До Луны и до Солнца

~~~       Брок ведь оказывается знатным весельчаком, так? О да. Ему очень нравятся волчьи забавы. Швыряться чужими оторванными лапами, например. Или притворяться посреди подворотни, будто он собирается напасть. На осенних школьных ярмарках таких развлечений не сыщешь, это факт. Баки, в общем-то, уверен, что Брок их сам придумывает. Он этакий затейник. Он этакий балагур и знатный, значительный даже — весельчак.       Короткое замыкание происходит ещё утром, где-то в час рассвета или за пять минут до него, или через пять минут после. Баки везет, потому что обстоятельства раскручиваются слишком быстро — к моменту, когда его взгляд не находит Брока среди собравшихся на крыше, Стив уже вызывает его по линии связи. Коммуникатор молчит издевательски долго, потому что «издевательски» это очень хорошая характеристика для Брока, будь он хоть человеком, хоть волком, хоть набивным чучелом. А коммуникатор — просто молчит; но вместо него не слышится ни загнанное дыхание бега вверх по этажам, ни брань, ни мат, ни спешка… Вне линии связи Брок просто остается на первом этаже. Невозмутимый, сумасшедший или всё-таки слабоумный? Баки понимает, что Стив был прав, ещё в этот момент. Да-да, прямо в рассветный час, пока Брок выбирает остаться на первом этаже здания и пока Стива орет на него по линии связи — Баки просто всё понимает.       Тот разговор, который они ведут со Стивом в ночи, оказывается преддверием реальности.       Стив — прав. Стив — не только самый богатый человек в Вавилоне, но ещё и самый умный. Он собирает крошки догадок, он задается вопросами, подмечает детали, а после выстраивает путь размышления… Каким глупцом нужно быть, чтобы предположить, что Брок является волком? Смеяться больше не хочется. Ничего забавного не остается. Брок       оказывается волком с той же легкостью, с которой оказывается изменщиком и лжецом.       У него большая, альфья форма. Трехцветный мех. Алые глаза. Подвижные уши, крепкие лапы и… Он действительно считает это смешным, верно? Когда притворяется посреди подворотни, будто вот-вот кинется на них со Стивом. Или же когда швыряет в Баки оторванную волчью лапу. Второе ещё ладно, предположим, Баки может спустить ему это и с рук, и даже с лап, но первое — это не весело. Они дают ему путь. Они дают ему свободу. Должен ли он им теперь, а, впрочем — на Стива теперь страшно смотреть, потому что он выглядит, будто мертвый, и потому что, вероятно, думает о том же, о чем думает и Баки.       К рассвету они оба будут покойниками.       Сделка, или письмо, или любая другая ложь — они больше не будут кормиться с отравленных рук Брока. Правда лежит на поверхности.       А у Хелен в кабинете привычно миленько. Баки бывает здесь слишком часто, чтобы запоминать каждое последнее собственное посещение, сейчас же ни одно из них не вспоминается просто по факту — его мысли заняты тем, каким же охуительным весельчаком Брок оказывается. Об этом думать много легче, чем о приближающейся смерти или же о запертом в грудине крике. Сейчас кричать еще рано. Сейчас кричать ни в коем случае нельзя. Как минимум, потому что Хелен этого не оценит. И разве нужны ещё какие-то причины? Их тысячи. У нее в кабинете — миленько. В семи шагах от двери стоит прямоугольник стола, за чьей спиной пара-тройка ничуть не панорамных окон. Они выходят на взлетные площадки Трискелиона — того самого, который Брок называет Птичником. Баки думает, думает, думает только о том, как много возможностей отравить его было упущено за все прошедшие годы… Если бы он воспользовался хотя бы единой, проблема была бы устранена ещё задолго до настоящего момента.       Но вместо этого он влюбился. Ну, разве не молодец, а?       По левую руку от стола привычно в рядок стоят застекленные стеллажи с папками, с архивными документами и всей остальной бумажной волокитой. По правую — кабинет протягивается ещё на три больничные койки и несколько шкафов то ли с медикаментами, то ли с медицинской аппаратурой. Все шторки собраны гармошками у краев металлических перекладин, висящих над койками. Все мысли Баки кучкуются в той части сознания, где можно игнорировать — то ли страдание, то ли унижение, то ли вообще всё человеческое.       А у Хелен в кабинете миленько… Он ведь уже думал об этом? Одни и те же мысли вьются между мозговыми извилинами по четкой, выверенной траектории. Он оттесняет Хелен в глубь кабинета на достаточное расстояние, чтобы уйти вправо, в сторону коек. Он даже не оборачивается по пути — Хелен бежать уже некуда. Этот миленький кабинет может стать ей могилой. Этот миленький кабинет может стать ей землей великого помилования. Так или иначе — они не будут ее убивать. Нет-нет, они здесь отнюдь не за этим, но Стив все равно закрывает дверь за своей спиной с многозначительным лязгом язычка. На замок дверь не закрывается. И открывается — наружу.       Сколь многое это значит? Двери всех его клеток открывались внутрь, кроме разве что двери криокамеры. Примечательно даже было, ведь именно из криокамеры Стив его и вытащил. Освободил, спас, вернул… Открывающиеся внутрь двери выглядели тревожно, но, впрочем, не настолько, насколько уродливо выглядела реальность теперь. Хотя бы за Хелен можно было не волноваться, да?       Бежать ей было некуда.       — Что случилось? — сбросив сумку на край стола, она усаживается в кресло, но пальто не снимает. Полы сами собой расходятся в стороны, открывая вид на свободные джинсы и плотную, черную водолазку. Наверное, Хелен куда-то торопится. А, впрочем — семьи у нее нет. Она живет одна. Работает в Птичнике пять дней в неделю с редкими дополнительными днями и такими же редкими вылетами в другие филиалы. ЩИТ оформляет ей и Гринкарту, и даже гражданство почти сразу, как только находит ее. Хелен соглашается на эти привилегии — теперь она, конечно, выездная, но под строгим грифом секретности. Эта организация ведь не мафиозная, да? Отсюда можно, можно, можно выйти — живым.       Баки, конечно, мог бы поспорить с этим утверждением, но он отмалчивается. Доходит до первой же койки, нарочито ленивым шагом обходит ее, чтобы встать у Стива за спиной, как только он сядет. Иной вариант не предполагается — пусть даже Стив не выглядит болезным или тем, кому тяжело стоять, он ощущается страшным. В живом лице нет ни единой эмоции. В пустых глазах почти нет жизни. Какую угрозу он несет или же может нести? О чем он думает? Свободного места для обсуждения так и не находится, но, впрочем, и без него Баки смотрит, и смотрит, и смотрит — пока Стив читает письмо Брока, он остается бесстрастен.       