь мир, но никто не предлагает сделки. Вероятно, потому что никому не понравится её исход? Прижавшись к нему и бедрами, и грудью, Стив шепчет в ответ:       — А я сразу все понял. Никто не накидывается с таким голодом, если не был до этого влюблен… Сколько ты был в меня влюблен?       Это было в прошлом веке. Баки влюблен в него уже почти сотню лет. Баки любит его примерно столько же. Бравый, норовистый, чрезвычайно храбрый и умный… Любовь к Стиву придает сил. Любовь к нему не несет — ни страдания, ни боли. Баки не помнит, когда это начинается. Вероятно, он просто просыпается по утру и понимает — пережить эту подростковую влюбленность не столь сложно, но он хочет застрять в ней. Остаться в ней. Позволить ей себя поглотить, чтобы дышать ею, чувствовать её до самого заката времен.       Они ведь напиваются тогда? Это университетские годы. Они уже успевают съехаться, у них даже налаживается какой-то быт, пускай то и дело Стив бросается в него подушками за весь разводимый в квартире бардак — то ли ему в ответ, то ли в ответ подушкам Баки хохочет и повторяет, будто заведенный:       — Люблю тебя, чувак.       В те времена это ничуть не признание. Те времена тянутся из года в год до момента, в котором что-то просто случается. Они целуются в первый раз в какой-то подворотне, по пути из бара. Зрение мутится из-за накатывающей пелены отказа — размышлять, обдумывать и что-либо обсуждать. Кто тянется за поцелуем первым? О чем они говорят тогда? Баки не помнит. Баки видит перед закрытыми глазами, будто наяву — в свою квартиру они буквально вламываются. Он зажимает Стива у стены, пока тот пытается раздеть его, пытается не застонать и все равно стонет. Его мелкая задница помещается у Баки в ладонях. И весь он, столь хрупкий, столь хрустальный — естественно, он берет Баки за яйца первым. Счетчик позорно-быстрых оргазмов так и не увеличивается на одно новое значение, потому что это не позорно, потому что это Стив, а ещё потому что он шепчет:       — Будешь хорошим для меня, Бакс? Будешь хорошим, да?       Перед глазами темнеет тогда. Перед глазами темнеет и сейчас, от одного лишь воспоминания, потому что Баки ведь знает, да-да, Баки знает, кто такой Стив, и он определённо не ожидает от него в сексе чего-то вроде пассивности, но хотя бы, да помилуют его мертвые боги, смущение?! Оно, конечно, приходит позже. Следом за всеми признаниями, следом за началом их отношений, но в тот момент… Стив просто берет его за яйца, поглаживая сквозь брюки. И настоятельно советует — быть хорошим.       Баки и так-то не собирался отказываться. Но все равно капитулирует полностью.       Сейчас же шепчет:       — Всю жизнь, Стив. Как будто бы с самого своего рождения…       Он берет его на руки тогда. Примерный вес оказывается много меньше реального — Стив будто бы весь из костей, но это очень тяжелые кости, они стальные. А рот у него жаркий ничуть не меньше, чем руки. Баки заставляет себя дойти до кровати, чтобы хоть немного остаться джентельменом и не раскладывать Стива прямо на диване в гостиной. Стив после говорит, что, в общем-то, они могли подрочить друг другу на полу в прихожей. А ещё смеётся — с того наигранного, оскорбленного выражения, с которым Баки смотрит на него.       Вообще-то — он джентельмен.       Вообще-то — на полу просто охренительно неудобно.       Как много времени проходит с той ночи? Это целая жизнь. Маленькая жизнь. Или большая жизнь. Но много важнее — это целая жизнь, и Баки живет ее вместе со Стивом, реальным или же тем, который арендует для себя одну из камер его сердца. Обняв его рукой за поясницу, Баки проталкивает другую ладонь между постелью и его боком. Он, наконец, тянет его на себя, затаскивает, а ещё между делом удостаивается — щекотного тычка в бок. Со смешливым возмущением Стив выдыхает ему в щеку:       — Эй! Это я тебе сказал, когда признавался. Ты просто воруешь мои фразы!       