До Луны и до Солнца

~~~       Вот и всё. Он есть волк. Он не убивал волков. Нужно ли ещё что-то? У Стива не находится слов, и поэтому он садится в машину Баки молча. Пристегивается ремнем безопасности на переднем пассажирском так, будто не его смерть ждёт к рассветному часу. Дожидается, пока Баки пристегнется тоже и заведет машину. В кабинет они так и не возвращаются, просто потому что ничего там не оставляют.       Стив забирает с собой телефон.       Стив забирает с собой ключи от квартиры.       Стив забирает с собой письмо.       Нужно ли что-то ещё? Переодеваться в гражданское как будто бы не имеет смысла, но, доехав домой, они, конечно же, переоденутся. Как бы ни закончилась эта ночь, им ещё нужно собрать вещи, взять с собой все самое любимое и отречься от всего, что не помещается в одну большую спортивную сумку. Да-да, как бы ни закончилась ночь и много прежде, чем она закончится, им ещё нужно — отодрать от кожи все прошедшие почти шесть лет. Вместе с мясом. Без единого звука.       Как велико будет это страдание?       Когда Баки выезжает из подземной парковки, Стив говорит:       — Нужно будет заехать в магазин.       Но ему никто не отвечает. Баки, конечно же, слышит. Баки отказывается даже кивать, потому что все его существо, наконец, устремляется к единственному желанному — то есть крик. Вой. Ор. Звуковой резонанс агонии духа и сознания, сливающихся воедино. Стив произносит собственное слово вряд ли для того, чтобы услышать ответ или породить какое-то обсуждение.       Им просто нужно заехать в магазин. Вероятно, это будет пустым, бездарным занятием и по итогу не даст никакого результата. Продукты, сложенные в бумажные пакеты, испортятся, так и оставшись лежать в багажнике. Их кровь зальет собой вряд ли весь пустырь на севере Вашингтона, но какая-то его часть будет знатно загрязнена. И все равно не думать с надеждой не получается: быть может, быть может, быть может, он, наконец — умрет?       Баки подобное, конечно, не одобрит. Осудит вряд ли, но все-таки — ему это не понравится. В то время как Броку не нравится, когда в него стреляют… Вряд ли в других обстоятельствах это ударило бы так сильно, но есть поверье: если врезать по кости, которая уже треснула, то она разломится окончательно. СТРАЙК просто выбирает сторону, и Стив не собирается смотреть на них печальными, молящими глазами, нет-нет, Стив все еще знает себе цену, пусть даже та успевает значительно измельчать за прошедший день, однако, тот выбор, который они делают, почему-то оказывается больно видеть.       Не утром. Не среди дня, когда Стив рассказывает им, что должно быть в отчетах по миссии. И даже не в момент, когда Джек приносит это письмо.       Прямо посреди — кабинета Хелен.       Вот где СТРАЙК окончательно признается, какую сторону занимает. Стив говорит — что-то. Стив задаёт — вопрос за вопросом. Но думает лишь о том, что к рассвету будет мертв. Волнует ли это кого-нибудь? Они пекутся о Броке, потому что Брок волк, потому что они Броку верят, потому что Брок принадлежит к угнетаемым и сегрегируемым, потому что… Он говорил, что любит. Смотрел прямо в глаза, пристально так, с хитрым и миролюбивым прищуром, а еще говорил без стыда или неловкости — он любит их с Баки.       Он любит — Стива.       Его любовь оказалась такой же дырявой, как и верность. А Стив был пострадавшей стороной… Нет-нет, Стив является, блять, пострадавшей стороной, ясно?! Он отдает — доверие. Он вручает — свою безопасность. Он делится, делится, делится, а ещё разделяет и не властвует. Ему очень хочется купить квартиру, где будет жить его семья, и он покупает ее — для своей семьи.       Это Баки.       И это — Брок.       Они делают ремонт вместе. Брок съезжается с ними. Они обустраивают быт, ездят в отпуска, работают вместе, ужинают и завтракают, спят и занимаются сексом, а еще попросту соприкасаются… Физическое прикосновение может иметь значение, но оно всегда пасует перед соприкосновением — разума или духа. Стив покупает квартиру для своей семьи. Будучи человеком, который так охренительно сильно хотел вернуться домой, Брок оставляет в этом доме ссанину по углам и плевки на стенах.       Ох, точно. Он ведь даже не человек.       СТРАЙК это устраивает. Не именно волчье, а все вместе и разом. Как будто бы они избранные, да? Это не так. Брок поступит так же и с ними, Брок будет поступать так, с кем угодно, кто перестанет угодным быть. Стиву и хотелось бы желать СТРАЙКу этого, да-да, желать им предательства Брока, но сил просто не остается. Его тошнит. Ему хочется — утренней тишины и пробежки в одиночестве. Час, два или даже три, а после он вернется домой, он найдет Брока в кухне, а Баки, вероятно, найдет в душе. В доме будет тепло и будет столько мира, сколько за его стенами никогда не увидеть.       