До Луны и до Солнца

~~~       Он идиот.       Казалось бы, Баки только-только говорит, что это не так, и Баки точно стоит верить, но очередной день приносит весть вместе с рассветом — Стив идиот. Он глуп. Он оказывается слеп и слишком доверчив. Это ведь уже не сказка про волка в овечьей шкуре, здесь вообще нет места для любых сказок, что детских, что взрослых, это настоящая реальность, будто бы списанная слово в слово с каких-то там книг Оруэлла, а Стив вообще-то очень хорош в том, чтобы волков вычислять… Ровно так, как у некоторых есть внутренний радар или чутье на геев, на мудаков, а может даже на выигрышные лотерейные билеты, у него чуть ли не с рождения — есть чуйка на волков.       Что ж. Он идиот? Это больше не подлежит сомнению. Баки чуть ли не впервые оказывается неправ. В то время как Брок — является волком.       На протяжении пяти прошедших лет. И на протяжении всей своей волчьей жизни.       Часы молчат. Их тикающий звук на самом деле очень подошел всей этой ситуации вопиющего абсурда, но они молчат, потому что у Стива в кабинете их нет. Тут чистые светлые стены. Мягкий, укрытый качественным ковролином пол. И панорамные окна, находящиеся где-то за спиной его стола — Стив затемняет их ещё до полудня, ещё до того даже, как СТРАЙК в полном составе приходит в его кабинет, чтобы услышать историю… Как прошла миссия? Ой, она была чудной, но провальной. Они ничего не нашли. Всех архивных документов, перенесенных под шумок выключенных камер в багажник G-Wagen’а Баки, не существует. Нападения волков не было. За Брока отчет напишет Джек. И пусть хотя бы единое слово не будет совпадать с той правдой о миссии, которую Стив рассказывает им сам…       Миссия выходит чудная, просто прелестная. И до охренения —; i>бессмысленная.       А часы молчат. У Стива в кабинете нет часов. Здесь изначально вообще ничего не было. Просто прямоугольная комната, просто широкий стол, просто удобное, кожаное кресло. Это, на самом деле, уже и так неплохая картина, да-да, если так посудить — что ещё может быть нужно? На поверку оказывается нужно многое. Стив выставляет Фьюри самый настоящий чек в первый же месяц, как начинает здесь обживаться — ему нужен узкий, высокий шкаф для вещей, который поместится в угол маленькой личной ванной, ему нужен удобный диван, ему нужен кондиционер, ему нужно… Правда в том, что тогда ему нужен лишь Баки, но Баки уже не существует. Баки просто и навечно мертв, поэтому собственный кабинет Стив обставляет так, будто бы он очень прелестно жив.       Кто именно жив? Все-таки Баки? Все-таки — сам Стив? Когда он засиживался допоздна то ли над бумагами, то ли над собственным сумасшествием, Стиву нравилось представлять, будто Баки сидит на диване. Он дремлет, немного поджав ноги, или он скучающе покачивает головой, или он играет на своей деревянной калимбе… У него была такая в прошлом веке. Сосед какого-то друга какой-то подруги какого-то соседа его отца привез её — с Кубы. Для кого именно, упомнить уже было невозможно. Её собирались продать на гаражной распродаже. А может и на птичьем рынке. Но восьмилетний Баки увидел и восьмилетний Баки её забрал. Играть на ней он научился только к шестнадцати, правда. До этого просто всегда таскал с собой, и временами, после особенно отвратительных астматических приступов Стива, наигрывал ему что-то невпопад, подергивая металлические пластины. Музыкального слуха у Баки никогда особенно не было. Но годам к шестнадцати он и правда, наконец, научился.       Возможно, это было связано с тем, что Стив его калимбу разрисовал разноцветными журавлями и покрыл лаком.       В те самые шестнадцать он ведь Баки уже нравился, верно? Забавно тогда получилось, конечно. К шестнадцати ни до какой калимбы Баки уже и дела не было. Тогда был популярен джаз, и он сбегал из дома под ночь, чтобы с кривой подделкой документов в руке пару часов поплясать в одном из баров Бруклина. Стив просто однажды заметил в его комнате запылившуюся калимбу и попросил… Ему стоило догадаться еще тогда. Или же ему стоило догадаться парой лет раньше — Баки никогда не отказывал ему. У него буквально не было подобной характеристики то ли в складе личности, то ли в сердце. Конечно, Стив никогда не просил у него невозможного, эти просьбы всегда были мелкими, совсем крошечными, но Баки был влюблен в него и никогда ему не отказывал. Естественно, он отдал Стиву свою калимбу. Стив разрисовал дерево журавлями, даже на лак потратился, чтобы покрыть краску и подарить ей какую-то долговечность.       Баки тогда сказал, что Стив может калимбу не возвращать.       Стив подарил её ему через пару месяцев, то ли на день рождения, то ли на Новый год, и Баки научился играть за полтора месяца.       