И никому точно не стоит знать — ничего страшнее этого Стива не существует и существовать просто не может.       Потому что он страшен в том, что может сделать. Потому что Баки страшно за него самого.       По крайней мере предсказуемость играет на руку? Все игры кончились еще на рассвете. Но Стив все равно усаживается на больничную койку, лицом к Хелен. Его спина, укрытая кожанкой, оказывается предоставлена Баки. Смотреть на нее, конечно, бессмысленно, она слишком знакома для любого взгляда, и поэтому Баки просто опускает ладонь — на плечо, но ближе к шее. Хелен притворяется, будто не замечает этого. Ее сердце бьется все так же громко и быстро.       В то время как Баки просто выглаживает затылок Стива большим пальцем. Даже если это бессловесное прикосновение останется последним оплотом, уж лучше пусть будет оно, чем не будет ничего вовсе.       Стив произносит:       — У вас есть папки с отчетами судмедэкспертизы тех трупов, которые СТРАЙК привозил с патрулей в последние пять лет?       И новый допрос начинается сам собой. Это вообще-то не их работа. При том, что сам Баки все еще не до конца знает, в чем заключается именно его работа, проведение допросов, как конструкт, находится на несколько уровней ниже того, чем должен заниматься Капитан Америка. Однако, реальность… Какая она теперь? Баки бы заорал, но ему не положено. Место не то. Время — совершенно неподходящее. Качнув головой, Хелен отвечает:       — Вы и сами знаете, Капитан Роджерс. Вся документация такого характера отправляется в архив, как только я заканчиваю экспертизу.       На вопрос она, конечно же, не отвечает прямо. Держится хорошо, даже взглядом не бегает, но — у нее дрожит напуганный сердечный ритм, а ещё она увиливает. Стив говорит, точно успевая подавить тяжелый вздох:       — Я спросил не об этом.       И взгляд Хелен тут же сбегает прочь.       На секунду. На мельчайшее мгновение. Баки замечает, но отмалчивается, почему-то только сейчас вспоминая — они ведь планировали, что задавать вопросы будет он? Или же они вообще не успели это обсудить? Теперь уже мысли смешиваются. Они оба, да-да, они со Стивом, пасуют, они проваливаются в трясину происходящего так, будто реальность — одно большое болото для жалких утопленников. Стоило бы, пожалуй, почувствовать к себе омерзение, но оно уже есть и оно велико — ещё с того момента, как Джо приходит к ним на порог.       С того момента, как выясняется, что Брок изменял.       Теперь он говорит, что такого никогда не было. У него, видите ли, большая стая. Или его средняя стая просто разъезжает по штатам. Или в той стае только Патрик да Джо… Что тогда? Самое важное — теперь Брок говорит, да-да, теперь он пишет им, что измен не было. Он определенно знатный весельчак. Так славно выкручивается. Так прелестно виляет и пытается замести следы. Всё волчье оказывается ему на руку, мол, разъезды, чтобы навестить стаю, мол, он — зверь моногамный и бла-бла-бла. Баки отказывается верить, потому что ещё больше унижения и омерзения к себе он просто не выдержит. Брок приносит им дерьмо, и они реагируют, а после Брок быстро собирает все принесенное и прячет, будто того и не было — он просто выставляет их больными на сердца идиотами. Вероятно, прямо сейчас ему чрезвычайно весело. Он ведь купил себе попкорн и все такое…       Он ведь купил себе этот блядский, чертов попкорн, чтобы было вкуснее за ними наблюдать, а?!       Стив смотрит на Хелен в упор. О чем бы Баки ни успел с ним договориться, этот допрос ведет именно он, пока сам Баки лишь медленно, выверенными движениями большого пальца поглаживает его по затылку. Это никого не успокоит и никому не поможет. Пусть для Хелен это выглядит так, будто Баки пытается держать его на месте. Пусть будет ложь, будет будет вранье и блажь. Им к рассвету умирать, но нет, нет-нет-нет, это недопустимо, а все равно ведь по итогу их исторические следы не будут содержать в себе ничего, кроме фасада.       Того, с которым они умрут.       Того, который им выдумают СМИ посмертно.       С раздражением поджав губы, Хелен прикрывает глаза на пару секунд. После вдыхает. И, наконец, говорит:       — Да, эти документы у меня на руках. Вы хотите, чтобы я достала вам все шестьдесят папок? — ее проблема в том, что им бесполезно врать. Они оба — ходячие детекторы лжи. Сыворотка дает им слух, и теперь они слушают, и теперь они вслушиваются, и теперь они слышат… А Брок говорит, что любит. Да-да, из месяца в месяц, из года в год — вот как он говорит. Еще тогда, больше пяти лет назад, Баки между делом произносит, глядя Стиву прямо в глаза: если Брок окажется одним из этих, одним из вояк, то ничего не получится. Они тогда в очередной раз обсуждают вероятности, и возможности, и предположительную симпатию Брока — Баки говорит, что вояка ему не нужен. Ему не требуется тот, кто будет муштровать его в постели, ему не нужен тот, рядом с кем придется оббивать носками тапок углы, чтобы только выпросить ласку или хоть какую-то мягкость. Работа работой, но в домашних стенах — нет, спасибо. Говоря откровенно, ему и работа эта не сильно нравится, ГИДРА просто оставляет ему в подарок выученную привычку воевать и ни на что больше он не годен, да-да, говоря о откровенно, Стив здесь и Баки просто идет следом за ним, потому что выбора не существует. Бросить Стива разбираться с этим в одиночку и просиживать штаны дома, склеивая одну модельку автомобиля за другой? Это невозможно. Стив забирает его, спасает его, вытаскивает его — из последней клетки, которой является криокамера. Все, что происходит дальше, является то ли единственным верным, то ли интуитивно правильным. Теперь Баки работает в ЩИТе. Ежедневно смотрит на грозные или пустые рожи агентов. Катается то на стрельбища, то на миссии. Следит за — Стивом. Возможно, по мнению Пирса его работа заключается совершенно в другом, но по мнению самого Баки, каким бы привлекательным и классным Брок ни был — они не сойдутся, если он окажется одним из этих закостеневших, каменных вояк. Эта формула ведь известна, да? Если Брок таков, он не изменится. Баки не станет разбираться с ним или пытаться менять его ни за миллиарды долларов, ни за мир во всем мире. Либо Брок подойдет на восемьдесят процентов сразу, либо ничего не получится, вот о чем Баки говорит Стиву еще тогда, больше пяти лет назад. И Брок оказывается — тактильным, ласковым и журяще-насмешливым. Вернув взгляд к Стиву, Хелен говорит и в ее голосе еле заметно звенит сталь: — Если у вас есть сомнения в моей компетентности, то вам нужно обсуждать это далеко не со мной.       