Где же он теперь, этот дом…       Баки не отвечает ему сразу. Баки же не отвечает ему и позже. Автомобиль пересекает мост, сворачивает в противоположную сторону от их квартиры, которая за прошедшие пять лет почти не успела накопить в себе вещей… Как у него это вышло, а? Нет, серьезно, как, блять, у него это получилось?! Оборачиваясь назад, на всю свою достаточно богатую на события жизнь, Стив, даже если бы очень постарался, не смог бы вспомнить подобной трагедии. Нет-нет, конечно, у него бывали разные отношения, ещё до Баки, и партнеры у него бывали тоже разные. Кто-то сваливал сразу же после секса, вызывая задавленное в груди омерзение и стыд, кто-то говорил прямо и без утайки о том, что Стиву лучше бы в морге лежать, чем по барам ходить и с живыми заигрывать. Таким обычно занимались одно_ночники, но и у парней, с которыми он долго встречался, тоже временами были знатные закидоны. Попытка контроля и скандал за позднее возвращение или же требования, требования, требования? Любая попытка обернуться к своему прошлому никогда не оправдывается, если Стив ищет в этом прошлом хоть что-то сопоставимое — с Броком.       Не с тем даже, что он сделал.       Просто с ним самим. Просто с уроном, который он оставляет после себя.       А у Стива ведь и правда была богатая на опыт жизнь. Впечатлений было много. Ещё до Баки у него была пара-тройка достаточно длительных по тем меркам отношений, и все они были хорошими. Конечно, стоило учесть что тогда, по молодости, год выглядел каким-то, ну, просто невероятно длинным периодом времени, но так или иначе — Стив был хорош в том, чтобы на ранних этапах гнать долбоебов прочь от себя, а ещё был хорош в том, чтобы выбирать умных и заботливых мужчин. Естественно, у всего были свои нюансы.       Но — никто не изменял ему. Даже являясь неидеальными, все отношения, которые у него были до Баки, полнились комфортом и теплом. Про Баки же и говорить нечего было… Любая попытка сравниться с ним являлась априори провальным занятием. У Брока, правда, это получилось. Процентов на десять, пожалуй. А может и на все пятнадцать.       По крайней мере до момента, в котором они не расстались.       Из квартиры, которую теперь было почти физически больно называть домом для семьи, Брок съезжает с тощей спортивной сумкой. Стив не знает, как у него это получается. Нет-нет, Стив просто не имеет ни малейшего понятия — как он упускает это? Или же как Брок так мастерски лжет все эти годы? Вновь и вновь оборачиваясь на весь опыт отношений, оставшийся в прошлом веке, Стиву почти до зуда в костях хочется найти там что-нибудь, что будет уродливее, ему хочется найти там трагедию, которая будет масштабнее и хуже, но у него не получается.       Его тошнит. Быть может, он, наконец, умирает? Нет-нет, все в порядке. Он просто стоит на помосте и смотрит, как догорает мир.       Этот мир был его.       Там была пара-тройка часов утренней пробежки, возвращение домой и Брок, которого так просто разыскать в кухне, да-да, иногда он был там, иногда как раз выходил из душа, и забыть было уже невозможно — как улыбка вначале появляется в его глазах и только после касается губ. Его лицо озаряется мирной, утренней радостью от возвращения Стива, а глаза, эти чудаковатые глаза цвета охры, становятся немногим ярче, будто солнце в дождливой пустыне выходит из-за туч, освещая почти сухой песок.       Этот мир — был его.       Прямо посреди земель, где ему не было места, прямо в глазу бури, прямо здесь, но уже не сейчас. Лишь все прошедшие, прошедшие, прошедшие… Пять лет, да? Они так и не продержались. Годовщина должна будет случится через месяц или парочку — если бы Стив помнил, какое сегодня число, он мог бы сказать с точностью. Но он не помнит число. Он потерял день. Две недели. И все прошедшие годы с момента, как его вернули к жизни. А Баки сворачивает куда-то в сторону сразу, как выезжает с территории Трискелиона. Брок раньше звал его Птичником.       К моменту, когда у них будет годовщина, он все еще будет жив. Уедет куда-нибудь, наверное. Здесь ему уже небезопасно, поэтому такой вариант будет самым лучшим. Новая жизнь в новом месте и всё такое.       К моменту, когда у них будет годовщина, Стив будет мертв. Баки — тоже.       А Брок ведь говорил… Верность. Любовь. Преданность. Принятие. Временами, ощущая, как пальцы Брока мягко поглаживают его по голове, Стив чувствовал, как внутри что-то медленно сдувается. Просто выдыхает. Что-то эфемерное, невидимое и неопределимое на имя, оно просто расслабляется. Нет тошноты. Нет времени и пространства, вообще ничего нет на самом деле, только вот это прикосновение — в нем сосредотачивается весь мир. Собирается в одну точку. И в нем живет.       Баки так не умеет. У него прикосновения просто сами по себе другие. И в них есть многое, в них бывают самые разные чувства, но именно так — у него никогда не получается. Стив с ним это ни единожды не обсуждает. Да и сейчас рассказывать не будет. Ему на самом деле и не хочется, чтобы Баки этому учился, здесь важно другое, ведь… Баки так не умеет. Так умел Брок. И, скорее всего, в день их годовщины он устроит какое-то большое празднование.       Потому что они с Баки мертвы.       Потому что он сам — выжил. Он их переиграл. Он их обманул. Он, вообще-то, очень классный и всё такое.       Тот момент, в котором они выезжают за границу города, Стив упускает так же, как и ту секунду, в которой Баки сворачивает с автомобильной трассы на еле видимую в темноте тропу. Стив, на самом деле, правда смотрит в окно, но перед его глазами не остается то ли ничего святого, то ли ничего вовсе. Там лишь воспоминания. Из времен, когда Баки ещё не был найден, а Брок уже был знаком. Из времен, когда Баки нашелся и познакомился с Броком тоже. В нем ведь всегда было что-то хищное, да? Не в Баки, как Брок наврал им в письме, нет.       