До Луны и до Солнца

~~~ Я родился на юге Торонто, лет за пятнадцать до вашего рождения. Точную дату не помню. Тогда была зима. Мои родители перебрались в Канаду в конце позапрошлого века вместе со своей стаей, обосновались в лесу на юге Торонто, построили несколько домов и лет через десять родился я. Волчица была испанкой, породистой крови, с крупной альфьей формой и черным мехом. Волк был помесью басков и галисийцев, с трехцветным мехом и тоже большой альфьей формой. Они были редкой парой альф, которые создали стаю. На юге Торонто я прожил две зимы или около того. С точностью не помню. ГИДРА, начавшая выискивать волков в конце позапрошлого века, тогда уже заполонила собой достаточно большую часть Европы. Мои родители бежали от нее на другой континент из расчета на то, что ублюдкам понадобится хотя бы половина века, чтобы начать распространяться за пределы западной Евразии, но прошло около пятнадцати лет и они пришли в Канаду. Мои родители были сильными волками. Они отлично подходили для опытов. Драться с ними никому не хотелось, поэтому ГИДРА заключила сделку со всей их стаей — ублюдки пообещали, что оставят других волков в покое, если они выдадут моих родителей. В один из зимних вечеров волки пришли на порог моего дома. Мне пришлось бежать. Волчица и Волк остались отбиваться. Больше я их не видел. Вероятно, они рассчитывали, что я смогу добраться до того же Нью-Йорка (там в те годы ещё было безопасно), но я потерялся в лесу южнее Торонто, а после, лет пять спустя, каким-то образом добрался до Монтаны. В первый раз обратился уже в двадцатых. Это достаточно поздно для любого волка, но иначе не получалось. Все годы до этого и будущие пятнадцать лет просто слонялся по штатам. Иногда удавалось осесть где-нибудь лет на пять, но постепенно ситуация ухудшалось всюду, повсеместно, так что вновь и вновь приходилось бежать. Где-то в тридцать пятом мне удалось скопить достаточно денег, чтобы уплыть в Испанию. Волка на борт никто бы не пустил, поэтому пришлось научиться писать, читать и считать. Разносить газеты. Разделывать туши, чтобы помогать в мясных лавках. Пасти скот на фермах. Строить дома. Стирать, чтобы помогать прачкам. Для беспризорных детей работы всегда было достаточно, но платили за нее соответственно, поэтому это заняло много времени. В тридцать пятом я перебрался в Испанию. Долго пожить там не получилось. Теперь уже даже не знаю, как можно было умудриться поехать в Европу в те годы. Когда началась вторая мировая, я побежал на восток. В австрийском волчьем концлагере мне очень обрадовались. Я, конечно, не собирался ни попадать туда, ни там оставаться, но сбежать от охотников ГИДРы не получилось. Следующие пару лет я провел там. Уже в концлагере за работу не платили. Видимо, из-за какой-то внутренней, чисто человеческой скупости. Побег оттуда я планировал несколько месяцев. Дождался пока привезут новую партию волков, подговорил их и мы устроили бунт. Я собирался устроить короткое замыкание в заборе, которые держали под напряжением круглосуточно, но у меня не получилось. Все волки, которые пытались перебраться по нему, подохли сразу же. Высокой кучи их тел хватило, чтобы я смог перепрыгнуть забор и сбежать. Ошейник получилось снять только года через три — тогда и война уже давно закончилась, и я смог дойти до Греции. Наткнулся там на какого-то кузнеца или вроде того. Он на всю округу был известен тем, что умел снимать нацистские волчьи ошейники. Надолго в Греции остаться не получилось. Я прожил там почти десяток лет. Возвращаться в Канаду или Штаты мне не хотелось, поэтому я двинулся дальше, на юго-восток. Что ж. К моменту, как я дошел до Алжира, года через четыре, там уже всю округу заполонили охотники. Стену Алжирской резервации как раз начали строить. На ее территории меня