У нее на руках есть все архивные документы, которые фактически должны находиться в архиве. Интригующе, не так ли? Хелен является настолько профессиональной и забирается так высоко по карьерной лестнице то ли ЩИТа, то ли всего мира, что она может позволить себе аренду пентхауса, джакузи в ванной комнате, три гостевые спальни с кондиционером в каждой, а еще — кражу важной документации. Нет-нет, естественно, она ее не крадет, все документы все еще находятся в стенах Трискелиона, да и есть ли какая-то разница, лежат они в пыльном архиве или на полках за стеклянными дверцами ее стеллажей — но.       Есть разница.       Она заключается в том, что у Брока ДНК волчья, а не человеческая.       Баки просто отмалчивается. Его большой палец так и продолжает гладить Стива по затылку. Под ладонью, правда, ощущается лишь камень плеча. В Стиве не остается мягкости. Он похож на песчаный берег, из которого весь песок вымыло отбойной волной — теперь остались лишь камни. Или сама тектоническая плита? Стив спрашивает:       — Какого характера были все те трупы?       Хелен откликается, даже не моргая:       — Мертвого? — в других обстоятельствах Баки бы посмеялся, конечно. Стив задаёт сомнительный вопрос, чтобы не играть в открытую, Хелен Чо дает ему издевательский ответ… Все это ведь охренительно смешно, правда? Кто-то — спускает на них обезумевших мразей прямо посреди севера Миннесоты. Кто-то — лжет им на протяжении пяти лет, что любит их или же что является человеком. Конечно, Баки не обвиняет Брока во всех смертных грехах. Он просто мысленно да злобно радуется тому, что Брок смертен, а ещё очень хочет закричать. Стив ведь думает о том, что они подохнут к рассвету, так? Этого — не случится. А мирок Баки на самом деле очень прост. Да-да, у него простой, небольшой мирок. Ему нравятся разные книжки, он любит документальные фильмы, но ни в коем случае не исторические, и у него хорошо получается склеивать детали моделек автомобилей. Ещё ему нравится инжир и секс. Ещё — перед его глазами раскалывается горизонт в каждый раз из тех, когда Стив с Броком начинаются ругаться. Потому что Брок не оказывается одним из тех самых вояк, потому что начинаются отношения, и Брок показывается во всей красе. Он заботливый. Он ничуть не грозный, не жестокий и за ним не надо ходить хвостом, чтобы выпросить одними глазами хоть какую-то мягкость. Баки, конечно, все равно хвостом ходит — на первых порах не знает, как подобраться так, чтобы было не сильно неловко, а позже это уже становится традицией. Мешаться у Брока под руками, пока он готовит, чтобы урвать поцелуй, или подлавливать его где-нибудь ради того же самого… Да-да, мирок Баки очень прост. В нем нет сложности. Если Брок кинется — Баки убьет его, и весь остаток жизни будет оправдываться перед собой, что со Стивом он просто знаком дольше, что ему на роду на писано Стива любить, что Брок им лгал, изменял, а ещё… Этот выбор будет непосильным. Но на Стива страшно смотреть с момента прошедшего рассвета. Баки знает о чем он, такой страшный, думает. Они оба ведь подохнут к рассвету, верно? Хелен говорит: — Одну секунду, — в ее кармане начинает вибрировать телефон, она говорит, она поднимает указательный палец, добавляя немного невербалики. Они ведь не настолько глупы, чтобы им требовался этот жест? Дело не в глупости. Это все — простые, человеческие привычки. У Брока ведь такие тоже есть. Но у него они волчьи. Не отрывая взгляда от Хелен, Баки видит, как она достает телефон, видит, как она принимает вызов до того, как поднимает его над столом, и видит — как она блокирует экран раньше, чем прижимает телефон к уху. Кого она прячет? По ту сторону линии связи не звучит голос. Это не Брок, конечно, потому что Брок уехал на север Вашингтона, то ли в лес, то ли на пустырь. Что он делает там, это вопрос очень хороший, но ответ на него будет получен в ближайшее время — Стив уже отписался Тони, Тони уже выслал один из дронов в место геометки Брока. Да к тому же Хелен говорит: — Я задерживаюсь. Уезжайте без меня.       Всё у них, блять, схвачено. Ко всему они, суки, подготовились. Покосившись на часы почти лениво, Баки засекает три с половиной минуты — если очень быстро вызовут лифт и тот окажется свободен, за это время СТРАЙК успеет и добежать, и домчаться. Потому что кроме них некому. Потому что Хелен верить нельзя, потому что Джек приносит письмо, потому что… Что они будут делать, если все это окажется планом Брока? Да-да, если все это изначально было его планом, и, нет-нет, речь о паранойе здесь совершенно неуместна, ведь — он втерся к ним в доверие, он жил с ними бок о бок на протяжении пяти лет, он врал им о любви, а после, когда вся эта семейная-романтичность стала тверже тектонической плиты, выяснилось, что он изменщик.       Баки стоял на этой тектонической плите рядом со Стивом, в самом центре.       Она раскололась надвое.       Все, что было у них теперь — лишь свободное падение.       Кроличья нора или же волчья яма? Они проваливались сквозь черную мглу изо дня в день, и все же они оставались крепкими, потому что их было двое. Теперь их занятием было подхватывать друг друга снова, и снова, и опять, потому что нанесенный урон представлял из себя планетарный взрыв — он был громким и он же сгубил, что флору, что фауну. А Брок был умен. Даже если это не было его планом изначально, в какой-то момент он с легкостью придумал бы нечто подобное.       Речи о паранойе идти не могло, потому что добра от Брока ждать не стоило. Баки не собирался — ждать от него добра.       Баки собирался убить его, и после этого, десятилетия напролет, оправдываться перед собой сотнями вещей, чтобы не слышать, как грудина крошится, крошится, крошится…       В ответ Хелен не звучит ни единого слова. Звонок сбрасывается с той стороны. Хелен прячет телефон в карман пальто. Она останется? Баки бы посочувствовал тому, что у нее не оказывается выбора, но есть крошечная проблема — если они со Стивом не подохнут к завтрашнему рассвету, то их убьют к послезавтрашнему. Какая-то мразь успевает спустить на них плешивых безумцев, и они остаются живы. Такое вряд ли можно простить.       И Стив говорит:       — Вы можете юлить сколько угодно, но вы не выйдете отсюда, пока я не получу ответы, — он даже не дожидается, когда Хелен скажет, что готова к разговору. Баки вообще не уверен, что в нем ещё остается что-то от Стива. Это просто камень. Это просто монолит. Успеет ли он ожить до того, как умрет? На этой стороне, на той, на любой иной — Баки на роду написано любить его и скучать по его улыбкам. А Хелен вдыхает без выдоха. Поджимает губы за мгновения до того, как Стив спрашивает в упор: — Это были волчьи трупы?       