Так ли это важно? Да-да, Баки тогда поганит самое важное признание в своей жизни, но так ли это важно, а?! Следом за поцелуем посреди подворотни приходит сумасбродное забвение — конечно же, оно заканчивается. Они занимаются сексом. Они целуются. А после, улегшись на бок и подперев голову ладонью, Стив спрашивает: и как долго, интересно, Баки в него влюблен? Вообще-то Баки ненавидит вот эту его въедчивость. Вообще-то — Баки просто терпеть не может эту его вопиющую, высокомерную насмешливость. Стив спрашивает с него за все поцелуи и весь горячный, полюбовный шепот так неожиданно и с таким ожиданием ответа, что не растеряться не получается. Баки краснеет. Баки не может смотреть на него ровно так же, как не может смотреть на что-либо кроме него.       На тонкой коже шеи Стива уже расцветают засосы.       Смущенный и напуганный Баки не придумывает ничего лучше, чем промямлить: он, вообще-то, в него и не влюблен.       Стив тогда хохочет так громко, что его приходится накрыть подушкой — только бы не перебудил соседей. Они, конечно, скорее всего и так их будят. Но Баки по крайней мере хватает такта не сбежать в ванную и не запереться там. Он — джентельмен, вот что! И об этом важно помнить! А Стив смеётся. И признается первым так, будто ничуть не боится… Баки ведь может отказать ему? Стив слишком умен, чтобы не почувствовать — так друзей не целуют ни по пьяни, ни по случайности. И друзьям в порыве голодной, обезумевшей страсти никогда не шепчут такие слова…       Фыркнув, Баки откликается лишь единым:       — Педант.       Но ему в ответ не слышится смеха. Стив забирается на него, перекидывая ногу через его бедра, а после нависает сверху. Без взгляда, без единого проблеска передышки он впивается в рот Баки поцелуем, толкается языком на глубину. Не вздрогнуть не получается, но, впрочем, эта дрожь прокатывается сквозь все тело. Нервные окончания загораются невидимым светом. Стив любит его, любит его, любит его… Как давно или же как долго это продлится? Если никогда это конец, то оно является началом каждого всегда. Что та же змея, кусающая себя за хвост во всех волчьих сказках — кольцо вечности, вечности, верности. Баки вцепляется в крепкие, вкусные бедра Стива пальцами и скомкано стонет ему в рот, еле чувствуя, как спина изгибается. Стив опускает ладонь ему на плечо, прижимая назад к постели. Слюняво и звучно он вылизывает его щеки изнутри, выглаживает его язык собственным, а ещё щекочет верхнее небо — райские кущи на самом деле есть ад наяву. Тут жарко, пусть даже одеяло уже сползает со Стива прочь. Тут хотелось бы дышать, но много больше хочется задохнуться. И Баки задыхается. Кое-как толкается бедрами, чтобы потереться о промежность Стива, чтобы увеличить площадь соприкосновения до абсолюта. Головка его члена, влажная, налившаяся, утыкается в нежные складки чужой мошонки.       Пока ладонь, да-да, крепкая, широкая ладонь Стива выглаживает его вдоль горла к самому подбородку…       Иногда Баки кажется, будто он пытается высосать из него саму жизнь. Выпить его, сожрать его, завладеть им и… Посадить на цепь? Стив таким не занимается. Баки же просто нравится — не раздеваться, а раздевать. И сажать на цепь, естественно. Ещё Баки нравится, нравится, нравится Стив, и он запрокидывает голову следом за медленным движением его руки до момента, пока Стив не выпускает его рот. Это освобождение приятно настолько же, насколько нежеланно. Распахнув глаза, Баки упирается взглядом в темный, невидимый потолок и шепчет сипло, задыхаясь:       — Прижмись… Теснее…       И Стив прижимается. Разводит колени шире на постели, медленно распрямляется, усаживаясь поверх него. Та ладонь, что только-только была у Баки на плече, сползает ниже, вдоль его груди и к животу. Она остается там — распластавшись широким веером раскрытых пальцев и беззвучным приказом о принадлежности. Брок ведь точно хотел посмеяться над тем, как у них двоих всё развалится? Его здесь нет. Он не видел их такими ни единожды. Да, конечно, у них был секс, разный секс в разные времена и с разными чувствами, но вот так… За все пять лет у Баки не появилось даже мысли о том, чтобы показать ему это. У Стива — тем более. Возможно, где-то на очень глубоких уровнях то ли сознания, то ли тела они всегда чувствовали…       Он был чужим. Потому что был — лжецом.       Но все же его нет. Здесь и сейчас его не существует. И это благо, вот в чем суть. То, насколько он был важен для них и рядом с ними, обращается собственным, искривленным отражением. Теперь хорошо там, где его нет. Зажмурившись на мгновение, Баки пытается толкнуться вновь, потому что Стив не двигается, потому что Стив медленно, глубоко вдыхает, проходится пальцами сквозь пряди собственных волос, потому что весь он… Дразнится ведь? Насмешливый, издевательский педант, вот он кто. Но прошлый век сменяется новым — здесь уже придется постараться, чтобы поднять его и при этом случайно не сорвать спину.       