встретили так же радушно, как и в австрийском концлагере. Сбежать быстро уже не получилось. В шестидесятых я познакомился там с одним волком, чье имя, естественно, не буду называть. Влюбился. Ближе к семидесятым у нас получилось сбежать, но надолго вместе не остались. Разошлись. Я бродил по Европе какое-то время, обучился в британской военной академии, начал наемничать. Долго на одном месте задерживаться было нельзя — благодаря позитивному опыту Алжирской резервации, начали строить Сибирскую, а за ней и Канадскую. До того, как Канаду стали расселять по Штатам, я успел вернуться, но на юге Торонто, в том лесу, где я родился, уже ничего не было. Только жалкие руины деревянных домов. Где-то в восьмидесятых снова вернулся в Штаты. На одной из миссий случайно столкнулся с тем самым волком, и с того момента начали кочевать уже вместе. Один город за другим, одна работа за другой. В конце девяностых решили осесть здесь, в Вашингтоне. Меня приняли в ЩИТ в нулевых, мой волк отказался идти следом и нашел себе другую работу. Мы встречались, конечно же. У нас были отношения, секс, свидания, общий быт и все прочие бла-бла-бла. А потом разморозили Стива. И Джеймса нашли. Вы мне просто понравились. Не могу с точностью сказать, какие именно вопросы волнуют вас теперь, если вообще волнуют хоть какие-то, связанные со мной, но мне все равно хочется ответить — да, вы мне понравились. Что-то, что было в вас, зацепило меня, и… Все, чего я хотел на протяжении прошлого века, это вернуться домой. И мне показалось, что рядом с вами у меня может получиться. В Джеймсе всегда было что-то хищное, очень знакомое. А в Стиве… Меня привлекла верность, пожалуй. И отказ сдаваться, даже когда весь Птичник за спиной распускает слухи об Альцгеймере и сумасшествии. На удивление, я вам понравился тоже. А всю остальную историю прошедших пяти лет вы знаете и так. Конечно, у меня были волчицы. И был волк, которого я любил. Но до того, как начал строить отношения с вами, я закончил все прошлые. Отказался продолжать отношения с волком. Отказался заводить новых щенков. Вероятно, вы ждали от меня извинений за измену, которые я вам так и не отдал, но правда в том, что у меня их не было, этих извинений. Измен тоже не было. На протяжении всех лет, что мы были вместе, я был верен вам обоим. Командировки, в которые я уезжал, были нужны для того, чтобы навестить кого-нибудь из стаи. Волчат младше шести человеческих лет у меня нет. А те, что старше, они все равно нуждались во мне, поэтому я ехал. И лгал тоже поэтому. Нет, я не мерзну. Никаких заболеваний у меня нет. Я никогда не сводил шрамы, остававшиеся после миссий. Большинство больничных были бесполезны — самое долгое, когда мои раны заживали, это дня четыре или пять. Мигреней у меня тоже никогда не было. Ложь о них нужна была, чтобы спрятать влияние Слепой луны. В первые годы я подгадывал даты, а потом случайно оступился. Возможно, я просто расслабился рядом с вами. Поэтому пришлось экстренно придумывать эту ложь. Но кошмарные сны ложью не были. И кошмарные пробуждения тоже. Аллергии на мясо у меня нет. Большая часть магазинного и фермерского мяса пропитана аконитом. Я не смог согласиться привыкать к нему даже ради вас и прикрытия. Я забывал запирать входную дверь, потому что я в принципе не привык запираться. Вся история моей жизни, которую вы знали, была выдумкой, основанной на каких-то фактов из других лет и других обстоятельств. Я не знаю, хватит ли вам этой, настоящей истории и нужна ли она вам вообще. У меня была долгая жизнь. В ней было много того, что я очень хотел бы вычеркнуть из нее. И ложь, и смерти, и все остальные бла-бла-бла. Но вы мне понравились. И я влюбился в вас. И я вас полюбил. Настолько, насколько мог, я был честен с вами. Я никогда вам не изменял.       