Именно в самом Броке… Эта хищность. Эта волевая решительность. Эта твердость — ориентиров, мнения, ценностей. На протяжении почти шести лет он был гребаным ненавистником волков! Называл их паршивыми меховыми мешками, называл их паскудными псинами, называл их, в общем-то, как угодно, а ещё обожал поддакивать случайно включенным на экране телевизора сводкам новостей. Ура, поймали ещё одну стаю, ура, накрыли еще несколько волчьих семей… Да здравствует мир без волков! Да благословят мертвые боги этот мир на процветание! При всем обилии достоинств Брока, подобные вещи можно было игнорировать, пусть даже это было достаточно трудно. Фон реальности и так был гнетущим, тошнотным, Брок же временами сгущал краски ещё сильнее — Стив просто соглашался и продолжал отворачиваться. Не головой, не взглядом, но мыслями, мыслями, мыслями… У Брока ведь было множество достоинств, верно? А рабочее было рабочим. И личное — было личным. Вопрос миссий, курса или любых вещей, связанных с ЩИТом да политикой, в их доме поднимался не так уж часто. Взрывы чужой ненависти можно было пережить, потому что — все эти злополучные достоинства.       Эта хищность. Эта волевая решительность. Эта твердость ориентиров, мнения и… Да просят Стива все мертвые боги, но Брок же был гребаным волком. Нет, в плане, буквально. Он был им, он являлся им, каждое или почти каждое качество из тех, за которые Стив полюбил его — они пахли волчьей шерстью. Сокрушаться, правда, почему-то совсем не получалось. Как он мог не заметить? Как он мог не понять все сразу же?!       У ЩИТа был курс, и он был проще любой игрушечной пирамидки для детей до трех лет.       Любая мысль о том, что волк мог бы выжить в ЩИТе или при его курсе, была буквально безумной.       Казалось бы… Нечто подобное ведь могло бы подойти ему, верно? Почти шесть лет бесплодных поисков, и ладно Баки, его найти удалось, но все эти подозрения на счет живой ГИДРы, но всё это отсутствие фактов и реальных, весомых доказательств, но каждое новое слово Фьюри о том, что им нужно нечто. Более подозрительное? Более очевидное? Все и так было, блять, на поверхности! Этого не было достаточно. Всё, что было у Стива — шесть лет бесплодных поисков.       И вот, наконец, Брок, являющийся волком, произносит — ГИДРА. Взвыть бы от того, насколько поздно он решает раскрыться или же насколько поздно все обстоятельства складываются таким образом, что он раскрывается, но Стив не приучен выть. Он не собирается учиться. В нем остается тошнота. В нем остается разочарование.       Его не должно было быть — здесь.       И все же он здесь. Бесполезный. Завещавший свою жизнь Джеймсу Бьюкенену Барнсу. Всюду опоздавший.       Любые безумные мысли определенно могли бы подойти ему, потому то слишком большое количество раз за прошедшие годы он чувствовал себя так, будто сходит с ума. ГИДРА ведь жива и это очевидно? Нет. ГИДРы не существует. Прямые доказательства отсутствуют. Все, что он приносит Фьюри, является пустышкой. А Брок оказывается волком… Возможно, Стив просто не достигает той степени безумства, в которой подумал бы о том, что в ЩИТе могут прятаться волки. Но — всё уже тщетно. Любое будущее. Любое настоящее.       Прошлое же — попросту болит и смердит унижением.       Если он только попробует сосчитать все года, когда чувствовал себя на своем месте, на пересчет всей жизни их наберется вряд ли больше, чем он жив в этом веке.       По невидимой тропке, тянущейся на юг от Вашингтона и к черной стене леса, Баки мчит почти так же, как по пустым городским улицам. Ему вряд ли плевать на сохранность машины. Просто нужда — оказывается больше. В чем нуждается Брок? Ответов не существует. По левую руку живет ложь, по правую расположились блажь и вранье. Можно шагать только вперёд, потому что за спиной ничего, ничего, ничего, кроме пропасти. Отступать уже некуда.       Стив был бы рад, пожалуй, беспокоиться обо всех тех, кто решил устроить ему казнь в прошедшем утре, но Брок убьет их с Баки раньше. Так и этак — смерть поджидает в предрассветный мгле будущего утра, нетерпеливо притопывая носком сапога.       Доезжают до кромки леса слишком быстро, чтобы Стив успел вовремя это заметить. Он смотрит в окно, но перед его глазами стелятся лишь воспоминания. Тело не реагирует на остановку и заглушенный мотор. Тело дергается почти рывком, когда Баки вылетает из машины, звучно хлопая дверью. Стив оборачивается в сторону водительского сидения тут же, но там уже никого нет. Только густая тень быстрым, широким шагом торопится в сторону леса.       Он проорется и ему станет лучше.       Стив — не будет сопротивляться, когда Брок кинется.       Все хорошо. Все и правда в порядке. Честно-честно, все совершенно нормально. Его не должно было быть здесь, но он здесь и он забирается высоко, а с высоты очень тяжко падать. Пожалуй, под конец ему бы хотелось знать пару-тройку вещей, да-да, какие-то вещи про Брока, но, впрочем — вещи о том, было ли хоть что-нибудь из всех прошедших лет правдой. Узнать этого не получится. Брок пишет письмо, и поверить ему невозможно. Посмертное, а? Стив бы рассмеялся, но его тошнит. Ничего смешного здесь нет. Он хотел бы узнать напоследок — пару-тройку вещей. Он не узнает их никогда.       