Потому что он крупный, будто породистый медведь. Потому что теперь он здоров, и силён, и больше не живет в боли, но все же… Попытка подкинуть бедра выше оказывается неудачной. Стив прижимает его таз к постели и собственным весом, и ладонью, что лежит у Баки на животе. Она есть длань власти. Баки её очень любит, правда, любит, но раскрыв глаза все равно уже собирается сказать что-нибудь такое… Что-то определенное или же что угодно? Он застывает. Стив смотрит лишь на него. Облизывает пересохшие губы без попытки прикрыть рот, беззвучно дышит носом и сглатывает — будто зачарованный.       Оно и понятно, Баки ведь нравится ему уже почти сотню лет, но сейчас это почему-то вызывает смущение. Не отвести взгляд прочь оказывается слишком сложно. Не отвернуться, смотреть в ответ и… Во мраке спальни чужой взгляд оказывается не различим на переживание, — спасибо сыворотке уже и за хорошее сумеречное зрение, как говорится, — но ощущение никуда не уходит. Оно зарождается в груди, оно заливает Баки скулы и грудь краской дурного, бесполезного стыда. Стив смотрит на него так, как в древние времена храбрые рыцари преклоняли колено перед своими королями.       Они опускали голову.       Они принимали регалии и статусы следом за прикосновением меча к плечам.       Могучие, великие, поклоняющиеся… Стив ведь любит его? Он замирает так на десяток секунд, а может и на века, но, впрочем, совсем ненадолго. Баки только-только успевает разжать пальцы на его бедрах, чтобы потянуться руками выше, — к животу, но на самом деле к груди, к этим умопомрачительным, вкусным сиськам, — когда Стив, наконец, начинает двигаться. Ходит байка о том, что реальное прикосновение на самом деле невозможно из-за тех атомов, из которых всё состоит и которые отталкиваются, но Баки в байки не верит. У него вздрагивают бедра, поджимается живот. Медленные, покачивающиеся движения — Стив двигается так же, когда объезжает его, Стив двигается так всегда, когда оказывается сверху. Плавясь от этого удовольствия, чувствуя дрожь в мышцах от желания поторопить его, или ускориться самому, или просто сделать все это быстро… Как будто им есть куда торопиться? Баки просто жмурится на пару мгновений. Выдыхает жарко, поводит плечом. А ещё выглаживает обеими ладонями и бедра, и бока Стива. Тот уже не вздрагивает, потому что металл руки успевает нагреться. Как бы Баки ни относился к ней, к этой стальной палке, именуемой протезом, ему нравится, как она впитывает в себя тепло — будто заражаясь им, что неизлечимой болезнью.       Это тепло принадлежит Стиву сейчас. Оно будет принадлежать ему из века в век, из века в век, из века… Пока мир не погибнет, да? Возбужденно запрокинув голову, Стив выдыхает и еле слышно бормочет:       — Дурень…       Потому что Баки дотягивается до его груди. Сжимает грудные мышцы в ладонях, поглаживает большими пальцами соски. Стив никогда в жизни это не признает, потому что он чертов прожженный педант и целомудренник, но на самом деле ему нравится это — то, насколько Баки влюблен в него. И в его тело. В любое из тех двух тел, которые Стив успевает примерить. Костлявый, но стальной в прошлом веке, мягкий и мясистый, но все такой же стальной в этом — внутренний набор характеристик не меняется. Стив, конечно же, человек, но его кости из металла, уж Баки-то знает. И довольно вздыхает, откликаясь:       — Ну, что поделать… Люблю тебя.       