Если сильно напрячь память, Стив мог даже вспомнить, каким растерянным было лицо Баки, когда он принимал этот подарок. И как звучал его голос, произнося благодарность… С диваном, стоящим у стены кабинета, все было проще. Можно было представить, да-да, можно было выдумать, что, вот сейчас Стив поднимет голову, и на этом диване сидит все тот же привычный Баки. Он дремлет, или скучающе покачивает головой, или наигрывает какую-то мягкую мелодию на своей калимбе, разрисованной крылатыми журавлями. В первые месяцы этого века или даже почти весь первый год Баки здесь, конечно, не было. Он был мертв, он был пропавшим без вести, он был большой, запертой у Стива в груди трагедией — диван был в кабинете к месту, потому что можно было представить, что Баки сидит на нем. Если только поднять голову, если только отодрать взгляд от бумаг, лежащих на столе… Стив никогда не делал так. Он скорее обходил диван и стороной, и собственным взглядом, чтобы только не смотреть уродливой реальности в глаза.       Ему хватало фантазии, выдумки и воображения.       А часы ему были не нужны.       Прямо сейчас — их мерного, гнетущего тикания не хватало. Чтобы заглушить Dance Of The Knights, которое играет в его голове все последние несколько дней. Это первый акт. Ромео и Джульетта. Балет Прокофьева… Стив вообще-то не сумасшедший, — по крайней мере так говорит Баки, — но, сколько бы дней ни проходило, эта мелодия так и продолжает играть в его голове.       С момента, как они встречают того альфу в подворотне Шеридана.       Так близко к истинной цели, вот где они с Баки случайно оказываются. И так далеко от любой возможности, наконец, этой цели достичь…       Он просто идиот. Он глуп, он оказывается слеп, а ещё та самая мелодия, играющая на подкорке, становится громче. Посреди прошедшего утра и всей вопиющей безалаберности Брока. Посреди его самопожертвования, которое обращается, обращается, обращается… Волками не становятся — Волками рождаются. Эта истина известна всем повсеместно. Брок является волком. Как Стив упускает это?! Если бы можно было свалить всё на симпатию, то жить было бы в разы легче, но в том-то и дело — Брок просто отлично прячется. Судя по его возрасту, хотя бы примерному, он успевает пережить и вторую мировую, и постройку всех трех резерваций. Еще — Карибский кризис. Да и кампанию в Афганистане. Все то время, пока Стив взрослеет, все то время, пока он находится на войне или в криосне, запертый во льдах, да-да, все это время — Брок живет.       Сколько бы лет ему ни было, в общей сумме эти годы уже насчитывают сотню или крайне к ней близки.       Собственный идиотизм, правда, все равно ощущается унизительным. Стив ведь всегда был хорош в том, чтобы волков вычислять, а теперь… В кабинете тихо. Он сидит за столом и смотрит на дверь, находящуюся на противоположной стене. Баки сидит тоже, на диване, но чуть ли не в первые молчит. Он ничем не занят. Его телефон, со спрятанной внутри прошивки пиксельной фермой, лежит в кармане его брюк. Пока взгляд напряженно и жестко смотрит в стену напротив дивана. Говорить оказывается не о чем, потому что говорить здесь небезопасно, а ещё потому что слов слишком много.       Брок уезжает к себе. Брок живет — на севере Вашингтона, за границей города. Там, на севере, нет ничего, кроме пустой равнины, лишенной любой застройки и волчьего леса. Именно его, этот проклятый лес, собираются срубить уже который год кряду, но руки у властей так и не дотягиваются… Стоит ли винить в этом Брока? Там, на севере Вашингтона, ничего нет. У Брока нет дома. Но все же он уезжает на пустырь, а, впрочем — чего только ради? В лесу, раскинувшемся на севере, живут разве что охотники, которые раз в месяц расставляют там ловушки и капканы. Столько, сколько Стив живет в этом веке, он не видит в новостях ни единого заголовка о пойманном в окрестностях Вашингтона волке или целой стае волков. Их ловушки и капканы лишь тратят деньги, но так и не приносят им победы.       Стоит ли винить Брока и в этом?!       Тикания часов не хватает почти до зуда под кожей. Тишина, стоящая в кабинете, ощущается лживо пустой и бесстрастной. А Баки смотрит в пустоту… По крайней мере допрос проходит прелестно, будто по методичке? Их, все эти чертовы невидимые методички, сложить бы в кучу да сжечь, сделать бы из них высокий, великий костер, а после смотреть, как все сгорает дотла. И мир, и жизнь, и волчье племя. Но все же — допрос проходит отлично. Стив проводит почти весь день так же, как сидит и сейчас. Он просто смотрит на дверь входа в свой кабинет. Где-то уже после того, как вместе с Баки переносит все архивы из джета в багажник его машины и выдает указания СТРАЙКу. Где-то уже после того, как заходит к Фьюри, чтобы выдать первый, словесный отчет.       