У письма нет подписи. Оно безликое, но в то же время имеет слишком очевидного автора. Стив знает, как выглядят его глаза. Стив знает его имя, а ещё знает… Что-то определенное или ничего вовсе? Истрия чужой, незнакомой жизни умещается на нескольких листках, явно вырванных из какой-то книги. Это были листы для заметок. Они все еще отдаленно пахнут книжной печатью, пускай на них нет ни единой печатной буквы. Весь текст рукописный. Почерк — узнаваем почти до боли.       Оно ведь посмертное? Джек говорит именно так. Брок — просто пишет в прошедшем времени. Листок за листком он посвящает истории своей жизни, но ошибиться не получается: это письмо является тем самым ответом, который Стив ждал от него из раза в раз. Хочет ли Брок добавить что-то ещё? Да. Он хочет. У него в руках есть правда. И он приносит ее, но руками Джека, но не словами, лишь листками, вырванными из книги, но, вообще-то, эта правда должна быть принесена много позже, потому что каждый глагол устремляется в прошлое, а ещё потому что Джек говорит…       — Посмертное.       Поверить не получается. Ни словам. Ни всей истории. Ни тем более Джеку. В Брока не верится тоже. Он влюбился в них, а? Забавно. Стив бы засмеялся, но у него лицо сводит судорогой напряжения. Были измены, не было их… Это уже не играет роли. Брок есть волк. У Брока, вероятно, есть пара или по крайней мере была. В рукописном тексте о ней не оказывается ни единого слова, но упоминается — волк, которого Брок любил. Скорее всего, это Патрик. Или же кто-то ему подобный. А может и не было никакого волка, может все это лишь новая, очередная ложь, одна деталь которой пытается взгромоздиться на другую, и вот они все уже составляют огромную кучу.       Стив отказывается быть погребенным под ней.       Баки говорит, как только замечает, что он откладывает листки на поверхность стола:       — Ты ведь всегда хотел собаку, верно…       Стив поднимает к нему пустой, напряженный взгляд и вскидывает бровь. Он очень надеется, что его взгляд достаточно холоден, чтобы осадить любую из возможных шуток, но, впрочем, Баки веселым не выглядит. Он смотрит прямо Стиву в глаза. Он смотрел на него именно так — будто пытаясь прожечь в нем дыру, — на протяжении всех последних десяти минут, пока Стив вчитывался… Знакомый почерк. Знакомая сухая интонация, а ещё романтичность, стреляющая автоматной очередью в упор. В его голове звучал голос Брока. Одно слово, второе, третье — если бы он рассказывал все это лично, он говорил бы так же.       Но он не сказал ничего.       Не то чтобы Стив собирался обвинять его в этом. Обстоятельства, реальность и все остальные бла-бла-бла, не так ли? А измен не было. Нет, ну, правда ведь забавно. И как тонко, искусно сработано… Посмертное письмо, чтобы надавить на жалость. Красивая история о долгих страданиях и, наконец, найденном счастье. Вероятно, Брок действительно думал, что Стив купится, но проблема была в том, что Стив, даже являясь идиотом, отнюдь не был слабоумным. Он знал — волков. Он знал — о волках всё.       Ни один адекватный, разумный зверь не полез бы в капкан собственной лапой.       Они с Баки были для Брока капканом.       Но ведь любовь…! Ага. Великая. Мировая. И даже, пожалуй, вечная. Любовь определенно могла многое, но все то, что она могла, существовало в сказках — Стив перестал читать их ещё до того, как ему исполнилось десять. Принцессы, драконы, принцы, бесконечный поток величавой мужественности и почти жалкой женственности, герои, спасения, победы и все это — благодаря любви!       Ну-ну.       Рот бы так широко не открывали, а то губа нижняя по полу волочится.       