Возбуждение скручивается внутри ещё среди всей их возни, теперь же становится по-настоящему хорошо. И влажно. Жаркий, согретый одеялом Стив покрывается влагой пота. Его промежность, покрывшая собой член Баки, пачкается в предсемени. И он возбуждается… То и дело Баки чувствует, как его тяжелый, налившийся член задевает ему кожу на животе, покачиваясь. Тронуть его сейчас будет глупостью, нет-нет, Стив говорит, что не может расслабиться, и значит его нужно загнать, но, впрочем — ему нужно забыться так же, как это необходимо самому Баки. Реального мира ведь не существует? Ни единой проблемы. Войны нет. И Брока никогда не существовало. Волки это выдумка. Они оба — существуют вне времени и пространства. Все, что есть у них — лишь они сами и это вязкое, плотное ощущение удовольствия… А ещё, конечно же, грудь Стива в его руках, но, впрочем, это личное, это принадлежит именно Баки. Стив откликается на выдохе, с еле слышным отзвуком стона:       — Я тоже тебя люблю…       Он тянется вперёд медленно. Все так и покачивая бедрами, потираясь о член Баки собственно промежностью, Стив склоняется над ним, горбится, чтобы только не приподниматься тазом ни на миллиметр, а после целует. Дотянуться ему оказывается не так просто, и Баки поднимает голову навстречу, вылизывает его губы, посасывает их. Одна его ладонь сползает Стиву на бедро вновь, прижимая его теснее, пока сам Баки приподнимает бедра… Ему хочется быстро. Ему всегда хочется так, но в этой неспешности существует то, иное, удовольствие, которому не получится дать название. Оно такое же хрустальное и крепкое одновременно, как и всё его поклонение Стиву. Боги, конечно, уже слишком давно мертвы, но все-таки — у Баки есть Стив. И он поклоняется, он преклоняется, он молится беззвучно, а ещё временами молится вслух, когда произносит новое слово о любви. Сейчас говорить не получается. От каждого движения их бедер влажная головка его члена трется от мошонку Стива, и это так сладко, так хорошо, что не зажмуриться не получается. Баки обнимает Стива за шею, обнимает его ладонью за щеку, а ещё целует его, но каждый новый выдох становится то ли стоном, то ли скулежом. Ему хочется быстро, и сильно, и чтобы сознание отлетело ещё на половину будущего часа, но так не получится.       Кое-что из того, что было у них, сломалось.       Им нужен этот мир. Им нужна эта тишина и бесконечное обилие прикосновений, в каждом из которых звучит — то есть преданность. То есть верность. Союз, единство, а ещё ничуть не клятвенное обещание, но что же, что же, что же поделать — Баки было на роду написано Стива любить.       И Стив в этом вряд ли чем-то от него отличается.       Оргазм накатывает почти незаметно. Баки разве что вздрагивает крупно. Чувствует, как под тяжестью Стива становится влажно, а еще как приятно, наконец, пустеют яйца. Под зажмуренными веками расцветает кругом взрыв какой-то малой звезды… Она умирает или только рождается? Баки на самом деле жутко плох в астрономии. Он лишь стонет протяжно, с дрожью горловых связок, а после целует Стива вновь. Тот, будто не замечая ничего вокруг, продолжает двигаться, двигаться, двигаться.       Баки соберет все его удовольствие в собственных руках. Баки будет хорошим для него до заката времен, чтобы ни значило это загадочное быть хорошим. Выгладив ладонью его теплое бедро, Баки проходится костяшками пальцев по животу Стива, нежно зарывается пальцами в волосы на его лобке… Во мраке спальни не видно, но они такие же светлые, солнечные, как на его бедрах, руках и груди. Это приятно. Касаться его так, касаться его просто, а ещё слышать, как он сладко вздыхает, уже предвкушая прикосновение к члену. Здесь самое главное — не торопиться. Не говорить, и молчать, и не вынуждать его, а просто позволить — реального мира не существует, они живут вне времени и вне пространства, Стив может просто расслабиться.       Любые угрозы из тех, что стоят на их пороге, будут мертвы завтра по утру.       Сейчас же — утро ещё не пришло. И во мраке молчаливой, осенней ночи Баки трогает его, касается, выглаживает каждый сантиметр его кожи из тех, до которых только может дотянуться. Стив переносит руки вперёд. Упирается одной в подушку, сбоку от головы Баки. Другую же прижимает ладонью к его плечу. Необходимость дать Баки кончить, прижимаясь к его паху так тесно и вкусно, забывается сама собой — вряд ли существует что-либо, что было бы красивее такого Стива. Он больше не защищается, в его умной голове не остается мыслей, пока уязвимость возводится в абсолют… Баки знает, что он силён, но каждый раз, как оказывается подле его хрупкой безобидности, у него вздрагивает сердце. Страшен будет тот день, в котором он лишиться возможности влюбляться в Стива вновь и вновь, но этот день никогда не наступит.       Есть лишь сегодняшний. Он вечен.       