Значит ли это, что они с Броком находятся в равных условиях теперь? Отнюдь. Брок знает о них с Баки что-то поверхностное, Брок знает о них что-то более глубинное, Брок, в общем-то, их просто знает — на сотню баллов из ста или постольку-поскольку, это совсем не важно. Потому что Стив не знает о нем ничего.       Брок просто волк. Брок просто собирает в полнолуния человеческие трупы вместо волчьих. У Брока просто глаза цвета охры. Стоп, стоп, стоп… Его ведь зовут… Ну. Его ведь зовут Брок, верно? Ответов не существует. Баки уносится прочь, в лесную чащу, даже не оборачиваясь. Медленно, тяжело вдохнув, Стив чувствует, как духота согретого салона набивается ему в легкие, лишь усиливая тошноту, и тут же открывает дверь. Блевать он не станет. Это давно уже проверено, тут фактов много больше, чем о той же ГИДРе. Его просто тошнит. Ему нужно подышать, ему нужно выдохнуть, выдохнуть, выдохнуть… Тогда, больше пяти лет назад, какой страх был самым большим? Баки, например, беспокоился, что Брок окажется тупоголовым, грубым воякой. Это, конечно же, было очень важно, да-да, это было важно даже для самого Стива, но по итогу волнение так и не оправдалось.       Брок был ласковым, тактичным и совсем не тупым, когда был домашним.       А все же — чего боялся сам Стив? Сейчас уже вспомнить не получается. Он выбирается из машины, захлопывает дверь и по случайности оглядывается, чувствуя, как в груди вздрагивает. Он — потеряшка. Он — заблудился. Хорошо получается, что Баки уже успевает дойти до самой кромки леса и просто не видит этого. Ему временами свойственно очень остро реагировать и… Стив в порядке. У Стива все хорошо. Кто заберет его книги после того, как Брок закопает их с Баки тела на границе волчьего леса? Кто будет по утрам здороваться с бродячими собаками на его пробежке? И кто будет кормить утрами бродячих котов? Кто досмотрит Волшебников? А ещё в корзине с бельем остались какие-то вещи, которые нужно было постирать… Он собирался загрузить машинку по возвращению с миссии, да-да, по возвращении с севера Миннесоты он собирался просто вернуться к жизни. Делать всякие мелочи, вкусно есть, планировать допрос Брока и непосредственно допрашивать его. А, впрочем — такой уж это допрос? Теперь все задуманное и запланированное ощущается жалким. Ровно как и сам Стив. Ровно как и каждая, каждая, каждая новая его мысль… Они собирались приехать к нему. Да-да, они с Баки собирались найти его дом, они собирались приехать и просто расспросить, чтобы понять — какой величины должно быть наказание и как дальше жить после каждого люблю, которое оказалось ложью.       Конечно, гнев настойчиво предлагал и жестокость, и убийство, но, говоря откровенно… Стив смог бы уволить его, оформить запрет на любую военную деятельность и лишить любых военных выплат. На всё остальное у него бы просто не поднялась рука.       Стоило ли рассказать об этом Броку теперь? Снаружи машины оказывается свежо и тихо. Он оглядывается, будто потерявшись, но в обе стороны простирается пустое поле. Досюда разрастающийся Вашингтон ещё не добрался. Здесь тихо. Темно. Впереди стоит неприступная стена леса, а где-то вдалеке, позади, виднеется горящий ночными огнями город. Стив не оборачивается, словно не желая случайно увидеть его север и машину Брока, припаркованную на краю волчьего леса. Конечно, он никогда бы не смог увидеть ее отсюда, но все же — он не оборачивается. Промозгло и тошнотно передернув плечами, насильно сморгнув этот потерянный взгляд, а еще вдохнув поглубже… Если сосчитать все часы, которые ему остались на жизнь, сколько их будет? Он не знает, что ещё хотел бы сделать. Теперь все прошедшие годы ощущаются пустыми и бездарными.       Конечно, у него был Баки.       Но дерьмовость происходящего оказывается в большем весе, чем он. Даже в сумме с металлической рукой.       Никакого последнего желания, никаких ответов да бесчисленное количество вопросов. Помявшись на месте пару секунд, Стив уходит вперёд, присаживается на край бампера и достает из кармана пачку. Что бросал курить, что не бросал… Лес молчит. Широкие, жесткие шаги Баки затухают в его глубине, будто медленно умирающие светлячки. У сигареты не существует никакого вкуса, кроме тошноты, но вряд ли дело в том, что эту марку курит Брок. Пожалуй, единственным, что он оставляет им с Баки, становятся именно сигареты. Пара блоков, прячущихся прозапас за дверцей кухонного шкафчика. Стив начинает курить именно их в ту же ночь, когда Брок в последний раз ночует в их с Баки квартире. Он курит их до сих пор, потому что эти пачки все никак не заканчиваются. Мог бы выбросить, мог бы купить себе другие, более привычные, но изнутри от одного дня к другому тонко подрагивает желание — удержать рядом с собой ещё что-то присущее Броку. Его рядом уже нет, его уже никогда и не будет, но вот ведь она, пачка его любимых сигарет.       Стив прованивается ими весь, не пропитываясь запахом.       Внешнее выглядит таким же омерзительным, как среди всех первых месяцев пробуждения в этом веке.       Он сменяет духоту нагретого салона на табачный смог и просто курит. Свободная рука, вопреки взгляду, устремленному в плоть леса, лезет во внутренний карман кожанки. От первого соприкосновения с письмом пальцы вздрагивают сами собой и следом приводят в дом сознания глупую мысль — а что если это правда? Спросить не получится и, впрочем, да-да, говоря откровенно, Стив не желает знать. Брок хочет жить — Брок останется жив. Умирать с мыслью о том, что он любил их и любит до сих пор, Стив просто отказывается. В этой мысли лишком много сожалений, чтобы ее можно было пережить.       