Вся правда — да-да, настоящая правда, а не эта глупость, — была в обеспечении безопасности кому бы то ни было. Или же в деньгах. Или же — Брок просто планировал устроить революцию, но просто подзадержался. Медленно сложив все листы вдвое, Стив возвращает их в конверт, но так и продолжает смотреть на Баки. Тот смотрит в ответ. Слов оказывается слишком много, чтобы была возможность хоть что-то обсудить, и все же Стив говорит:       — Это ничего не значит, — Баки кивает, соглашаясь сразу. Между ними не возникает противоречия. А только ведь — измен не было? А только ведь — Брок их очень любил? Он волк, у него глаза цвета охры и, возможно, его действительно зовут тем именем, которое он носит — вот что Стив знает о нем. Ни возраст, ни родословная, ни черты характера, ни мелкие, ни глобальные ценности, присущие ему… Кто такой Брок Рамлоу? Он лжец. И все же он явно хочет сыграть в еще одну игру. Бедняжка, переживший концлагерь и резервацию. Бедолага, так сильно хотевший вернуться домой. У-тю-тю. Баки так и не отводит взгляда. Он смотрит на Стива. Стив смотрит на него, медленно поднимаясь из-за стола. Все вычитанные им отчеты так и остаются на его поверхности — он и правда хотел занести их, но не будет. Ассистент Фьюри с легкость сможет завтра зайти за ними сам. Сейчас же есть дело много важнее. Поднявшись на ноги, Стив говорит: — Волчьи патрули.       Безобидная, волчья невинность. Весь такой грустный, печальный и влюбленный. Если это говнище окажется правдой, Стив, пожалуй, отгрызет себе кисть, но, впрочем, делать такие ставки перед лицом лжеца — ещё более глупое занятие, чем лжецу верить. Все, что он знает о Броке сейчас, это цвет глаз. Под вопросом оказывается даже имя. Но отнюдь не волчья принадлежность. И не цвет меха. Он придумывает себе родителей или действительно рассказывает в письме о своих? Имена не упоминаются. Все даты призрачны, примерны. Да и вся эта абсурдность… Ехать в Испанию в тридцать пятом? Серьезно? Даже Стив не настолько идиот, чтобы такое совершить или же чтобы поверить, что кто-то на это способен. Что уж тут говорить об Алжирской резервации, но, впрочем — здесь не о чем говорить.       Здесь необходимо сказать столько, что слова становятся поперек горла.       Баки поднимается на ноги следом за ним. Он кивает, он говорит:       — Волчьи патрули, — но на самом деле просто вторит словам Стива. Его напряженно поджатые губы обращаются широким, действительно хищным оскалом. По крайней мере в этом Брок не врет, верно? В Баки и правда есть что-то хищное. Оно появляется временами. Оно не всегда видимо, но в глубине — оно вечно. Та сыворотка, которой ГИДРА пичкает его, усиливает всю эту хищность, живущую ещё в древнем, прошлом веке, и теперь она оказывается повсеместна. Меж стен дома является мягкой, игривой. На работе же — остается жестокой, что ради, что вопреки.       Ждёт ли Баки, что они загонят Хелен? Ждёт ли он, что они поймают Брока? В его глазах остается сталь запертого, дрожащего крика, который невозможно выпустить. До того, как отступает от своего стола и подхватывает кожанку со спинки кресла, Стив тянется к телефону. Он заберет с собой письмо, он же не заберет с собой в могилу никого, потому что Брок лжец, потому что Брок следом не пойдет и подобной вольности не позволит. Но все-таки — север Вашингтона. Там есть пустырь. Там есть лес. Быстро набрав сообщение, Стив отправляет его Тони с требованием отправить один из дронов в ту сторону, чтобы изучить местность.       Патрик или Джо? Быть может, Майк? Кем бы из объектов слежки они ни пожертвовали сейчас, это уже не имеет значимости. Стив будет мертв к рассвету. Баки, даже скалясь широко и кроваво сейчас, уже знает, что будет мертв тоже.       