Фьюри удивленным не выглядит. Даже если возвращение Капитана Америка и его группы в полном составе и приносит ему страх вместе с волнением, он успевает пережить их ещё после того, как узнает, что их джет приземлился. Отсутствие любой информации, которую Стиву якобы должно было найти на севере Миннесоты, конечно же, расстраивает его, но под подозрением ни СТРАЙК, ни сам Стив не оказываются. Фьюри сетует на отказ Пирса выставлять охрану внутри найденной базы, подразумевая, что документацию мог кто-то украсть, если она там была. Фьюри выглядит — очень искренним для лжеца.       О чем теперь говорить? Стив не знает. Баки — молчит. Тот факт, что они успевают хотя бы предположить подобный исход, не дает ни фору, ни преимущества.       Геометка Брока пропадает из их рук ещё в том утре, где ублюдок мирно спит в квартире Патрика. Стив тогда ведь говорит, что не нужно звонить, что не нужно показываться Броку на глаза, но Баки не может перестать беситься из-за того, что ублюдок опаздывает на работу. Если вообще собирается на нее приезжать? Он так и не приезжает. Баки звонит ему, никто не берет трубку и Баки подчищает след своего звонка — проходит час или около того, проходит, быть может, два часа, но сколько бы времени ни прошло, они в любом случае теряют геометку.       Сейчас это не играет роли, пожалуй. Брок уже пойман. Брок предложил сделку. Брок никуда не денется и не посмеет рыпнуться. Последнюю половину дня квартира Патрика находится под наблюдением дрона Тони так же, как и квартира Джо. И к слову о роли… Патрик, скорее всего, программист. Во-первых, он работает в технологической компании Джо, в отделе программного обеспечения, а, во-вторых, даже если Брок умен, у него никогда не хватило бы мозгов на то, чтобы вычистить вирус со своего телефона.       Брок не настолько хорош в обращении с техникой.       Какова, в таком случае, вероятность, что он уже давным-давно сбежал, а его нынешняя геометка, замершая на севере Вашингтона, это пустышка? Они заключают сделку. Брок предлагает ее. Брок продает себя по цене собственной стаи и по цене сохранности того Патрика, который… Стив не знает, как к нему относиться. Стив вообще не собирается как-либо к нему относиться. Вот Баки Патрик бесит. Вероятно, все дело во внешности, — Патрик достаточно смазлив, — но, впрочем, они этого так и не обсуждают.       Стив просто позволяет Баки позвонить Броку, чтобы вызвать его на работу: если тот не хочет лишиться ее мгновенно, ещё позавчера по утру, то он должен быть в Трискелионе.       Это позволение становится ошибкой. Они теряют геометку. А Брок передает через Джека сообщение — жуткая, жуткая, жуткая мигрень. На работу никак не приехать. Он отлежится в постели и в новом дне приедет! Ага, как же… В чьей именно постели он, паскуда, отлежится? У него просто похмелье. У него все в порядке. Его классная жизнь мерзкого ублюдка продолжается. Он просто возвращается к Патрику, да-да, именно возвращается, потому что поверить в то, что они не были знакомы все прошлые годы, уже не получается.       Они были знакомы. Они, скорее всего, трахались. И Брок… Он вообще-то волк — теперь любые прошлые обвинения, который Стив мог бы примерить на него, выглядят ещё более призрачными. Измены? Неверность? Беспрестанные командировки или же волчьи патрули? У Стива в голове играет Dance Of The Knights и сотни кровавых, жестоких изображений сменяют друг друга. Они из прошлого, они из настоящего, они из ближайшего будущего. А Баки — молчит.       Ровно так, как они сидят сейчас, они же проводят почти весь прошедший день.       Разговор с Фьюри не приносит результата. Стив приходит к нему в кабинет, отчитывается, пару минут слушает, как Фьюри сетует на приказы Пирса… Если бы они поставили в здании на севере Миннесоты охрану, никто не успел бы прилететь и забрать архивные документы. Пирс сказал, что на эту базу все равно никто не сунется, она уже давно заброшенная. Фьюри — согласился, согласился, согласился. Попусту ли? Верить ему было себе дороже и раньше, да-да, верить ему на всю сотню, до абсолюта, в прошлом это было невозможно — теперь же о вере не будет речи. На протяжении всего разговора Стив смотрит ему в глаза и вслушивается в его пульс, выискивая любую лишнюю дрожь. Фьюри звучит честно. Фьюри выглядит действительно удивленно, когда Стив говорит под конец:       — СТРАЙК и я берем отпуск на две недели.       