Письмо же вряд ли меняется. Стив не перечитывает его, конечно. Вокруг стоит такая темень, что на светлых листках удается различить разве что угловатые закорючки почерка. Зажав сигарету губами, он вытаскивает письмо из конверта, раскрывает сложенные вдвое листки, а после вновь тянется за зажигалкой. Почему-то лишь сейчас думает о том, как просто было бы подкурить от горящей бумаге, но это выглядит слишком кощунственным, слишком жестоким. Вдруг все эти слова и правда… Ну, вот. Лингвистический капкан. Вдруг они и правда являются правдой? Нелепость. Ему бы в отпуск, если честно. В настоящий, в тот, о котором он Фьюри ещё среди дня говорит. Две недели, туда-сюда, минус вылеты, плюс покой и побольше времени дома… У них ведь должна была быть годовщина скоро, да? Стив собирался Броку подарить какие-то крутые часы. Название сейчас было уже не вспомнить, но там точно был крепкий корпус, возможность устанавливать разные часовые пояса, а ещё компас и… Брок был волком. Нахер ему не нужен был этот компас, если он умел ориентироваться по звездам.       Нахер ему не нужен был Стив. И Баки, в общем-то, тоже — не был нужен ему.       От зажатой меж губ сигареты поднимаются струйки дыма и, конечно же, пробираются ему в ноздри. Отвратительно. По крайней мере зажигалка находится быстро. По крайней мере она загорается. По крайней мере… Крайняя мера предполагает наличие края, в то время как сам край есть окончание. Некий итог. Некая граница чьих-то земель, чьей-то власти или жизни.       Стив поджигает верхние углы листков вместе с углом конверта. Яркое пламя разгорается быстро, потому что бумага хорошая, но потухает почти так же. Сунув зажигалку в карман, Стив, наконец, подхватывает в пальцы сигарету. Он переводит взгляд в сторону леса лишь на мгновение, он уделяет две секунды мысли о том, что Баки ушёл уже достаточно далеко.       А после из лесной чащобы раздается крик.       Душераздирающий, переполненный разочарование и болью вой, вот как он звучит. Десятки птиц взмывают с веток, будто пыльное облако, поднимаясь над верхушками деревьев. Зловеще перекаркиваются разбуженные вороны. Стоило бы вздрогнуть, но Стив не чувствует — ни себя, ни собственного тела. Сейчас Баки проорется, а после ему станет легче. Это хорошо. Это, пожалуй, единственное хорошее, что у них есть или ещё может быть. Опустив глаза к письму вновь, Стив затягивается сигаретным дымом и просто смотрит.       Медленно-медленно чужая ложь сгорает в его руках.       Он ведь мог бы отнести это письмо Фьюри, верно? О да. Он вообще многое может. У него высокий ранг, у него значительный вес и масштабный статус. Он все-таки Капитан Америка — казнить или миловать, миловать или казнить, казнить или… В прошлом веке у этой регалии по крайней мере было какое-то достоинство. Мир, конечно, ничуть не поменялся, пускай ему и хотелось думать именно так, да-да, ему столь сильно хотелось обвинить во всем изменившийся мир, переменившиеся времена, но, говоря откровенно, все было таким же, как и всегда. Просто чуточку хуже? Он мог бы отнести это письмо Фьюри вместе с громадным мешком, куда скинул бы весь СТРАЙК да Брока. И Патрика за компанию. И Джо, и Майка, и, конечно же, Хелен. После Стив мог бы рассказать ему про утреннюю миссию — Фьюри сказал бы, что будут приняты меры, Фьюри, вероятно, даже извинился бы раз или два. Отдать ему письмо, отдать ему честный отчет по миссии, отдать ему все найденные в архивах папки… И просто продолжить жить. В этом ведь смысл, да?       Возможно, это глупость, а может и происки сумасшествия, но голосом Брока в его голове звучит четкое, спокойное согласие. Выживание стоит выше чего другого. Стив почему-то думает о цене. Как много он может выкупить за это письмо? Или же — желает ли он покупать это? Баки просто кричит. С сывороткой в крови и с минимальным опытом курильщика он имеет хороший, достаточно большой объем легких. Со всей зудящей в сердце болью интонация крика держится, держится, держится — все рассыпается. Прямо у них на глазах. Прямо в их ладонях. Выдохнув табачный смог в сторону письма, Стив видит, как перемигиваются огненные искры. Пламени совсем нет. Чтобы оно было, ему стоило поджечь письмо снизу, но он поджигает сверху. От того, как медленно тлеет сжираемая огнём ложь, в груди почему-то становится свободнее. Всё ещё образуется, вот что. Не у него, конечно. Да и не у Баки. Броку счастья желать не хочется, потому что за прошедшие пять лет он украл слишком многое.       Но где-то, да-да, где-нибудь там, в других землях, всё ещё точно образуется.       Здесь и сейчас — Баки просто продолжает кричать.       А ему вспоминается какой-то вечер… Точную дату разыскать в памяти не получается. Это было год назад. Это было два года назад. На одной из своих миссий Наташа нашла какие-то заметки, какие-то упоминания агентов ГИДРы, которые предположительно служили ей в прошлом веке, и, конечно же, отчеты — они все датировались восемьдесят третьим годом. Значительной информации в этих бумагах не было, да и уже после, когда Стив пришел с ними к Фьюри, тот привычно развернул его парой-тройкой вежливых слов, но — это был вечер. Не выходной. Простой, обыденный вечер. Они поужинали, Баки ушел спать пораньше, потому что переход с зимы на весну он переживал так же тяжко, как и с осени на зиму. Что-то в его голове был безвозвратно сломано, но Стив привык к этому слишком быстро. Теперь Баки был таков. Теперь, в этом веке, с Баки нужно было обходится чуть внимательнее и мягче, чем в прошлом. Да-да, это был вечер — они поужинали, Баки ушел спать, а Стив расселся на полу в гостиной со всеми бумагами, папками и отчетами. Он хотел сесть за столом в кухне, но места там оказалось мало. Брок спросил нужна ли помощь. Брок получил отказ, пару часов поиграл в приставку и тоже ушел спать.       