Что скажет Хелен — это и правда будет иметь какой-то вес. Накинув куртку, Стив пихает письмо во внутренний карман, туда же прячет телефон, и они выходят. Ответа от Тони ждать не имеет смысла, потому что он сделает все, что нужно, что должно, что потребуется. Через полчаса или даже раньше Стив получит фотографии севера Вашингтона с дрона. Он бы поставил собственную, ещё не откушенную кисть на то, что у кромки леса стоит разве что пустой мотоцикл Брока, но решает не мелочиться.       Жизни ведь будет достаточно? Если уж Броку не хватило их унижения, если уж ему не хватило причиненной им боли, всей той лжи, которую он им скармливал, или… Что-то ещё, верно? Для того, чтобы перечислить все преданное и втоптанное в грязь, Стиву вряд ли хватит всей чистой бумаги, которую он сможет найти в здании Птичника. И это при том, что у Фьюри в кабинете её целые залежи. Но — это, блять, Трискелион. У этого гребанного здания есть название.       В то время как он — сбежал. Либо ждёт их приезда на пустырь.       Не Фьюри, конечно. Именно Брок. Выйдя из кабинета, Стив закрывает за собой дверь на ключ, а после разворачивается в нужную сторону коридора почти одновременно с Баки. Закат уже прошел. Все те, кто не готовятся к вылетам, уже давно разъехались. С момента, как Джек приходит вместе с отчетами и письмом, проходит от силы минут двадцать. Но Хелен ещё на месте — Баки говорит об этом сразу же после того, как дочитывает письмо первым и возвращает его к Стиву на стол.       Тогда Стив не до конца понимает, что он имеет в виду.       Сейчас — они поднимаются на пару этажей выше по лестнице, чтобы не тревожить лифтовой механизм, а ещё чтобы поймать беглянку заочно. Это ведь Хелен, верно? Вероятность того, что она — знатная лгунья; скорее находится под вопросом, чем является набором цифр. Либо Брок лгал ей. Либо она лгала всем остальным, чтобы прикрыть его паршивую шкуру. Но все-таки — почему, почему, почему?       Об этом думать много проще, чем о том, что письмо может оказаться честным. Да-да, обо всем этом, начиная с Хелен и заканчивая количеством чистой бумаги, которая есть у Фьюри, думать намного проще, чем о том, что Брок настолько большой идиот, что позволяет влюбленности перечеркнуть любое собственное будущее. Или же о том, что он просто так сильно хочет вернуться домой? Его сантименты Стива не интересуют так же, как обычные жуки, валяющиеся посреди проезжей части. Здесь было шумно изначально — и они все равно сюда вылезли.       Ладно-ладно, к жукам у него по крайней мере могло найтись какое-то сострадание. Потому что жуки не были лжецами. И потому что не собирались загрызть их с Баки насмерть к рассвету.       А вдруг он и правда любит их? А вдруг это письмо и правда честное? А вдруг, вдруг, вдруг… По лестнице на этаж с медотсеком поднимаются почти бесшумно. Стив держится позади, вот как теперь распределяются их роли. Где-то в его руке невидимо натягивается поводок, который не приходится одергивать — Баки не убегает вперед, держится ровно в двух шагах перед ним. Еще Баки ведет допрос. Еще Баки — заорал бы, но ни место, ни время не подходящие. Глядя ему в спину, Стив видит лишь напряженную линию плеч и прямой, словно каменный позвоночный столб. Собственного тела он не чувствует с того момента прошедшего рассвета, в котором громадный, трехцветный волк выбивает окно первого этажа здания изнутри.       И все рассыпается, рассыпается, рассыпается.       Брок портит все так, как сложно было представить ещё хотя бы вчера. Да-да, в том исключительном, прелестном и позолоченном вчера он был просто изменщиком — Стив думал, что хуже не будет. Или, ладно, к чему ложь — Стив вообще не думал, что может оказаться ещё хуже. Брок уже классно трахался на стороне на протяжении пяти лет. Брок уже попрал все доверие, всю верность и все собственные признания. Брок уже выломал им с Баки нутро, так и куда же тут хуже, а?       