Конечно, это ложь. Не будет никакого отпуска. Ему нужно разобраться с Броком. Ему нужно понять, наконец, стоит ли заботиться о новой группе огневой поддержки или — что вообще происходит? Все становится гаже, чем было ещё две недели назад. Брок изменяет им, Брок оказывается волком, Брок продолжает жить свою прелестную жизнь так, будто он бессмертный и ему плевать… Стив собирается отослать СТРАЙК прочь вместе с командиром — эта уловка не срабатывает. Она, изначально очень сложная и сомнительная, не достигает собственной цели. Они с Баки предполагают, что близость к увольнению заставит Брока шевелиться, заставит его говорить или по крайней мере прийти для разговора, но время идет и ничего не меняется. Теперь по коридорам Трискелиона разве что мечется слух о том, что СТРАЙК оказался в немилости… До Фьюри он, конечно же, доходит тоже. Но все прошлые недели Фьюри отмалчивается на личных встречах, а сегодня — притворяется удивленным резкому отпуску. Он очень хороший лжец.       Но Стив видывал лжецов и получше. С одним даже жил пять лет. Ну, строил отношения, любовь, семью и все такое… До уровня Брока Фьюри было еще расти и расти. Это как расстояние от Земли и до Марса — просто охренительно большое расстояние.       — Если у вас появились проблемы личного характера с людьми из вашей группы, я могу с легкостью заменить их, Капитан Роджерс.       Фьюри не спрашивает, что случилось на миссии. Фьюри вообще о миссии расспрашивает не так уж много. Он сетует на приказы Пирса, он удивленно вскидывает бровь, когда Стив говорит об отпуске… А после — говорит про проблемы с личным составом группы. Фьюри, конечно же, знает о них так же, как и весь Птичник. Ради того, чтобы все выглядело правдоподобно, Стив уменьшает количество опасных вылетов до нуля, а ещё временами они с Баки переговариваются, вышагивая по коридорам. Группа ПАУК? Группа СМЕРЧ? Быть может, группа ЛЕГИОН? Они выбирают, выбирают, выбирают лишь на словах, наблюдая за тем, как слух разносится, заглядывая во все помещения всех этажей — Брок не делает ничего. Брок, сука, выглядит так, будто заочно принимает правила этой, новой, игры и просто соглашается — увольнение так увольнение.       А ведь он любит свою работу. О, да, сколько бы Стив ни знал о нем, пусть даже Стив не знает о нем уже вообще ничего, но — Брок Рамлоу любит свою работу, потому что только тот, кто любит, может забраться так высоко.       Однако, угроза увольнения не пугает его достаточно, чтобы начать шевелиться… И это бесит Стива, да-да, где-то внутри, на очень глубоких уровнях, это бесит его просто неимоверно, но, впрочем — лишь до прошедшего утра. Они летят на миссию. И миссия выходит славной, просто прелестной, за исключением факта всех найденных архивов и того, что на них спускают волков.       Кто именно присылает их, одичавших безумцев? Кому теперь можно верить? И все-таки — что происходит? Стив так и не рассказывает Фьюри о сути той проблемы с личным составом, которая является по-настоящему личной. Он просто кивает. И говорит: если проблемы действительно появятся, он сразу же обратится к Фьюри с вопросом о замене подчиненных.       Когда Стив выходит из его кабинета, Фьюри не провожает его взглядом в спину.       Ближайший двухнедельный отпуск не будет содержать в себе ни веселья, ни отдыха. Да и сам будет присутствовать вряд ли — скорее всего к рассвету они с Баки будут мертвы. Это ведь именно то, ради чего стоило просыпаться в этом веке, верно? Это ведь именно то, чем все должно будет закончится, а?! Баки не двигается, молчит и редкими временами моргает. У этого его состояния нет определенного названия, но в первые несколько недель, когда он только возвращается к жизни, — да-да, ещё тогда, больше пяти лет назад, — Стив увозит его за город. Заводит в лес. И предлагает поорать. Ему почему-то кажется, что это должно помочь, потому что он все ещё помнит — где-то в прошлом Баки любил покричать. Он всегда громко ссорился. И матерился знатно, настолько уродливо, что почти красиво. Поэтому Стив увозит его в лес. Не в тот, который на севере, за городской чертой, потому что у того леса есть сомнительная репутация. Да и заблудиться там можно с легкостью, верно?       Волчьи леса, они такие. Тропинок там нет. Только волчьи тропы.       Тогда это и правда помогает. Баки вначале смотрит на него, как идиота, но все равно орет. Его крик распугивает птиц в радиусе пары миль. А после он выдыхает весь и тянется к Стиву, чтобы обняться.       Сейчас — нет никакой возможности увезти его или их обоих. Они в Птичнике. Они ждут, когда Джек принесет отчеты СТРАЙКа. А после… Что будет дальше? Или же — что есть теперь? Тикающего, нагнетающего звука настенных часов Стиву не хватает почти до зуда под кожей. Весь окружающий мир выглядит таким тихим, будто уже успел умереть, но совсем забыл ему об этом рассказать. А Брок — просто волк. Да-да, он просто волк, он рождается волком, он является волком уже сотню лет или немногим больше, и на протяжении всех прошедших лет он остается им. Стив не знает, почему он сам до сих пор жив, и, в общем-то, это незнание является для него закономерным с момента, как он открывает глаза в этом веке, но все же теперь — оно абсолютно. Нет ничего, что было бы больше него. Нет ничего, что грохотало бы изнутри громче, чем оно. Даже Dance Of The Knights звучит тише.       