Стив заметил его отсутствие только минут за пять до полуночи, когда поднял голову, подумав о том, что стоит сделать себе чай или даже кофе — он хотел попросить Брока о заботе. Но в гостиной было пусто. Выключенный телевизор, джойстик лежащий на низкой деревянном столике и глухая, полуночная тишина.       Вероятно, Брок пожелал ему доброй ночи, когда уходил, но Стив не услышал. Ему нужно было вычитать документы, ему нужно было найти, наконец, доказательства, ему нужно было… Чай или кофе? Желание выбрать второе было очень велико, но нужно было оставить себе хотя бы пару часов на сон перед новым рабочим днем, поэтому Стив выбрал чай. Сам сделал его. В молчании ночи вернулся в гостиную. По крайней мере он выпил всю кружку, да-да, он даже не забыл про нее, но тихая, коварная ночь все равно беззвучно разинула пасть и пожрала пару-тройку будущих часов.       А после где-то на краю его зрительного поля появились босые ступни. И следом за ними уже весь Брок уселся на корточки прямо перед ним. Естественно, он наступил на какую-то папку одной ногой и на какой-то отчет другой. Он всегда был таким, наглющим то ли до восторга, то ли до глубинного, внутреннего негодования. От неожиданности Стив дернулся. Вскинул голову, тут же огляделся. Брок ведь ушел спать? Если он вернулся, значит…       — Что такое?       Лучше было бы спросить, что случилось, но Брок был один. С еле заметным следом от подушки на голом плече. С внимательным, чуть сонным прищуром в глазах. Он даже не отвел взгляда тогда — просто присел на корточки прямо поверх всей работы Стива, будто демон мелкого ранга, у которого было очень важное, совершенно неотложное дело. А ещё смотрел прямо в глаза. А ещё произнёс:       — Я звал тебя. И ты не откликнулся.       Стив смутился. Он на самом деле не собирался, но молчаливость ночи благоволила тому, чтобы выкрутить все мысли на полную громкость, и разве же стал бы он себе отказывать? Отведя глаза в сторону, Стив потянулся ладонью к щеке, почесал щетину, пытаясь понять, как бы соврать убедительнее. Вместо этого произнёс почти жалкое:       — Мне надо еще минут пять или около того…       Брок даже глаза не стал закатывать. Только головой качнул. А смотрел… Лишь в глаза. Он часто так делал. Эта его привычка очень быстро стала обыденностью, но теперь уже, оборачиваясь назад, невозможно было не отметить — у него ведь всегда был такой взгляд.       Это был прямой взгляд волка.       — Пойдем спать, Стив, — склонив голову на бок, Брок не добавил в интонацию ни требования, ни приказа. Новый день должен был быть полон на работу и разные другие события. Стиву стоило, стоило, стоило поспать и… Простое предложение, вот как звучал голос Брока. В нем была мягкость. В нем была просьба. Что из этого было правдой? Лишь то, что Стив в определенной степени был подкаблучником. Какой бы абсурдной ни была любая картинка с Броком или Баки на каблуках, отказать им в подобные моменты у Стива почти не получалось. Он знал, что они правы. Он согласно кивал, он просто соглашался и всё.       Той ночью кивнул тоже. Поднявшись на ноги, Брок отступил на пару шагов назад, присел на корточки вновь и они вместе начали собирать все разложенные на полу листы. Конечно же, Стив руководил, чтобы не возникло путаницы. Но в какой-то момент, держа стопку уже сложенных документов в руках, неожиданно для себя самого произнёс:       — Ты же не веришь, что я ее найду, да?       Ему стоило бы посмотреть на Брока прямо. Да-да, ему стоило быть бдительнее, внимательнее и… У него не вышло. Идея о том, что ГИДРА жива, была его гиперфиксацией, была его музой и проклятием, да-да, она была для него если не всем, то почти всем — слышать о том, что он является не большим, чем дурнем, совершенно не хотелось. Особенно от Брока. Особенно — глядя ему прямо в глаза.       Поэтому, наверное, он так и не поднял к нему голову. Просто замер, затих. На секунду или две? То ли у Брока был заранее подготовлен ответ, то ли он был честен — здесь и сейчас Стив ставил на первое. Но именно тогда, в той ночи, Брок сказал:       — Я не хочу потерять тебя, пока ты будешь ее искать.       Он даже не остановился в собственных движениях. Так и продолжал методично собирать листы отчетов вместе с папками. Брок просто не хотел потерять его… Поджав губы со слишком обыденной неловкостью, Стив откликнулся:       — Ладно.       А следом, наконец, поднял глаза. У Брока на губах тогда была мелкая, мирная усмешка. Ему ведь нравилось это, верно? Его признания, или комплименты, или любые иные милости — они всегда были такими. Прямые, будто выстрел. И вот что хочешь с ними делать, то и делай. Как хочешь, так и разбирайся. Сам Брок ведь не при делах да? Он был засранцем тогда. Да-да, все пять лет, что у них были, он был значительным засранцем, и отлично ведь знал, какое влияние имеет его манера так говорить, высказываться, признаваться… Стив любил ее, эту его манеру. Стив любил его. Не потянуться вперёд, за поцелуем, той ночью у него так и не вышло. Поцелуй получился таким же приятным, как и Брок, случайно плюхнувшийся с корточек на пол, на задницу.       