Они бегают за белым кроликом, вот что происходит. И, пожалуй, для одного дня в его голове набирается слишком много отсылок к Алисе в стране чудес. По крайней мере под конец книги Алиса не умирает. А Стив просто спрашивает, спрашивает, спрашивает… Кто такой Брок? Он есть волк. Ему сколько-то лет. У него была какая-то жизнь. В строчках письма, которое он пишет им, — якобы посмертно, если верит Джеку, которому веры нет, — много всего рассказывается, но эти строчки бездарны. Да-да, они такие же суровые и головастые, как и отчеты Брока, но это ничего не значит.       Баки не знает о нем — ничего.       Ровно так же, как Стив.       Но эта необходимость узнать хоть что-то… Ладно бы, все те годы, которые Брок работает на ЩИТ, черт с ними — им интересны последние пять лет. Им нужен этот белый кролик. Им нужны эти ответы по всем патрулям, на которые СТРАЙК выезжает в полнолуния. Брок отлавливает своих или заманивает их, притворяясь не паршивой овцой, а верным волком? Конечно, он волком является и так. Но все-таки — что это значит для него?       Какими бы ни были значения, скорбный итог они не изменят. Выбор будет непосилен. И все же — Баки выберет. В то время как Хелен просто покачивает головой. Она отвечает:       — Как и всегда.       Это не согласие. Это же не отказ. Обычные мертвые волки, как и всегда, или же обычные мертвые люди, как и всегда — здесь существует разница, что длиной с Миссисипи. Хелен смотрит Стиву в глаза. Баки не видит, дергается ли у Стива нижнее веко, но чувствует, как спазмируются мышцы плеча. Конечно же, никто не будет драться с Хелен, бить ее или хотя бы на нее нападать, но время идет, часики тикают, как говорится, а ситуация не меняется. Но в отсутствии возможности принести физический вред ведь существует множество иных способов получить желаемое, верно? Стив говорит:       — Хелен. Вы же не хотите получить обвинение в предательстве Соединённых Штатов Америки.       Это могло бы быть забавно в любой иной момент времени. То, что Хелен даже не вздрагивает — оно и правда могло бы быть забавным. Вероятно, она думает о своем втором гражданстве, корейском, и Баки думает о нем тоже, и, что много важнее — Стив знает о нем. Конечно, здесь стоило бы задать вопрос о севере да юге, но Баки просто поглаживает Стива по затылку большим пальцем, Баки просто остается недвижимой, молчаливой угрозой за его спиной. Как бы спокойно Хелен ни восприняла первую угрозу, все последующие ей будет много тяжелее принять. Прямо здесь и сейчас она просто не высчитывает перспективу.       Она думает, что в безопасности, даже не предполагая — одного слова Стива о том, что ее страна покрывает волков и прячет их у себя, хватит для того, чтобы была развязана третья мировая. Весь мир против одного государства? Оно сгорит быстрее, чем Стив подкурит себе. Хелен будет некуда возвращаться. Каким бы спокойным или привычно-серьезным Стив ни выглядел для нее, Баки знает его много дольше, Баки на роду написано его любить и знать все его трещинки, и потому — на Стива страшно смотреть.       О том, что он может сделать, чтобы получить необходимую информацию, не хочется даже думать.       Хелен же говорит:       — У меня есть запасное гражданство, Капитан Роджерс. Враг здесь, а свой — там. Сами знаете, как это бывает, — предсказуемо. Почти избито. То, чем она защищается, они позволили ей обрести ещё задолго до того, как она поняла, что защита будет необходима. Ее невидимое оружие служит им. Ее невидимые патроны отлиты их руками. Вновь у Стива плечо уже не дергается. Обсуждает Баки с ним, кто будет вести допрос, или нет, Стив справляется отлично. Ровно так же, как и сам Баки за пару часов до этого… А, впрочем — планирует ли Брок сделку или в моменте принимает решение? Он грозится. Он несет зло и опасность. Он предлагает лживую, лживую, лживую сделку, и все же — он не хочет умирать. Неожиданно задумчиво нахмурившись, Хелен отводит взгляд прочь, а после возвращает его к Стиву со словами: — Я знаю, что вы раскрыли его. Но у меня нет для вас совершенно никакой информации.       Вот и всё. Вот как это происходит. Она пасует, она просто сдается почти так же, как Брок до этого — с той лишь разницей, что паскуда держится дольше. Баки мог бы соврать, что ему не приносит удовольствие окружать этого обмудка своими угрозами, но ему не за чем лгать. Стив про него все знает и сам. Ситуация же предполагает очевидное, кристально-ясное: Баки — нормален. Здесь не смысла защищаться, что вслух, что мысленно, потому что Брок лжет им, потому что Брок изменяет им, потому что Брок — сраный, гребанный волк. В желании загнать его на тропу смерти Баки даже более нормален, чем Хелен, которая хватается за свое двойное гражданство, будто утопающая.       И как же славно срабатывает, ну — стоит надавить посильнее, и Брок тут же рассыпает угрозами в ответ. Лучше бы он был таким предсказуемым все прошедшие пять лет. Но выбирать уже не приходится.       А Стив говорит:       — И откуда же вы это знаете?       На самом деле им нельзя давать никакую информацию. На самом деле перед их лицом нельзя давать слабину. Тонкая нить запаха слабости — Хелен допускает ее, Хелен порождает ее в пространстве, сообщая о том, что она уже знает, что Брок является волком. Но ровно так, как Баки на роду написано Стива любить, СТРАЙКу написано тоже — молчать, и скрывать, и никому ничего не рассказывать. Им ведь не нужны проблемы, верно? Баки не имеет ни малейшего понятия, как они оказываются в подобных обстоятельствах и зачем лезут сюда, имея при себе выбор. Их присутствие ничего не меняет. Их работа никого не спасает, не оказывает помощи, и, если уж они так сильно ратуют за волчью свободу, то явно проебываются ещё изначально.       То ли со своим планом устроить революцию.       То ли со своим желанием всё изменить.       Но ведь оно, это желание, оно ведь хорошее, да? Мир должен выглядеть иначе! Всем нужна свобода! Всем нужны равные права! А капитализм — отстой! Тот самый молодняк, что кричит об этом, в своем большинстве не заявляется на выборы, а митинги по защите окружающей среды проводит посреди главной улицы города и под тентами, сделанными из нефтепродуктов. Распространенность бесплатного образования существует в пространстве, которое уже, чем игольное ушко. Рыба отравлена. Мясо — тоже. Мир должен выглядеть иначе! Но он не будет. Во всем этом виноват, конечно, не Брок и далеко не СТРАЙК, но их присутствие является слишком показательным — ЩИТ отлично платит.       Кто умеет зарабатывать, тот жив.       