Почему — Брок не убивает его?       Почему — Брок не убивает Баки?       Тот выглядит, будто восковая фигура себя самого из музея мадам Тюссо. Он моргает временами, конечно, но в остальном — лишь смотрит в противоположную стену. Пару часов назад, решив, наконец, спуститься в допросную, Стив поднимает из-за стола и говорит:       — Пора, — но Баки не отвечает ему. Он просто поднимается с дивана. Разворачивается лицом к двери. Дойдя до него, Стив говорит вновь: — Я буду говорить?       Они ничего не обсуждают. Обсуждать здесь, в общем-то, и нечего. Брок есть волк. В Трискелионе не осталось доверенных лиц так же, как и во всем ЩИТе. Их с Баки двое — это все, что у них есть. Прелестная, рассветная миссия обнажает не столько правду, сколько угрозу, и она оказывается слишком масштабной, чтобы с этим ступором был так легко справиться. Мыслей слишком много. Они все — наползают друг на друга. Имеет ли смысл обсуждать линию допроса? Стив уже даже не уверен, что Брок им нужен, потому что все рассыпается, все разваливается, на севере Миннесоты их встречают безумные волки, а все те архивы, которые они находят в здании заброшенной базы… Как много в них информации? Конечно же, они забирают их. Но по итогу все бумаги окажутся пустышками.       Все, что им нужно сейчас, это обеспечить себе хоть какую-то безопасность.       Поэтому Баки отвечает:       — Нет. Говорить с ним буду я.       Это имеет смысл. У Стива в голове слишком уж много мыслей. В то время как Баки… Ему ведь попроще с этим, верно? Дело не в том, что он глуп, это отнюдь не так, но его супер способность в том, что он отлично расставляет приоритеты и не распаляется. Пока Стив пытается объять всю картину реальности широкой пастью сознания, Баки выбирает ту цель, которая ближе и стреляет ей в голову, а после переходит к следующей. Он — на подхвате. Он — прикрывает спину. И он по итогу ведет допрос. Но прежде чем они выходят из кабинета, Стив все равно произносит пустое и бессмысленное:       — Держись.       Здесь не место и отнюдь не время орать. Его самого уже ощутимо разрывает на части, а Баки просто переходит в режим… Как он называется? Или же в чем его суть? Это неважно. Перед тем, как ехать за Броком, его точно нужно будет вывезти за город, иначе контроль над ситуацией потеряется окончательно. Еще пару часов назад, уже почти на пороге кабинета, Баки спрашивает у него:       — Как долго?       И Стив отвечает:       — Так долго, как сможешь.       А после они выходят в коридор. Всем, что Стив знает, является не Брок, не ЩИТ, и даже не карта политической игры. Лишь Баки — если он сломается, Стив сожжет весь видимый глазу свет дотла. Он заберет их власть, он заберет их деньги, он разденет их догола и выпустит на расстрел прямо на минное поле. Человеческая цивилизация сгинет. Если, если, если только Баки сломается…       Кто будет виноват? Это уже не будет важным. Реальность, то ли насмешкой, то ли великий планом, выдает им обоим второй шанс — теперь все по-другому. В прошлом веке у Стива не находится ни злобы, ни ненависти, нет-нет, у него не находится ничего, кроме боли, и он решает уйти следом. В этот раз он останется.       Потому что он в бешенстве уже слишком долго, чтобы сдерживать его насильно и дальше.       Потому что, быть может, это позволит ему, наконец, умереть полностью, оставив за собой единственный желанный след…       Допрос проходит так же прелестно, как и рассветная миссия на севере Миннесоты. У них есть адреса Джо и Патрика. Крыть Броку оказывается нечем. Кто хочет жить, тот вертится, да? Пара предсказуемых угроз убить их, пара-тройка фраз притворства, будто он не понимает, о чем речь… Пожалуй, единственное, что становится действительно удивительным — это сделка. Брок предлагает ее сам. Веры ему, конечно, нет и никогда уже не будет. Он слишком любит жизнь для того, кто действительно стал бы ею жертвовать так попусту. До утра, скорее всего, ни сам Стив, ни Баки не доживут.       Но допрос проходит отлично. Стив дает слово, они забирают Брока в лживый капкан, чтобы только по-тихому выдворить его прочь из стен Птичника, а ещё… Куда Брок едет? Либо бросает машину у леса на севере вместе с телефоном и маячком, либо решает сразу встретить их в волчьей форме, чтобы не таскать за яйца, а загрызть с двух щелчков пастью. Там, на севере, ничего нет. Только пустырь да лес. Только лес да пустырь.       