Стив очень хотел расхохотаться в голос с недовольного выражения на его лице, но пришлось сдержаться. Естественно, Брок забрал его с собой в постель, спать.       Почему вспоминается именно тот вечер? Почему — именно та ночь? Акцентировать внимание не имеет смысла. В его голове суетные мысли вьются клубами тоски и больной ностальгии. Но письмо успевает истлеть аж до середины. А ещё, наконец, обрывается крик Баки. Вот и всё. Он выдохся. Сейчас он вернется, они поедут в квартиру, потому что им нужно собрать вещи, а после заедут в магазин. Увезти с собой всю жизнь последних лет, лишь ради того, чтобы спрятать ее от чужих рук да глаз, уже не получится, но они соберут то, что смогут. Скорее всего, Брок сожжет это или выкинет после того, как закопает их трупы. И ладно. К черту его. Стива и не должно было быть здесь, ясно? Легче от этого не становится. Все, что любимо им, не проживет дольше него. Книги, или записочки с лучшими рецептами Брока, прилепленные магнитами на холодильник, или Баки.       Брок, конечно, проживет и дольше, и ещё десятки лет. Но Стив не уверен, что все еще любит его.       Того человека, с которым жил пять лет и был знаком почти шесть — да. Определенно и до сих пор.       Но Брок — не человек. Да и зовут его, скорее всего, по-другому.       А Стиву его имя вообще-то нравилось. Этот рычащий звук, да и краткость… Вероятно, его жизнь обрела свой путь где-то в те времени, когда он понял, что не имеет ни малейшего понятия, как должен произносить Джеймс или Бьюкенен. С «Баки» было удобнее. Да к тому же с шутливым, мусорным смыслом. Именно он давно уже потерял свое значение, ещё до того даже, как они начали встречаться в прошлом веке. Но так или иначе — имя Брока Стиву нравилось. И мысль о том, что это вообще могло быть не его имя, почему-то звучала жутко обижено. Как будто ему не хватало унижения и боли, которые он чувствовал — надо было ещё и обидеться, ага.       Тяжко вздохнув, Стив сбрасывает докуренный бычок в траву. Притаптывает его носком сапога. Где-то впереди еле слышно уже звучат шаги Баки. А письмо догорает, догорает, догорает… Он мог бы — отнести его куда угодно. Он мог бы сравнять не просто мирок Брока, но всю его жизнь — с землей. Сейчас, правда, хотелось только освободиться. Вряд ли в любом прошлом это желание было настолько неистовым, настолько яростным, как в последнюю половину суток.       Стив мог бы пережить предательств. Стив бы собрал свое сердце по кускам. Но? Его не должно было быть — здесь. И последние события то ли сами по себе ощущались показательными, то ли он просто слишком надумывал, а все-таки ему не было здесь места, его возвращение не должно было случиться, и все это, в общей сумме, порождало лишь единое.       Имя ему — смирение.       Пусть будет так. Хорошо. Ладно. За Баки грустно, потому что Стив никогда не хотел бы ему такой судьбы, нет-нет, самой большой его мечтой в прошлом веке была самая малость — война закончится, они найдут себе место где-нибудь в пригороде, они построят дом, они найдут работу и будут жить долго и мирно, будут жить вместе. А теперь вот… Война и правда заканчивается — без них. И места, которому они могли бы подойти то ли по размеру, то ли по весу, не существует. У них есть квартира посреди каменных джунглей, лишенных простора, и ее окна выходят на кирпичную стену во имя безопасности. Их работа есть чужая кровь. И прожили они чуть больше пяти лет, а дольше уже никогда не проживут.       Но ведь они были вместе? После того, что Брок делает, тошнота держится на предельных значениях. Омерзение к себе пасует перед ее лицом лишь немного, но и оно оказывается достаточно сильным — Стиву не хочется даже пытаться искать утешения. Пусть будет так. Ладно. Хорошо. За Баки, правда, все равно грустно, и на сердце так ноет, отчаянно и рыдающе, а ещё все прошедшие годы… Забрать бы их на ту сторону, но поговаривают, что там не принимают ни книги, ни вручную собранные модельки автомобилей, ни стикеры с рецептами. На той стороне, вероятно, нет ни одного холодильника, куда эти, исписанные рукой Брока, можно было бы прилепить.       Убежишь, убежишь, убежишь единожды и тогда… Некуда уже бежать. Прошлые правила на новые обстоятельства примерить не получается. Он устал чувствовать тошноту, не чувствовать себя и все-таки чувствовать к себе омерзение. А письмо просто догорает прямо в его руках — пусть будет так.       Брок ведь любит жизнь?       Стив любил его и мир.       Второе не видывал ни единожды.       То, что нашел в первом, оказалось лишь фасадом.       Он держит листки письма вместе с конвертом за левый нижний край до момента, пока искрящиеся, тлеющие огни не подбираются слишком близко. Они обжигают ему пальцы, но сжигают все до конца. Баки, наконец, выходит из леса. Чем он пахнет? Чем пах сам Стив? Брок не убивал волков, Брок собирал человеческие трупы, и точно стоило бы вспомнить тот июль, когда он прикрыл Баки на миссии, но Стив не собирался этим заниматься. Его сознание уже было выставлено на счетчик обратного отсчета. Он бы хотел извиниться перед Баки напоследок, да-да, он бы хотел сделать это, потому что ничто большее доступным не было. Почему Брок согласился на отношения с ними? Как сильно ненавидел их? Как часто трахался на стороне?       