Кто не умеет — умирает от голода или посреди войны.       У СТРАЙКа — был выбор. У Брока — тоже. А Стив просто каменный. На Стива просто страшно смотреть, весь он теперь такой, слишком страшный и пустым взглядом, и теми мыслями, что есть в его голове. Стоит ему задать вопрос, как у Хелен вновь дергается пульс. Она отсюда, конечно, не выйдет, но вместе с тем она уже спасена, потому что где-то вдалеке как раз открываются двери лифта. Стив слышит. Баки — тем более. Топот четырех пар ног дает им фору в минуту, если не в полторы, в то время как Хелен говорит:       — Слухи быстро распространяются…       Она покачивает головой. Она не улыбается. Пахнет ли от нее страхом? В палате нет ни одного волка, который мог бы об этом рассказать. Теперь, правда, верить в то, что Трискелион на волков пуст, совсем не приходится. Только Брок? Кто-то кроме Брока? Как много их здесь, этих паршивых, шерстяных увальней?! Медленно растянув губы в оскале, Баки посмеивается нарочито наигранно, а еще вздыхает. Он говорит, говорит, говорит:       — Ох, ну, точно… Слухи, — Хелен лжет им прямо в глаза. Она знает, что Брок — волк. Возможно, она даже знала это всегда или почти всегда. А им ведь не так много надо. Малый вопрос о волчьих патрулях, малый вопрос о той самой сути… Это — единственное, что они ещё могут узнать. Это — будет настоящим фактом реальности, а не очередной, складной ложью Брока или Джека. Кому принадлежат те самые трупы, а? Теперь уже никому. Они, к слову, мертвые. И характер у них тоже мертвый. Прощально мазнув большим пальцев по затылку Стива, Баки выступает из-за больничной койки и говорит: — Послушай-ка сюда.       Меньше минуты. Сорок секунд. Тридцать секунд. Двадцать и после… Запугать Хелен достаточно, чтобы она дала ответ до того, как СТРАЙК будет здесь, не получится — их тяжелый, гулкий бег уже слышится совсем рядом. Хелен слышит его тоже. И она, конечно, позволяет себе расслабиться. Незаметно, неочевидно, однако, Баки видит, как расслабляется линия ее плеч. На самом деле это все — не меньше, чем громадная глупость, потому что не зная намерений врага, никогда нельзя предсказать его действия.       Хелен думает, что он пытается успеть напугать ее.       Но сложнее заметить то, что находится прямо перед глазами. Это называется спектакль. Это называется театральная сценка. Каково реальное положение вещей? Если Брок узнает его, он, пожалуй, будет смеяться ещё громче, чем даже сейчас, но — он не узнает. Баки выберет, как бы непосилен выбор ни был, Баки убьет его, а после… Они смогут сбежать. Они смогут прятаться так долго, как только получится.       И ничто из этого не будет той жизнью, которую Баки хотел бы себе или Стиву. Но это тоже будет жизнь. Верно?       Хелен не дергается. Она видит, как он подступает на четыре твердых, грозных шага, и тут же поворачивает голову в сторону двери — за секунду до того, как ручка опускается. Баки не успевает договорить и скалится так, будто действительно собирался. Движение его собственной головы, метнувшейся в сторону входа, оказывается слишком звериным. А он ведь не зверь вовсе, если так посудить. Он очень даже человек, но, впрочем, тот Джек, что оказывается на пороге первым, тоже.       Будет ли грызня? Джек распахивает дверь настежь. Пистолет уже в его руки. Судить, снят ли он с предохранителя, не приходится, но, впрочем — это ведь Джек. Он никогда не играется с оружием, его рассудительность вышагивает впереди него так же, как чисто человеческое, компанейское свойство: на шкале распределяемых приоритетов свои стоят для него выше и чужих, и власти. Баки не успевает и сам заметить, как уже выхватывает нож из крепления на пояснице. Стив говорит:       — Что вы здесь делаете? — в его голосе нет удивления. В его голосе теперь уже вообще ничего нет. Вот вчера, к примеру, ещё было что-то. Да и среди прошедших дней оно тоже мелькало. Они ведь изо всех сил пытались пережить предательство Брока, верно? Они отлично справлялись — до определенного момента. И теперь Стив был страшен, и теперь на Стива было страшно смотреть… Баки знал его, такого, слишком хорошо, просто потому что знал его всего. Все его трещинки, трещинки, трещинки — одна из них сейчас стоит во главе и это водораздел. Провал раздробленности тектонической плиты, но не тот, в который они оба проваливаются из-за Брока. Стив обращается к Джеку. Скорее всего, поворачивает к нему голову.       Его взгляд виден ровно так же, как и весь он.       Его голос слышен так, как не слышно вовсе — живое сердце дергается несогласием и нежеланием видеть Баки, стоящего слишком близко к ублюдку с оружием в руках.       К тому же Джек уже говорит:       — Вы сами сказали нам не уезжать далеко, Капитан Роджерс, — слова точно содержат в себе издевку, но интонация остается суха. Этот Джек, он такой, да. Суровый, спокойный, будто камень, и очень сдержанный. Его рука не вздрагивает, когда он переступает порог палаты и одновременно с этим поднимает пистолет. Дуло метит себе цель у Баки меж глаз, но это ещё не конечная станция, это ничуть не приговор — Джек не станет стрелять в таком крохотном помещении. Да и Баки рванет в сторону быстрее. Да и — Стив, конечно, у него за спиной, но с позиции Джека он скорее находится в стороне. Если Баки метнется влево, то второй выстрел прилетит Стиву в грудь, но если отшатнется вправо — Джек выстрелит прямо в Хелен. Под стол она спрятаться на успеет. СТРАЙК, находящийся у Джека за спиной, тоже не сможет действовать, потому что они все ещё топчутся на пороге. Родригес напряженно поводит челюстью, похоже, просчитывая то же самое. Но Джек говорит, говорит, говорит: — Советую тебе отойти на три шага назад, Джеймс.       Если уж говорить откровенно, Баки заботится только о том, как у Стива бьется сердце. Этот бой ему не нравится. Стиву — не нравится, что он стоит под прицелом у ебанутого Джека, который и руку себе отгрызет, и голову себе сам отрубит, лишь бы бедняжка-Брок был в порядке. Ути-пути.       — Правда думаешь, что твоя пуля быстрее моего ножа? — насмешливо оглядев Джека, Баки прокручивает нож в ладони и нарочито развязно отступает все-таки влево. Без резких движений, без провокации… Джек все равно — не выстрелит. Им не нужна эта бойня, потому что они из нее живьем не выйдут так же, как сам Баки мог не выйти из допросной на одном из подземных этажей. Там просто волк был. Крупной породы и большого возраста. Пиздливый волк-весельчак, ага. Но теперь-то все уже совсем иначе: СТРАЙК закрывает собой выход. Даже когда они зайдут внутрь все, они так и останутся стоять рядом с дверью. Это маленькая палата. Это маленький кабинет умной женщины, которая забралась очень высоко, а ещё была любимицей госпожи Удачи. Если бы не вмешательство СТРАЙКа, они со Стивом вышли бы отсюда минут через десять.       