В таких обстоятельствах вряд ли имеет смысл раздумывать о диверсии Фьюри, или Пирса, или даже ГИДРы. Брок вроде как намекает, что она еще жива, и Стив ведется в моменте, только момент этот проходит быстро. Конечно же, ГИДРА это уловка. Стив давно уже сошел с ума, теперь же оказывается ещё и крайними идиотом. Брок есть волк. И ни единожды за все прошедшие годы отношений Стив не думает о том, что он может им оказаться.       Почему — не убивает их с Баки раньше? Этот вопрос будет похоронен вместе с ними где-то на краю волчьего леса. Ни о любви, ни об изменах, ни о чем вовсе поговорит не получится. Самое важное — успеть увезти Баки куда-нибудь, чтобы он смог прокричаться и умер не сломанным.       Самое жестокое — каждая мысль о том, что их смерть от клыков Брока не будет стоить тому ничего.       Краткий стук в дверь оказывается ожидаемым. Баки поворачивает голову мгновенно, будто не слышал шагов Джека по коридору. Стив, говоря откровенно, не стал бы его осуждать, даже если бы услышал их сам. Но теперь со всем этим было тяжко… Ещё вчера ему казалось, что измена мудака — самое худшее, что могло бы случиться. А потом пришел сегодняшний восход.       И утро.       И весь день после.       Брок был волком на протяжении всех прошедших лет. Даже если существовало какое-то охренительно важное объяснение тому, почему он не убил их с Баки ещё давным-давно, к нынешнему моменту его вес был слишком мал. Ровно так, как по утру Брок защищал СТРАЙК от нападения безумных псин, в будущей ночи он убьет, убьет, убьет… Чувствовать боль просто не получается. У нее очень долгий временной период рождения, чтобы она могла прийти так быстро.       Все, что есть сейчас — лишь мешанина мыслей да непонимание.       Почему, почему, почему… Джек все еще в форме. Он стучит в дверь. Он проходит в кабинет и даже притворяется, будто по ходу до стола Стива его сердце не начинает частить — весь путь его шагов Баки прослеживает, будто хищный зверь. Он следит глазами. Он поворачивает голову вслед. Кинется? Стив видит, как его металлическая ладонь сжимается в кулак. Да-да, он видит это краем глаза, но смотрит только на Джека. Тот все еще в форме. В его руке пять листов А4. Дойдя до стола, он укладывает их на поверхность. К какому-то глубинному удивлению Стива, даже не швыряет. И говорит:       — Здесь отчеты.       Глядя ему в глаза, Стив думает только о том, почему они ждали все это время. Да-да, весь СТРАЙК, очевидно причастный к волчьей блажи. Да-да, и Брок тоже. Всё дело было в деньгах? Всё дело было во власти, которая обеспечивала им безопасность? Джек выглядит почти даже привычно. Он всегда был таким. Суровый, напряженный и крайне послушный, если вопрос касался приказов Брока. Они с Броком, к тому же, были хорошими друзьями. Естественно, история о том, что Джек не будет его защищать, это просто фикция. Но по крайней мере всем придуркам из СТРАЙКа хватило ума не выпускать его из допросной?       Безопасности больше не существовало. Безопасности больше просто нет. Джек приходит, приносит отчеты и будто бы сдержано минует взгляд Баки, что метит в него, будто яркая точка прицела снайперки. Стив не верит, не верит, не верит ему, и все равно не подбирается, когда Джек тянется освободившуюся ладонь себе за спину. Ну, что у него там, а? Пистолет? Граната? Дымовая шашка с ядовитым газом? Кто бы ни попытался сместить Капитана Америка прошедшим утром, он не найдет для себя ни возмездия, ни смерти, потому что к утру Капитан Америка перестанет существовать. Его загрызет волк. Тот самый, с которым идиот-Капитан жил бок о бок на протяжении пяти лет.       Быть может, им с Баки повезет и эта смерть будет быстрой?       По какой бы причине Брок не выжидал так долго, сейчас перед ним становится вопрос выживания. А он жизнь любит. И к его удаче Стив оказывается не в тех обстоятельствах, чтобы начинать любую возможную войну… Смерть? Она будет мучительной и долгой. Баки умрет у него на глазах. Он сам умрет на глазах у Баки. Казалось бы, такая большая глупость, но в прошлой ночи, лежа в общей постели, кто-то из них и правда говорит:       — Знаешь… Я скучаю по нему.       И кто-то другой отвечает:       — Я знаю. Это были хорошие пять лет…       Гадать о том, думает ли Баки об их смерти прямо сейчас, не приходится. Их позывные за глаза — волчий палач да волчий охотник. По какой бы причине Брок ни выжидал столько лет, этой ночью у него будет настоящий, кровавый пир. Потому что он — волк. И потому что он — лжец.       