Становится именно так. Волк, которого за глаза именуют волчьей смертью. Волк, который загрызает своих же, и ради чего только? Все дело в деньгах, или в обеспечении безопасности кому-то определенному, а может все дело просто в эго — это же исключительное, богатое на гордыню переживание, верно? Трахать своего худшего врага… Ему бы, говоря откровенно, разрыдаться до соплей, но это рыдание оказывается заперто слишком глубоко, чтобы его ещё можно было выскрести. Стив не чувствует ничего — Стив чувствует лишь злобу. Всё рассыпается. Брок разрушает не личное, Брок поганит всё сущее до самого основания.       Вопросом о том, было бы лучше, если бы он оказался обычным паршивым человеком, Стив задаваться отказывается. В его голове, вообще-то, подобные вопросы запрещены. О том, как долго ещё он протянет, например. Или же о том, сколько протянуть сможет? Его жизнь завещана Джеймсу Бьюкенену Барнсу. У него нет права на смерть. Зато остальных прав столько, что можно обожраться до смерти.       Ни одно из них прошедшим утром, правда, его так и не спасает. Какая-то падаль высылает волков. Любое возможное доверие усмехается, развеиваясь дорожной пылью по ветру и оседая в кюветах по бокам.       На этаже медотсека оказывается тихо. В каких-то палатах мерно бьются спящие сердца. Солнце ведь уже село? Баки идет на два шага впереди, но постепенно замедляется. Они сворачивают за угол коридора в тот момент, когда шаги Хелен уже подбираются к двери. Она звучит так, будто торопится. С шорохом накидывает пальто на плечи. Возможно, она и не бежит, но, впрочем — доверия не существует. Какой бы ни была вероятность ее предательства, она уже априори под подозрением. За три их с Баки шага до двери, та открывается. Хелен видит их, и ее пульс тут же дергается, изламываясь на невидимом табло.       А у Брока сердце не дрожит. Да-да, именно там, посреди допросной — он остается спокоен. Веселится, ёрничает, издевается и по итогу предлагает сделку, но все-таки прежде успевает рассыпать по полу пару-тройку ничуть не пустых угроз. Он убьет их? Он не выпустит их с Баки из допросной? Ага. А ещё разукрасит кафель их кишками. Пожалуй, это оказывается той редкостью, в которую Стив и правда верит. Брок Рамлоу желает его смерти? О да, это теперь уже очевидно.       И все равно он предлагает сделку… Пустая, бездарная игра. Ему просто не хочется подыхать, с боем прорываясь за пределы Трискелиона. Он знает, что драка поднимет шум, он знает, что у них всё схвачено, начиная от камер и заканчивая ими же, а еще знает, что их хватятся, и поэтому — он предлагает сделку. Стив не верит ему. Стив не верит в него.       Стив знает — Брок убьет их, как только представиться возможность.       Стоит ли в таких обстоятельствах ехать на север Вашингтона? Его жизнь — завещана Баки. Но из этой передряги им обоим уже не выбраться. Обе последние недели точат на них зуб и тем зубом подтачивают им кости, все прошедшие годы они держатся и ради, и вопреки, но за счет единственного… Брок оказывается изменщиком и лжецом. Стив думает о многом, чтобы не думать о том, как важная для них с Баки опора разламывается и с какой скоростью они начинают проваливаться на глубину. Это кроличья нора? Это волчья яма? Для тех, кто сломался, они отлично держатся. Они все еще вместе. Конечно, не вместе рождаются, но — умрут именно так.       Бежать им больше некуда. Они не должны были возвращаться с севера Миннесоты. Что-то успело измениться, кто-то успел внести коррективы и… Пожалуй, в других обстоятельствах или в другой жизни Стив бы даже позавидовал — тому, как сильно Брок хочет жить. Вчера, завтра, сегодня, это желание ведет его, руководит им и он мчит по его следам вопреки любой морали, вопреки любой верности, вопреки всему собственному роду.       