Мягко выгладив пальцами член Стива, Баки обнимаем его ладонью, почти целомудренно целует самого Стива в уголок губ. И в щеку. В край нижней челюсти. Ему нужна шея, ему нужно слышать, как вкусно дрожит дыхание Стива, а ещё ему нужно… Всё. В его поклонении слишком много жажды до обладания. То, кем Стив является, то, из чего он состоит — всё это принадлежит Баки. Он любит Стива так, и тут даже нет смысла мысленно защищаться, потому что правда в том, что Стив любит его не иначе. Баки — абсолютно нормален. В то время как Стив распрямляет изогнутую дугой спину, он опускается ниже, укладывая предплечья вдоль груди Баки, а ещё тычется губами ему в ключицу. Баки не приходится даже глаза открывать, чтобы почувствовать, как Стива выламывает и дрожью, и стоном, стоит выгладить головку его члена большим пальцем. Она уже влажная. Стив весь — влажный, вспотевший ничуть не меньше.       — Такой хороший… Какой же ты хороший, Стив… — Баки ведет губами по его шее, выцеловывает, прихватывает кожу губами. Ему нужно больше, больше, больше следов, но, впрочем, ему нужно — то есть Стив. Весь он. Именно такой. Любой другой. Слишком хороший, чтобы в него можно было посметь не влюбиться. — Я думал тогда, что просто сожру тебя всего… В тот первый раз, я думал… Я так сильно тебя люблю, я столько лет мечтал прикасаться к тебе вот так, целоваться с тобой, заниматься с тобой сексом… — за этот шёпот не придется оправдываться. Он опускается Стиву на кожу горячим дыханием, а ещё всей той свободой, что есть у Баки в руках — она существует в каждом новом признании. Он может произносить их без устали, он может шептать всякую чушь или самые хрупкие, уязвимые вещи, он может говорить, говорить, говорить… Он любит Стива. Его жизнь определённо была долгой, неизмеримо долгой, и за всю эту жизнь Баки довелось почувствовать многое, но ни страх, ни злоба, ни даже счастье никогда не приносили ему так много ощущения силы — как эта любовь. Пока она жила в нем, он чувствовал себя неуязвимым, будто бессмертное, вечное божество. Вот что Стив делал с ним. Вот что он приносил ему в своих хрупких ладонях в прошлом веке или же в крепких руках теперь. Будучи лидером, будучи мелким забиякой или крупной проблемой для всех вокруг, от бедных гражданских и до самих мертвых богов, Стив был суров, тверд и непримирим — Баки знал эту правду наравне с той, что прямо сейчас мягко, в надрывном удовольствии толкалась ему в кулак. Баки любил всё это так сильно… От того, как Стив еле слышно недовольно выдыхает ему в плечо, Баки лишь вновь целует его в шею. У Стива не получается, вот что значит этот выдох, этот звук, еле похожий на хныканье — потому что он старается. Всегда. Всюду. Везде. Как сделать лучше, как всех победить, как превозмочь или переиграть… Пожалуй, в самый первый раз, когда у них появляется эта проблема, еще в прошлом веке, Баки ведет себя, как настоящий мудак, потому что со смешком переспрашивает — в смысле Стив не может кончить? Ему несильно за двадцать, он молод, он любит секс и… Что ж, Стив тогда не разговаривает с ним полдня. Естественно, Баки извиняется за насмешливость. Естественно — Баки помогает ему; но так или иначе запоминает навсегда: каких бы размеров Стив ни был, он без любой просьбы взвалит на собственные плечи что угодно и даже больше. Подобно Сизифу, он будет катить эти громадные камни в гору, он будет докатывать их, а после будет спускаться к подножию за новыми, забываясь — иногда он может не стараться. Иногда он может просто расслабиться, просто отпустить весь окружающий мир и позволить ему плыть сквозь безграничное космическое пространство. Мир — никуда не денется, уж в этом сомневаться не стоит. И Баки шепчет, нарочно добавляя в интонацию этот горячный, столь любимый Стивом шорох: — Я хочу слышать, как ты сдаешься… Хочу видеть, как тебе хорошо, как ты дрожишь и открываешься мне, — Стив покрывается дрожью ему в ответ. Сжимает его живое плечо пальцами, утыкается лбом то ли в основание шеи, то ли в ключицу. Его бедра останавливаются, следом за тяжелым, смиренным выдохом. Он постарается не стараться, верно? Баки знает его настолько хорошо, что иногда это просто само по себе вызывает улыбку. Например, сейчас. Вчера, или завтра, или — всегда. Прижавшись губами к его голове, Баки задевает ими край уха Стива, а ещё начинает медленно двигать