Предложенная им сделка не больше, чем очередная ложь. Теперь, правда, она существует ради охоты. В прошлом же… Ради веселья? Ради того, чтобы чувствовать себя супер крутым волком, который выживет в любой опасности? Или ради того, чтобы унизить их? Это уже не важно. К рассвету они с Баки будут мертвы. А Джек уже тянется освободившейся ладонью себе за спину — Баки не дергается к нему рывком, значит это не пистолет. Не граната. Не шашка с ядовитым дымом. Быть может, пропускная карта или что-то подобное? Задавать вопрос не приходится, потому что Джек достает вещь быстро, а на стол по-настоящему швыряет. В движении его руки чувствуется презрение и злоба. Стив смотрит ему в глаза, задавая пустой вопрос:       — Что это? — в нем нет смысла. Он и так видит, что это. Тут и конверт, распахнувший собственную, безобидную пасть да немного подранный в уголке. Тут и отсутствие адреса да имени отправителя. Это ведь письмо, так? Скорее всего, обвинение, или требование явиться в суд, или что угодно другое. Просто новая проблема. И Джек уже говорит:       — Письмо, — забавно. Стив спрашивает не об этом. Стив хочет услышать, как этот человек обвиняет его, или срывается на него, или просто, привычно пытается выгрызть из его тела кусок власти, потому что — они все пытаются. Да-да, он проводит в этом веке уже почти шесть лет и, пожалуй, не проходит ни единого дня, когда очередной, высоко забравшийся ублюдок не пытался бы шантажировать его чем угодно. Будь то какая-то сплетня, или существование Баки, или просто сама суть жизни… Они все горазды угрожать, пока им не начнешь угрожать в ответ. Но ни единая из угроз так и не воплощается в жизнь — до прошедшего утра. Высылает ли волков Фьюри, высылает ли их Пирс, а может это и правда ГИДРА… ГИДРы не существует. Стив — сумасшедший, да к тому же идиот. Его не должно было быть в этом веке, но вот он здесь и он все ещё лишний. А Джек говорит очевидные вещи. Да ещё и смотрит ему в глаза так грозно, ожесточенно. Впрочем, ему даже не хочется врезать. Он выглядит, будто забившаяся под стекло муха — неуместным и самую малость раздражающим из-за того, как много времени вместе со СТРАЙКом тратит на отчеты. Стив остается в Трискелионе, лишь потому что ждёт, когда они будут принесены, потому что их необходимо вычитать прежде, чем отдавать Фьюри. Стив знает, что СТРАЙК пытается выиграть Броку время. Но, впрочем… Смерть до рассветных лучей или же безлюдный — безволчий, —пустырь? Что бы они с Баки ни нашли там, на севере Вашингтона, ничто уже не окажется прежним. И всё — рассыпается, рассыпается, рассыпается. Джек добавляет: — Меня попросили передать посмертно, но я решил внести коррективы в просьбу.       Стив не вздрагивает. Стоило бы волноваться ещё больше, чем даже обе прошлые недели, что у него опять будут проблемы с оргазмом, но любых возможных в будущем не предвидится. Все, что остается в нем — лишь каменное напряжение и невозможность… Сделать что? Или же сделать что-то определенное? С момента пробуждения в этом веке у него ведь никогда не было иллюзии о том, что все находится под полным контролем, но теперь и тот, шаткий, что был все это время, теряется окончательно. Фьюри уже выбрал агентов, чтобы убить его? Пирс уже позаботился о киллерах? Кто, сука, решил, что может так просто спустить на него этих безумных псин, а?! Джек говорит, говорит, говорит что-то очень важное, но его слова звучат, будто белый шум. Мозг обрабатывает их с задержкой, потому что не желает видеть, как общая ситуация скручивается в ещё более тугие узлы, чем было до.       И Стив говорит бесстрастно:       — В ближайшие недели не уезжайте из города, Роллинз. Всем остальным передайте то же.       Джек просто кивает. С задержкой, правда. Он смотрит так, будто бы ждёт хоть какой-то реакции, но ее не случается. Стив есть монумент. Стив есть каменное изваяние, тяжелыми шагами восходящее на помост. И это всё после прошедшего века, да? Герои своего времени являются врагами чужого. За семью годами тучных коров следуют семь лет тощих. Даже если мир не меняется, время проходит, проходит, проходит — только глупец будет верить, что в одну и ту же реку можно войти дважды.       Стив не настолько глуп.       И все же именно он верит — Броку Рамлоу.       А Джек говорит следом за кивком:       — Так точно.       Конечно же, они все уедут. У Мэй скорее всего есть личный джет. Их вещи уже давно собраны или будут собраны в ближайший час. Мог ли Брок предсказать все это с достаточной точностью, чтобы предупредить своих людей заранее? Или же вопрос получше — мог ли он спустить тех безумных псов, чтобы показать себя в лучшем виде и солгать, будто может стать крепким защитником им с Баки? От этой мысли, совершенно бездарной, у Стива вздрагивают уголки губ тем самым хохотом, громогласным и сбрендившим, который совершенно невозможен.       Джек, конечно, замечает. И тут же стискивает зубы крепче.       