Теперь уже выйдут где-то через час. И по пути до парковки придется зайти в туалет, чтобы вымыть руки. Одежда черная, конечно, но кому понравиться чувствовать себя грязным из-за следов чужой крови на рукавах?       Баки такое не нравится. У него простой, малый мирок, и в этом мирке ему написано на роду Стива любить, беречь, а ещё защищать. Отступив влево, нарочно ближе к Джеку, лишь ради высокомерной насмешки этого шага, Баки прокручивает нож в ладони вновь и делает пару шагов назад. Стив не поворачивает к нему голову. Стив вообще не двигается, и в том, насколько спокойным, сдержанным остается, присутствует слишком очевидная угроза. СТРАЙК видел его в поле и, вероятно, СТРАЙК даже понимает — для Стива полем является любое место. Он восседает на вершине пирамиды власти или по крайней мере находится много выше даже некоторых глав государств. Стоило бы шутливо спросить, где же, где же, где же его место в пирамиде Маслоу, но Баки — не думает.       Лишь смотрит на то, как Джек проходит вглубь кабинета и выбирает для себя место на подоконнике, у Хелен за спиной. Родригес встает к нему поближе, в то время как Мэй остается у двери… Зря ведь. Ее переломить — то же самое, что разломать две слипшиеся вместе палочки Twix. И Таузиг, конечно, далеко от нее не уходит, это нужно учитывать, но его вес в переговорах слишком мал. Он сильно бьет и хорошо дерется.       Только вот Стив драки не допустит.       Он говорит:       — Кого вы ловите в полнолуния, Роллинз? — вскрыть пару карт, козыри оставить при себе, задать вопрос, смотреть прямо в глаза и ждать. Хорошая тактика. Рабочая. А помещение слишком маленькое — вероятность того, что получится рыпнуться или выжить в перестрелке, такого же размера. Остается не договариваться, но все же додавливать. Кто устанет первым? Кто измотается раньше других? Баки обводит всех четверых взглядом и почти минует Таузига за ненадобностью, но почему-то останавливается именно на нем. С внимательным прищуром Таузиг смотрит на Стива, а ещё поводит носом.       В то время как Джек говорит:       — Волков, кого же ещё. Всю эту шерстяную падаль, — та усмешка, которую он выдавливает, ему совершенно не идет. Она ненастоящая. Ужасно искусственная. И, к слову, по мнению Баки, ему так же не идут здоровые пальцы той руки, в которой он держит пистолет. Дуло глядит в пол, будто выискав там что-то очень увлекательное, но как долго это продлится? Тарантино был бы в восторге. Самому Баки — не нравится.       И очень хочется заорать.       До того, как Стив успевает среагировать на чужие слова, Таузиг неожиданно качает головой. И произносит:       — Это ошибка.       Баки везет, потому что он и так смотрит на него, но это везение не дает форы. У Таузига привычное, спокойное лицо. В глазах нет никакой эмоции, кроме чисто военной суровости и выправки. Что о нем известно? Подрывник из него такой же хороший, как сапер. Он сильно бьет. Он — хорошо дерется. Но вряд ли является мозгом всего этого сброда уродцев и бедолаг. За все прошедшие годы Баки больше раз видит, как Джек улыбается, чем слышит его голос, а Джек, вообще-то, не улыбается ни единожды. Ладно-ладно, конечно, это очень гиперболизировано, но так или иначе Таузиг отличается хорошими боевыми навыками, молчанием и привычкой не лезть под руку.       Сейчас он говорит, и его слово не должно бы значит ничего, но Джек дергается. Поворачивает в его сторону голову, немного разворачивает корпус резким движением. Родригес шикает на Таузига, как раз когда Джек говорит:       — Таузиг, не сейчас.       А вот это уже интересно. Нет-нет, конечно, все происходящее в последние часов четырнадцать крайне интересно — и, по мнению Брока, чрезвычайно весело, — но именно это — оно привлекает внимание. Баки оглядывает Таузига вновь, с ленивой задумчивостью прокручивает нож в ладони. Джек одергивает его по праву старшего, по праву исполняющего функции власти, но стоит ему уже потянуться взглядом прочь, в сторону Стива, как Таузиг говорит:       — Они видели его. Он засветился в Шеридане.       Джек застывает. Неужели ему не рассказали? Ох, какая жалость… Баки не верит. Они просто разыгрывают сценку, они просто циркачи ебаные, у них был план, они ко всему подготовились — поверить им сейчас, значит подохнуть в этой палате, даже если драка действительно не начнется. Да-да, Стив ее, конечно, не допустит, здесь и сейчас им не нужна бойня, ведь им еще ехать за Броком, но все же Баки мыслит на пару-тройку шагов вперёд.       В паре-тройке шагов перед ним Мэй. Если кто-то рыпнется, он кинется к ней. Придется, конечно, уворачиваться, но секунд через тридцать ее получится скрутить — в этой маленькой комнате ей просто не где будет развернуться со своей прытью. Даже если Джек захочет ею пожертвовать, Родригес ему этого не позволит.       Вся их театральная репетиция лжи будет переломлена об колено.       Медленно качнув головой, Стив говорит:       — Я не хочу устраивать кровавую бойню с вами. Я дал слово, что вы сможете выйти из этой ситуации живыми, и я его сдержу, — в его голосе нет ничего кроме льда и стали. Это страшный голос. И дела его будут страшны не меньше… Тем, кто спускает на них волков в прошедшем утре, до этого нет никакого дела так же, как СТРАЙКу нет дела до тех волков. Это уже не их проблема. Это уже отнюдь не проблема Брока. Все прошедшие пять лет и немногим больше, что существуют под идеологией побратимства, канут в лету, словно их никогда не было. А, впрочем, такая ли это новость? Баки помнит прошлый век — они были там вдвоем со Стивом. Баки помнит этот век даже лучше — на долгие, затяжные мгновения ему кажется, что конструкт выживания меняется, но это оказывается блажью. Не проверенные люди, не проверенные факты, неточные обстоятельства. Джек отмирает достаточно быстро, но, судя по его взгляду да крепко сжатым челюстям, он либо очень хороший актер, либо и правда не знает о шериданском инциденте. Тогда откуда о нем знает Таузиг? Если ещё на пороге палаты Джек выглядит напряженным, то теперь в выражении его лица пробиваются следы раздражения. Ему не нравится то, что происходит. Что ж. Жалеть его Баки не будет. В то время как Стив говорит: — Но если вы будете мешать мне искать ответы, то ситуация изменится.       