ладонью вдоль его члена. Влажный, возбужденный и твердый, он подрагивает в его руке то и дело. Стив подрагивает тоже. Потому что шепот звучит, и льется, и заполняет собой всю тьму спальни: — Такой хороший… Люблю твой запах, — вот что Баки говорит. Стив бы посмеялся, меж его губ будто и правда вырывается смешок, потому что они оба прекрасно помнят — тот самый прошлый век. Он был злым. И в нем же было великой счастье. Правда, не именно в тот день, когда Стив застукал Баки со своей футболкой в одной руке и членом в другой. Нет-нет, это был очень неловкий день, это был день стыда, почти как один из этих праздников, типа Дня благодарения или Дня святого Патрика, только День самого кошмарного Стыда… Тогда Баки до середины ночи не выходил из собственной спальни, чтобы просто не смотреть Стиву в глаза. Да-да, они тогда уже были вместе, они тогда уже успели во всем признаться, сходили на пару свиданий, у них даже уже несколько раз был секс с проникновением, но — это был Великий День Стыда. Естественно, выбравшись из своей спальни посреди ночи, Баки нашел Стива под дверью. Тот спал прислонившись плечом к дверному косяку и протянув ноги вдоль порога. Если бы Баки тогда запнулся о его ноги, он бы врезался лицом в противоположную стену коридора, но он так и не сказал Стиву об этом. Просто сел рядом с ним на пол, вздохнул и где-то через полчаса тоже уснул, уложив голову ему на колени. Он просто любил его и… Стив будто бы смеётся, но смешок оказывается кратким, еле слышным, а после обращается сладким стоном. Баки мягко массирует нежную кожу у самого основания головки его члена, вновь тянется губами к его шее. И продолжает: — Люблю твой вкус… И как дрожат твои бедра, когда ты трахаешь мой рот, тоже люблю…       Стив бьется об его плечо лбом. Несильно. Скорее уж беспомощно. И бормочет, опаляя дыханием кожу:       — Баки…       Он просто педант. Ему хаос никогда не был с руки. Его целомудренность вышагивает впереди него, но, впрочем, никогда не переступает порог спальни. Баки до сих пор не знает, как так получается. До того, как они целуются в первый раз, Баки живет в полной уверенности, что Стив либо девственник, либо придерживается политики воздержания. По итогу оказывается, что у него и отношения были, и даже временами секс на одну ночь… Баки не знает, как упускает это. Баки не знает, как Стив просто вмещается в себя всё это. Но любить его от этого не оказывается сложнее. Пожалуй, это самое простое из всего, чем Баки когда-либо приходилось заниматься — любить Стива.       Вероятно, тот пытается сейчас шептать предосудительно, но интонация пасует. Его голос звучит так, будто обращается к Баки с просьбой, с мольбой или без ничего вовсе. Стив зовёт его. И Баки урчит ему в ответ, медленно ускоряя движения ладони. Прихватывает зубами нежную кожу у него за ухом. Бормочет вновь, и вновь, и опять:       — Нет никого прекраснее тебя, нет ничего, что бы я любил больше, чем твой голос или твой смех, а ещё… Я влюблен в то, что я умею различать твои стоны… — у него голос дрожит. Да-да, у него голос дрожит будто бы с самого первого слова, но он замечает только сейчас. За спиной у дыхания Стива, за спиной его дрожи и попытки то ли исцеловать Баки плечо, то ли вгрызться в ключицу — где-то там, за спиной у всего этого, у самого Баки дрожит голос. И мелко дрожат пальцы, влажные от предсемени Стива. В его груди ширится, ширится, ширится — то есть могущество, что больше иных других. Вот что Стив делает с ним, даже если не делает ничего. Вот что Стив приносит ему или же приносит каждый новый взгляд на Стива… Однажды среди прошлого века Баки влюбляется в него и выбирает — застрять. Утонуть в этой влюбленности. Позволить ей себя поглотить. Подростковый возраст ведь столь богат на гормональные шутки, да? Баки делает из этой шутливой влюбленности правду. Баки произносит вслух: — Самые сладкие, когда ты только-только чувствуешь возбуждение… Или когда вот-вот кончишь… Ты никогда не смотришь мне в глаза во время оргазма. Как будто у тебя получится спрятаться, но у тебя совсем не получается, ты же знаешь? — Стив все же стонет. Утыкается ослепшим поцелуем ему в шею, в горло, в плечо. Его выгибает и будто выламывает, пока Баки просто откидывает голову назад на подушку. Это есть