Когда Хелен натыкается на них с Баки взглядом, уже распахнув дверь своего кабинета, чтобы выйти, Стив думает только о том, что хочет знать последнюю правду. Ему просто нужно убедиться в том, насколько он большой идиот. Ему просто хочется понять, как сильно он ошибся. Тогда, почти шесть лет назад, Брок ведь выглядел таким… А, впрочем. Кто такой Брок Рамлоу?       Удивленно вскинув брови и застыв на месте, Хелен говорит:       — Капитан Роджерс? — ее сердце теперь бьется быстро. Вероятно, от нее жутко пахнет страхом. Брок ведь чувствует все эти запахи, верно? Стив почему-то думает об этом лишь сейчас. Все обилие информации, — кто Брок есть, что он может, на что он способен, — просто отказывается умещаться в его голове. Он вспоминает о запахах и меньше чем через секунду стискивает зубы жестче. Мыслительная тошнота, сросшаяся с ним настолько сильно, что уже еле заметная, скручивает ему и кишки, и извилины мозга. На протяжении пяти лет — Брок чувствует, как от них с Баки пахнет любовью к нему. Может ли существовать какое-то определение всему этому, которое будет уместнее, чем унижение? Они верят ему. Он — смеётся над ними. А у Хелен сердце бьется так громко, что его звук становится почти оглушающим. Ухватившись крепче за дверную ручку, она говорит: — Мой рабочий день уже закончен. Но вы можете зайти завтра.       Вот в чем проблема — она застывает на месте. Даже если ее ведущая модель поведения в стрессовой ситуации не «замереть», она не бежит и биться не станет. Пока они оба, и сам Стив, и тем более Баки просто наступают, наступают, наступают на нее… Час уже достаточно поздний. Солнце давно село. Баки подступает впритык, оставляя между собой и Хелен меньше шага. Баки говорит:       — Боюсь, дело неотложное, Хелен, — прямое обращение без любого уважения. Конечно же, они ее не убьют. Им просто нужна информация, пускай любая простота реальности мертва уже половину суток и даже больше. Брок есть волк. Стив есть персонаж трагедии под названием «Униженные и оскорбленные». Хелен же переводит взгляд прочь от Баки, Хелен смотрит самому Стиву прямо в глаза… Она ждёт его слов почти так же, как их ждал Брок посреди допросной, но вместо любых возможных у Стива внутри остается разве что тошнота. И блевота. Не крик, но запертое в клетке рёбер дыхание. Его не должно было быть здесь. И все же — он здесь. Он посреди пустого коридора. Он стоит в двух шагах от Хелен, прекрасно понимая — путь вперед для нее уже закрыт. Любая попытка прорваться сквозь них с Баки обернется провалом. Станет ли Хелен поднимать шум и звать на помощь? Они не станут — ее убивать. Но Баки говорит: — Зайди назад в палату.       Это не предложение. Это уже отнюдь не приказ. Он делает шаг вперёд, и Хелен отступает на шаг, пусть до сих пор так и смотрит на Стива. Ее ожидание его слов, ее ожидание объяснений, или свершений, или побед — оно становится Стиву металлической распоркой посреди горла. Ее концы заточенные и острые. Ее концы продрали ему шею с боков и блеском стали выглядывают меж ран на коже. Будто шарнирная кукла, которая слишком жива, чтобы посметь двинуться, чтобы только посметь причинить себе эту боль — Стив просто наблюдает за тем, как Баки оттесняет Хелен назад в помещение палаты, которое является для нее кабинетом.       А после заходит следом. Но бесполезно, совершенно бессмысленно все так и думает — если, если, если только письмо окажется правдой… Брок ведь все равно убьет их, верно? Иначе не получится. Как бы Стиву ни хотелось придушить его злобой, истинной ненавистью собственных рук, к рассвету будут мертвы лишь он сам да Баки.       Потому что Брок слишком сильно хочет жить. Потому что Стиву, даже в присутствии Баки, совершенно нечего противопоставить этому волчьему желанию.       И говорить здесь совершенно не о чем. Только в голове так и крутится, крутится, крутится… Это Dance Of The Knights. Первый акт. Ромео и Джульетта. Балет Прокофьева.