Эту малую улыбку от считывает по-своему. Что ж. Пусть так. Все происходящее ведь достаточно забавно, правда? Стив не собирался — возвращаться. Никто не стал спрашивать у него — согласия. А потом прошел месяц, а потом прошел год, два и, наконец, почти что шесть лет. Они прошли. Возвратиться в них не получится. И думать о том, кто первым произнёс это злостное «скучаю» позавчера ночью, совершенно не хочется.       Потому что это был он.       И потому что Баки согласился — да, это были хорошие пять лет.       Но они закончились. И были безвозвратными настолько же, насколько безвозвратной была безопасность. Или покой. Или даже мир? Джек разворачивается и выходит прочь. У Стива на столе остается лежать письмо, отчеты и взгляд Баки. В этой раз он за Джеком уже не следует, он смотрит прямо на письмо, вгрызается в него с тем же вниманием, с каким до этого грыз стену. Джек ведь говорит, что в нем, да? Джек не говорит ничего. Он выходит прочь. И только после того, как за ним закрывается дверь, сознание Стива подгружается достаточно, чтобы меж костей черепа эхом раздалось:       — Посмертное, посмертное, посмертное…       Это ведь просто письмо? Его рука тянется к нему в первую очередь сама собой. Джек решает внести коррективы. А Брок — отнюдь не самый романтичный паскудник в этом мире. На протяжении пяти лет ему оказывается не зазорно лгать о любви, и даже эта ложь всегда выходит прямой, будто выстрел. Да, он любит их. Да, ему нравится, что Баки отрастил волосы, что Баки постригся, что Баки собрал новую модельку автомобиля. Да, ему нравится новый костюм Стива, разработанный Тони, или нравится мышление Стива, или нравится улыбка Стива. В своей лжи он не прячется, и, пожалуй, это не столь плохо. Ладно-ладно, это очень даже приятно. В лоб, конечно, но без издевки, без вымучивания и без интриги — вот как Брок признается им в любви на протяжении пяти лет.       И даже при всем при этом поверить в то, что письмо написано не им, не получается.       «Я родился на юге Торонто, лет за пятнадцать до вашего рождения…»       Стив пробегается глазами по первой строчке, как только раскрывает малые, сложенные вдвое листы, да-да, как только вытаскивает их из открытого конверта и раскрывает — он просто закрывает глаза. Складывает листы назад. Прижимает ладонью к бумаге конверта и откладывает на край своего стола. Ему не нужно это, его тошнит, у него в голове играет на повторе Dance Of The Knights — это первый акт. Ромео и Джульетта. Балет Прокофьева, на который они ходили вместе, втроем.       Стив говорит:       — Сначала отчеты, — и слышит, что Баки поднимается с дивана, ещё до того, как открывает глаза. Шесть тяжелых, грузных шагов до его стола случаются вне его глаз. Ковролин пытается смягчить тяжесть, но, кажется, лишь пускается в рыдания — шаги Баки ему не по зубам. Пробежка не является возможной так же, как и любой выезд загород, чтобы Баки просто не сломался, чтобы Баки не разрушился прямо здесь и прямо сейчас. Они ведь должны были дождаться отчетов, верно? Им было некуда бежать. Прошедшее утро показало это в достаточной степени. Как бы много невидимых огнетушителей Стив ни хранил при себе с момента пробуждения в этом веке, круг огня был узок и ярок.       Они стояли в центре.       На них спустили обезумевших псов.       Что случилось бы, не будь с ними Брока? Он спасал — не их. Он защищал — не их. Влюбленный в жизнь, он предложил сделку, но веры ему не было, пусть даже у него было предостаточно шансов для того, чтобы убить их много раньше. Год назад, или два года назад, или… Какой бы ни была причина, он ждал все это время отнюдь не попусту. Вероятно, ему нужно было место. А может ему просто нужна была эта жизнь в качестве волчьего палача. Но так или иначе — теперь они знали, что он волк.       И, зная Брока, — хотя бы немного, хотя бы внешний его фасад, — рассчитывать на быструю смерть было глупо.       Баки произносит:       — Хорошо, — и почти беззвучно забирает письмо с его стола. Он возвращается на диван. Стив не верит в то, что он готов читать все исписанные вручную листы, но все же — они отличаются. Пока его мысли превращаются в кашу, наползая друг на друга, будто злые духи в одном из мультиков Миядзаки, Баки умело распределяет приоритеты и методично отстреливает те угрозы, чтобы подбираются ближе других.       Стив открывает глаза только через десяток секунд после того, как он уходит к себе на диван. Его взгляд вновь упирается в поверхность двери почти на минуту. А после опускается к отчетам. Они будут последними. СТРАЙК, конечно же, в границе города не останется, они сбегут либо следом за Броком, либо перед ним. Но, впрочем — Брок не сбежит, потому что он тоже умеет распределять приоритеты.       Ту угрозу, что находится ближе, он загрызет насмерть.       Этой угрозой является Стив. Этой угрозой является Баки. До рассвета ни один из них не доживет.