И все же — чем они пахли для него?       Скорее всего — уродством. Он вообще-то знатно постарался, если честно. Его ложь была грамотной до абсолютного идеала. В том, чтобы обучиться лгать так натурально, он добился очень больших успехов. Стив бы выразил ему свое уважение, но Стив не хотел с ним говорить больше. Задавать ему вопросы, искать ответы… Если бы он хотел поставить себя в еще более унизительное положение, он мог бы придумать что-нибудь поинтереснее, чем разговор с Броком. Любое другое унижение по крайней мере не ранило бы сердце так сильно. Задело бы эго, и ладно. И хорошо. Пусть будет — так.       Но будет — как есть уже.       В ночной темноте лицо Баки разглядеть не получается. Он приближается много медленнее, чем до этого широкими шагами стремился к лесу. С места Стив не сдвигается. Остается стоять, остается ждать… Разве что плечами промозгло поводит. А ещё мыслит — Брок всегда был теплым, чуть-чуть теплее обычного человека. Как можно было принять эту его особенность за норму, как можно было принять за норму десяток-другой вещей? У подобной слепоты была причина. А Брок был просто обворожителен. Контактный, будто детский зоопарк, немного задиристый, немного наглый и, конечно же, прямолинейный, но без жестокости… Стив понравился ему. Баки — понравился ему тоже. Предлагать ему секс с неозвученным заделом на отношения, конечно же, было сомнительной идеей, потому что у них с Баки уже все было схвачено, они отлично вели быт, уживались, у них вообще были классные отношения и без Брока, если так посудить.       Но Брока захотелось взять себе. Пригласить — присвоить. Предложить — украсть его.       Правильно Баки сказал тогда, пару часов назад: Стив всегда хотел завести собаку. Не так, правда. И отнюдь не с таким исходом.       Чем ближе Баки подходит, тем больше замедляется его шаг. Он не выглядит грозно. Спокойно дышит. Скорее всего — спокойно смотрит. В ночной тьме, вообще-то, ни черта не видно. Когда Баки подступает впритык, хороня пепел сожженного письма под подошвами своих сапог, Стив просто отмалчивается. Это ложь. Или же эта правда. Но чем бы оно ни был, что бы ни принёс им этот прямолинейный, угловатый почерк — это не имело значения.       Они могли бы, пожалуй, выторговать свою жизнь, отдав Броку истину, но веры ему не было. И Стив не был настолько глуп, чтобы разбрасываться таким дорогостоящим активом, как абсолютная честность.       Она весила больше жизни, потому что могла взять ту жизнь в рабство.       В то время как Брок мог просто их убить.       Какой бы смерти Стив не хотел Баки желать, он никогда бы не посмел отдать его в рабство вновь. И себя — туда не отдал бы тоже.       Стоит Баки подойти, как рукава его бомбера уже шуршат, предвещая движение поднимающихся рук. Он вздыхает. Он медленно, почти опасливо обнимает лицо Стива и шепчет:       — Как ты?       Теперь лучше. Да-да, теперь все хорошо. Баки стало легче, Баки смог покричать, а у Стива кроме него уже, в общем-то, ничего и не осталось. Ему нет здесь места, и он держался так долго, бесцельно, но все-таки устремленно, теперь же все рассыпалось, рассыпалось, рассыпалось… У Баки, правда, еле заметно дрожит голос. Он волнуется, потому что любит, а Стиву просто хочется перед ним извиниться — не в этот раз, дружище, не в этом веке, любовь всей моей жизни.       Тут остается лишь гордо принять поражение. И не скулить.       Вместо любых извинений, Стив произносит в ответ:       — Я люблю тебя, Бакс.       Это ведь точно звучит приятнее, чем признание в том, что его усталость, наконец, сможет найти для себя утешение. Сам Стив его искать не будет, пусть даже спасения от всех этих мыслей нет уже две недели кряду. Но вся его боль, все его отчаяние и та самая мечта, что так и не исполнилась… Война окончена. Они с Баки построили себе дом где-нибудь в пригороде Нью-Йорка. Они нашли себе работу. Им ещё жить и жить — вся эта жизнь будет полна мира и любви. Они состарятся друг подле друга. Они умрут в один день, в один миг и в разных комнатах дома, чтобы не видеть смерть другого.       И за миг до смерти Стив подумает вновь, в сто тысячный раз — он любит Джеймса Бьюкенена Барнса. Они вместе и они победили.       Слова о любви и правда должны бы звучать приятнее, но меж губ Баки сдавленным выдохом рвется тихий вой. Он тянется ближе. Он жмурит глаза, прижимаясь ко лбу Стива собственным. И шепчет в озлобленном, больном отчаянии:       — Ненавижу, ненавижу, ненавижу…       Все в порядке. Пусть будет так. Ладно. Хорошо. На их судьбы и так выпало большое везение — они умерли и ожили, они вернулись друг к другу и у них было больше пяти лет. Медленно потянувшись теплой, согретой в кармане кожанки рукой к плечу Баки, Стив тянется ладонью до самого его затылка. Он поглаживает его. Но пустых глаз так и не закрывает.       У него на слуху двоится, двоится, двоится — бессильный и злой шёпот Баки. Быть может, им повезет, и этому шепоту удастся случайно Брока проклясть на страдание. Но, впрочем…       Они оба об этом никогда уже не узнают. Они умрут до рассвета.