вседозволенность. Стив вылизывает ему ямку между ключиц, оставляет засос поверх кадыка и точно пытается куснуть за подбородок, но укус выходит совсем слабый, смазанный. Чувствуя, как он протягивается вдоль его груди, Баки лишь ускоряет движения руки, чуть сужает кольцо большого и указательного пальцев. Головка члена Стива влажно хлюпает, проталкиваясь в него на новом движении. Но за его же жарким, торопливым дыханием почти не слышится вся эта влага — предсемени и пота. Следом за новым шепотом Баки весь мир слепнет, обращаясь поцелуем и новым стоном: — Я вижу тебя. И я люблю то, что я вижу в тебе…       Стив буквально влепляется в его рот собственным. Задевает зубами его зубы, вбивается в его кулак несколькими сильными, нуждающимися движениями. Его оргазм приходит дрожью мышц. Тяжелым, звучным выдохом оседает у Баки на губах. Ещё подрагивая, Стив просто заваливается ему на грудь. Тяжелый, теплый и влажный… Довольно улыбнувшись, Баки целует его в волосы. Вот он, покой. Вот он, их малый, крепкий мир. И вот он, сам Баки — вообще-то, он рассчитывает прикрыть глаза и полежать так, в блаженной тишине, хотя бы минут пять.       Не проходит и двух, как Стив говорит:       — Ладно… Зачту это вместо того комканного признания в прошлом веке.       Баки просто смеётся ему в ответ. Вытянув влажную, перепачканную спермой ладонь из-под Стива, он в отместку укладывает ее ему на поясницу. И даже поглаживает его… Месть выходит беззлобная. Расслабленный Стив просто бодает его лбом в плечо, даже не возмущаясь. Но Баки все равно интересуется лениво:       — Ты ведешь счет?       Не то чтобы это прям важно или очень важно. Ему на роду написано Стива любить. И он у Стива точно на хорошем счету, пускай временами, в злые, кошмарные ночи, ему и не понятно почему. После всего, всего, всего? Определённо да. Стив любит его. Стив целует его в плечо, бормоча:       — Возможно… — он приходит в движение весь, медленно приподнимается, заглядывает Баки в глаза. Испугаться, что он вот-вот уйдет, не получается. У Стива вообще никогда не было привычки сбегать через две минуты после оргазма, да и, к тому же, они так долго вместе… Да. Они — вместе. У них все хорошо или по крайней мере будет. Где-то там, за горизонтом тех дней, когда имя Брока позабудется, что разлетевшаяся по кюветам дорожная пыль. Он большая проблема, потому что в нем было очень много значимости — на то, чтобы заполнить его место всем, что у них есть, потребуется время. Но когда то место, дырявое теперь, будет заполнено, боль сойдет. На сердце больше не будет гнить. И Стив уже говорит: — Я люблю тебя до луны и обратно, Джеймс Бьюкенен Барнс.       Он целует его в подбородок. Он целует его в губы с улыбкой. Никуда они уже не поедут этой ночью. Даже если бы Стив не начал разговор о всех своих подозрениях и догадках, вероятно, Баки и так выбрал бы просто остаться — этот покой хотелось продлить. Не видеть Брока, не слышать его голос, не чувствовать его присутствие так долго, как только получится… В душ идут, конечно же, вместе. Снова целуются. Снова Баки шепчет той самой, флиртующей и шероховатой, интонацией — он предлагает вымыть Стива. Тот просто смеётся. Возбудиться вновь не получается, потому что вечный мир им может лишь сниться, да-да, вечный мир ещё слишком далеко впереди, чтобы можно было подумать, будто все закончилось. Но Стив смеётся так мягко, спокойно. А ещё позволяет закутать себя в полотенце, когда они выходят.       Раньше это было одним из любимых занятий Баки — закутывать его, распаренного в ванне, в полотенце. С тех времен, конечно, многое изменилось. И Стив разросся вширь да ввысь, и сами времена уже другие.       Только любовь никуда не делась.       — Он уехал… Это адрес Патрика? — подобрав телефон с пола, он снимает блокировку и плюхается на кровать вновь. Закрывая дверцу шкафа, Стив даже не вздыхает. Он даже не косится на голый зад Баки с осуждением. Бывает же такое… Надев белье по ходу, он забирается на кровать тоже. Укрывает их обоих одеялом, прежде чем тянется взглядом к горящему экрану телефона. Баки бы и хотел оправдаться за беспамятство, но Стив не спрашивает — с момента, как Брок сваливает прочь и отношения заканчиваются, они со Стивом больше вообще ничего друг с друга не спрашивают. Экстренные обстоятельства унизительной, гниющей боли будто бы переводят все их внутренние системы в один-единственный возможный режим — все, что они делают теперь, так это просто друг друга подхватывают. Конечно, они делали это и раньше. Конечно, они делали это всегда. Но — Стив не спрашивает, почему Баки не запоминает информацию о Патрике, которую они оба читают разве что пару часов назад. Тони, к слову, срабатывает быстро, профессионально — уже через полчаса после того, как Брок оказывается в баре и успевает засветиться под камерами рядом с Патриком, Стив получает личное дело. Из тех фактов, которые находит сам, из всего того, что находит для него Тони… Какой-то возраст, какая-то банковская история, какая-то недвижимость и, конечно же, адрес. Баки отказывается запоминать его имя с первого раза. Это имя несет зло, потому что поверить в чистую, невинную дружбу между ним и Броком не получается. Патрик смазлив, кудряв и крайне болтлив. Конечно же, Брок с легкой руки согласится на секс с ним. Это же Брок, верно? А Стив просто не спрашивает. Укрывает их Баки одеялом, подкатывается к нему, прижимаясь грудью к плечу. Он смотрит в экран секунд десять, прежде чем говорит:       — Ага. Черт…       Ругательство звучит раздраженно. Ещё не злобно, нет-нет, они отлично провели вечер, их спальня пахнет миром вне времени и пространства, и этот запах выскальзывает за дверь слишком медленно, чтобы Стив мог так быстро разъяриться. Он просто ругается и откатывается, ложась на спину. Баки блокирует телефон. Не глядя убирает его на тумбочку. А после то ли подстаскивает Стива к себе, то ли сам тянется к нему… Стив обнимает его в ответ безоговорочно. Движение его рук, движение всего его тела выглядит слитным настолько, словно оно — единственное возможное. Поцеловав его в висок, Баки бормочет:       — Не в этот раз, значит в следующий. Мы уже у него на пороге, Стив. Нужно просто подгадать лучший момент, чтобы выбить дверь с петель, — ему хочется скрыть разочарование, но оно всё равно прокрадывается в ноты интонации. У Брока все отлично. Он, конечно, староват и воюет со сквозняками, но в реальности явно заботится о здоровье не так уж сильно, раз сразу по окончании мигрени едет в бар. Или Джек просто врет, что у него мигрень? Самое важное — у него все хорошо. А даже если и нет, он в любом случае является трусом, паршивым, бессмысленным трусом. С той же легкостью, с какой признается им в любви на протяжении пяти лет, теперь уже не признается ни в чем. Стив дает ему шанс, Стив дает ему второй, третий и… Баки наблюдает за тем, как Брок молчит, потому что знает, что из этой ситуации ему уже не выкрутиться. Так складно и красиво, как раньше, соврать уже не получится. У него есть Джо. У него есть сын. У него есть десятки рабочих командировок, половина из которых даже не знают, что он в них был. В прошлые годы наводить справки не приходится, если честно. Тогда у Баки не появляется даже мысли, что Брок может врать им или трахаться на стороне. Да и у Стива тоже. Теперь же… Говоря, что едет в соседний штат в филиал ЩИТа, чтобы позаниматься с молодняком, Брок и правда заезжает туда — один раз из четырех, если не меньше. В остальном он просто катается по стране. Навещает Джо, которая ездит с Майком в отпуск? Или устраивает секс-турне вместе с Патриком? Сколько их, а?! Этих прекрасных, славных людей, с которыми он изменяет ему и Стиву… Если Брок окажется волком, тут, конечно, не получится не подумать о его стае, но факты верности — их уже нет. Они отсутствуют. Баки не хочет звучать разочаровано и все равно звучит именно так. На самом деле где-то глубоко внутри он скучает. И Стив скучает тоже. Это ведь были хорошие пять лет, да? Потеревшись носом о висок Стива, Баки бормочет: — Давай спать, ладно?       И Стив отвечает, обнимая его крепче:       — Да. В следующий раз — точно.       Пять лет… Они правда были. Они были — какими-то. Но какими бы ни были, они закончились. Хоть признается Баки себе, что скучает, хоть скажет об этом вслух — ему жаль, что они не разошлись раньше. Ему правда искренне жаль, что они со Стивом не отказались от Брока в самом начале.       Потому что за пять лет сложилось ощущение, будто он им очень подходит.       Но в реальности — он для них был даже более чужим, чем весь этот век.