Он ведь дал слов? Да, но он не идиот, и эта характеристика — одна из тех, за которые Баки его любит. Идеалы идеалами, мораль моралью, но те времена, когда Стив мог по дурости кинуться грудью на гранату, давно кончились. Тогда ему было нечего терять, кроме десятков болезней и тощей физической оболочки, да к тому же сам Баки был на войне на подобии кота Шредингера.       Теперь — любые возможные потери были слишком велики, чтобы подставлять вторую щеку. Пускай именно Стив и не подставлял ее ни единожды.       Почти звучно скрипнув зубами, Джек бросает острый взгляд в сторону Таузига, но тот его не замечает. Он все еще смотрит на Стива. Думает о чем-то или просто ждёт момента для того, чтобы произнести следующую реплику? Для того, чтобы понять, где существует ложь, а где правда, у Баки не хватает данных. Стив ими тоже обделен. Это, конечно, не значит, что СТРАЙК выигрывает, но еще минута или две и всё они скатятся в обмен пустыми угрозами. А у них со Стивом, вообще-то, жизнь на таймер поставлена.       Но, впрочем, минуты не проходит. Двух — тем более. Цепанув Баки взглядом по пути к Стиву, Джек говорит:       — Нас четверо. И вас всего двое. И вы не имеете ни малейшего понятия, сколько шприцов с успокоительным есть при нас или спрятано в этой комнате.       Прелестно. Теперь они будут меряться письками. Ой, у меня больше! Ой, а у меня толще! Ой, ой, ой! Скривившись, Баки уже хочет потянуться головой в сторону, чтобы сплюнуть, но быстро вспоминает, где находится. Как там Маленький Принц говорил? Не сри там, где ешь, или что-то в этом роде, кажется. Дурень просто любил розы, на самом деле. И никогда не матюкался. Но из этой комнаты, вероятно, вышел бы прямо сейчас, потому то, говоря откровенно, выхода из этой ситуации уже не было. Ели бы Стив мог отступить, он, конечно, воспользовался бы отступлением для рывка.       Жаль, и за ним, и за самим Баки был лишь обрыв.       Но Брок ведь закупился попкорном? Он — знатный весельчак. Жалко, его тут нет. Баки бы его рожей вытер все стены. А Стив молчит. Не вздыхает, терпеливо и спокойно ждёт. Если они отступятся сейчас, то репутация не разломится, но покроется парой-тройкой царапин. Это никому, кроме СТРАЙКа, не пригодится. Такой малый вопрос, совсем крошечный, а они жопятся ответить… С них ведь не убудет? Этот вопрос — единственный. Что-то, что они со Стивом могут узнать, чтобы просто понять, кому были отданы пять лет их жизней.       Идиоту, жаждущему денег? Монстру, жрущему своих под полной луной? Или же ублюдку, жаждущему погладить свое эго да поставить несколько мысленных, победных галочек?       Ни одна из этих характеристик не была отличной или хорошей, но им нужен был ответ. Прокрутив нож в ладони вновь, Баки проходится взглядом то ли по гнетущему молчанию, то ли по СТРАЙКу, а после медленно поводит плечами. Он разминается, отказываясь и скрывать это, и прятаться. Стив ведь не допустит драки, а? Стив — да. Но так уж вышло, что они существует вместе, будто отлаженный, идеальный механизм.       Там, где не справится один из них, разберется другой.       До того, как Баки успевает сделать хотя бы шаг в сторону Мэй, Таузиг говорит:       — Это были трупы людей.       Баки так и не делает ни единого шага. Возможно, Таузиг просто выигрывает время для Мэй, потому что за длину четырех слов та успевает вытащить пистолет из набедренной кобуры, потому что она считывает намерение Баки, потому что она — будет защищаться. Но выигрывает ли Таузиг в действительности? Он все еще смотрит на Стива, пока Родригес оборачивается к нему рывком и взбешенно рычит:       — Какого хуя ты творишь, а? — реактивность у него классическая, скоростная. В противовес Таузигу, что больше походит на громадный, плотный валун, Родригес скорее что-то на подобии зайца. Только с щелкающей клыками пастью и оружием. Еще — со шприцами с успокоительным. Внешне их, конечно, не видно, по крайней мере Баки не замечает, но Джек говорит, говорит, говорит… Четверо — на двоих. А только они со Стивом ведь не ищут драки. Нет-нет, им просто требуется информация, какая-то ее часть, какая-то песчинка. Таузиг отдаёт её, отвечает на вопрос прямо и у него не дрожит пульс. Это правда. Это были человеческие трупы.       Но? Родригес успевает разве что шаг в его сторону сделать, как Таузиг уже выставляет ладонь в его сторону. И продолжает:       — У нас хорошие отношения с десятком моргов Вашингтона. Бездомные и сироты умирают почти каждый день, — те решения, которые он принимает, явно не были обсуждены. Да-да, если предположить хотя бы на секунду, что это не цирк, что это всё не является театральной постановкой, то картина складывается достаточно забавная. Кто на чьей стороне? Таузиг смотрит прямо Стиву в глаза, пока Мэй поворачивает к нему голову, пока Родригес щерится гневно и Джек просто каменеет весь. Тот, кто понимает, что ситуация патовая, и отступает — Таузиг становится этим человеком. Он знает, что Баки со Стивом знают, что СТРАЙК давно знал… Бессмыслица. Но Баки нового шага так и не делает. Он сжимает рукоять ножа крепче в ладони, а после убирает его назад в крепление на спине. СТРАЙК не станет жертвовать словом Стива и собственной безопасностью, да к тому же у Джека есть семья — здесь допустимы послабления. Именно теперь, именно когда Таузиг отдает то, что Хелен с Джеком попусту прятали, да-да, здесь имеет место чуть большая легкость. И, наконец, звучит: — Если вас интересует, убивал ли он волков, то ответ на ваш вопрос — нет.       Вероятно, Баки стоит внести коррективы в свои мысленные заметки о том, кто такой Таузиг, но они вряд ли ещё когда-нибудь увидятся. А мужик ведь оказывается умным, много умнее всего СТРАЙКа. Его честность, правда, добавляет атмосфере лишь больше напряжения. Предает он своих или же продолжает придерживаться определенной стороны? Откуда бы Таузиг ни узнал, что Брок засветился в Шеридане, он знает об этом. Успевает ли сказать Броку ещё той ночью, что тот совершает ошибку? А, впрочем… Брок есть волк.       И Брок — не убивает волков в полнолуния.       Ведь одно дело быть преданным человеком, и совершенно другое — быть преданным тем, что этот человек представлял из себя на протяжении пяти лет. Верно? Для Баки это могло быть одним и тем же делом. Для Баки дело оказывается — лишь одно-единственное, первое. Это, конечно, ничего не значит. Брок всё равно лжет о сделке, всё равно кинется на них, когда они приедут за ним, и Баки все равно придется его убить, но — по крайней мере он не монстр.       Простой мудак.       Нет-нет, даже не так. Мудак подвида обыкновенный, вот он кто.       Стив говорит:       — Мигрени?       Этот вопрос им уже не нужен. Не потому даже, что Брок пишет о них в письме, ведь всё письмо есть ложь, блажь да попытка породить жалость, но — этот вопрос им не нужен просто. Стив, правда, задаёт его. Он не звучит ни жадно, ни голодно. Все та же спокойная интонация, все тот же суровый холод Аляски вместо слов… Баки все равно чувствует почти интуитивно — Стив нуждается в ответах настолько же, насколько страшным выглядит. Если так продолжится ещё вопроса три или пять, то быть беде, но пока что СТРАЙК остается почти спокоен. Родригес просто отворачивается от Таузига и поджимает губы. Мэй бесстрастно хмыкает. Они ведь замечают этот голод Стива? Джек смотрит прямо на Стива, но видит вряд ли.       Потому что для того, чтобы видеть, надо Стива знать.       Таузиг говорит:       — Просто слепая луна.       И плечами так пожимает, будто это обыденность, будто он этим годы на пересчет живет и в этом нет ничего странного. А Брок ведь волк… Много лучше — размышление о том, что у СТРАЙКа был выбор и они выбрали именно это. Бесполезная работа, которая подходит их навыкам, не подходя нутру. Высокооплачиваемая работа, на которой они спасают не тех, кого хотели бы спасти, а всех, кого спасти хотят — губят. Будь у Баки больше свободного пространства для переживаний, его бы затошнило, потому что быть такими сказочными долбоебами — это ещё надо постараться.       Но места нет. Места внутри не остается ни для чего. Там лишь желание заорать да униженность. Стив говорит вновь:       — Командировки?       Он подбирается к границе допустимого быстро и устремленно. Вряд ли видит её приближение. И не Баки его судить — он сам слеп теперь на половину тела, половину сердца, половину сознания. Однако, одернуть Стива необходимо, как минимум, для того, чтобы прожить дольше ближайших десяти минут. Это ведь СТРАЙК, да? Именно так. И Брок — волк. И ЩИТ — имеет много власти, но даже ему не соревноваться с той, что есть в руках у Стива.       Не им здесь искать понимание. Не им со Стивом здесь искать диалога, сострадания или помощи. Пусть даже это «здесь» является повсеместным теперь… Баки успевает повернуть к Стиву голову, когда слышит, как Джек одергивает резко и жестко:       — Таузиг, достаточно.       Вот где проходит граница для СТРАЙКа. Самому Баки говорить что-либо так и не приходится. Впрочем, Стив замечает уже — его движение, его взгляд, его беззвучное слово запрета во имя выживания. Не повернув голову, Стив лишь пару пальцев приподнимает вверх. Он все понял. Он все услышал. Они ведь уже забрали те песчинки информации, которые были им нужно? Стиву не хватит их, даже если он вспорет Брока от горла и до паха, а после вытрясет их него всё. Баки понимает это на злую, убитую сотню процентов.       И все же — существует граница.       Таузиг, правда, неожиданно добавляет:       — Не имею ни малейшего понятия к кому он ездил.       У него не вздрагивает сердечный ритм. Он говорит правду. Была это стая Брока или же его любовники да любовницы, он не рассказывал об этом СТРАЙКу. Умно, конечно. Трепать их дальше теперь было совершенно бесполезно. Коротко кивнув, Стив поднимается с больничной койки. На Джека он больше не смотрит. Обращается будто бы ко всем, но все же именно к Таузигу:       — Хорошо. Спасибо за сотрудничество, — информация получена. Информация погодных условий не поменяет. Быть может, Баки попустит после того, как он проорется, но вероятности шалят перед глазами. Таузиг кивает Стиву в ответ. Еле заметным кивком головы указывает на выход. До того, как Стив пересекает хотя бы половину пространства перед столом Хелен, он поворачивается к ней. Он произносит: — И Хелен… Двойное гражданство это хорошо, но оно не спасает, когда находишься внутри этой страны. Просто на будущее.       Она живет под каблуком у власти, даже если власть не носит каблуков. Они все — живут так. И они должны понимать, да-да, они просто обязаны понимать, что ни единое решение, которое они примут, ни единое действие, которое осуществят, не пройдет бесследно. Вдруг что — им негде будет искать спасения. Покаяние для них невозможно, потому что оно недоступно никому. В этих землях властвует не бог, а человек. И человек грехи не отпускает — он закапывает их вместе с трупами.       Хелен даже не вздрагивает, но для удовлетворения Баки хватает и загнанной дрожи ее сердца. Куда бы, куда бы, куда бы они все ни побежали… Им некуда бежать.       Стив же уходит прочь.       Разворачивается в сторону двери без прощания. Делает шаг, второй… Баки пропускает его вперед за зря, потому что на пороге, будто стражница, Стива все так и ждёт Мэй. Она не сдвигается с места. Смотрит ему прямо в глаза, когда говорит:       — Он не любит, когда в него стреляют. Не забудь об этом.       Ох, ну, точно. Волчья лапа, которой прилетает самому Баки, верно? Стив не реагирует. Пусть даже Родригес успевает в два шага дойти до Таузига и обогнуть его, Стив не отвечает ничего. Помнить о том, что Брок не любит и что ему нравится? Серьезно? Это длилось пять лет. Они был тем, что ему нравится. Он говорил, что любит их, и никогда не выглядел человеком, который бросает слова на ветер. Что же теперь? Волчья падаль. Паршивое, неверное волчье отродье. У него в руках много большой лжи и малого вранья. Он принёс им, будто подарок на годовщину, унижение и омерзение.       Пожалуй, если Баки однажды вновь решит запоминать, что Броку нравится, а что нет, он выстрелит себе в башку. И самое важное — Стив его не осудит.       Потому что помнить не собирается тоже.       Решив не дожидаться, когда реактивный Родригес вклинится между ними и, наконец, доведёт всех до драки, Мэй просто отступает в сторону. Стив проходит мимо. Нажимает на дверную ручку. Пересекает порог. Они грозные, грозные, грозные… Баки очень хочется хлопнуть дверью на выходе, но он сдерживается. Погрузившаяся в молчание палата остается таковой даже когда они доходят до лифта. Его двери открываются сразу. Пропускают их внутрь. А после загорается кнопка нажатого этажа — Баки не слышит, как Стив дышит. Естественно, он делает это, да-да, он точно делает это, но Баки не слышит.       Мягко сдвинувшись с места, лифтовая кабина начинает свой долгий путь до подземной парковки, а он просто подступает на шаг. Плечом к плечу, сердцем к сердцу и… Как там было? Баки даже не уверен, что это было хоть где-нибудь. Задев ладонью ребро ладони Стива, он обнимает его мизинец собственным. И Стив отвечает ему — еле заметным движением пальца.       Это хорошо. Это значит, что он действительно дышит, а ещё это значит, что он до сих пор живой. Но от этого желание заорать почему-то становится лишь сильнее.       Баки чувствует, как оно, густое и подвижное, разрывает его плоть изнутри.