До Луны и до Солнца

~~~       Стив уже все решил.       Так временами бывает. В другие времена, правда, это не несет угрозу такой величины. Ни в эти, ни в другие времена Баки его, конечно, не осуждает, нет-нет, Баки знает его слишком хорошо, Баки понимает его, но все-таки здесь и сейчас — Стив все решил. И за это ему хочется врезать так, будто это может хоть чем-то помочь.       Схватить его за плечи и встряхнуть. Одернуть его. Накричать, поругаться, а ещё… На него страшно смотреть. Он выглядит — страшным. В пустых глазах не остается ни чувства, ни единой искры. В движениях тела на интуитивном уровне ощущается эта каменная заторможенность. Когда Баки возвращается из чащобы, чьи древесные стволы покрываются его криком, будто реками смолы, Стив стоит, оперевшись на капот, и даже не замечает, что его трясет от холода.       Он больше просто не чувствует. Ничего вовсе или же чего-то определенного? Крик не возымеет успеха. Одернуть его не получится, потому что его одергивать бессмысленно. Это смирение есть глубокие, темные воды — Стив тонет в них прямо у Баки на глазах, пока первая реакция само_защиты и просто защиты требует оглушительным криком схватить за плечи, встряхнуть и трясти до тех пор, пока что-нибудь не изменится.       Но — ничего не изменится.       Броку ведь всё ещё очень весело, да? Крик освобождает внутреннее пространство от большей части злобы на него. Будто в качестве издевки, освободившееся место занимает бездарная ностальгия, а ещё нужда — если не разыскать ответы, так хотя бы говорить, говорить, говорить.       — Письмо ещё у тебя?       На обратном пути гнать так сильно уже не хочется. Они возвращаются в машину, Баки включает обогрев салона и подогрев сидений. Скорее всего, Стив замечает это, да-да, скорее всего, он замечает, как ему начинает греть спину и задницу, но различить что-либо по его лицу уже не получается. Страшный, страшный, страшный… Потому что мертвый. Вот как он выглядит. И двигается так, и говорит, но, глядя ему в глаза, Баки не чувствует, что Стив действительно видит его. Голубоглазый взгляд как будто просто не фокусируется.       Не зависимо от того, веселится ли Брок всё ещё или же нет, злиться на него так отчаянно, так беспомощно больше не хочется. Крик освобождает внутреннее пространство. И оно оказывается занято… Это — десятки мыслей. Это — сотни противопоставленных друг другу вещей. Стив выглядит страшно, и всё же он до сих пор разговорчивый, с ним ещё можно говорить и обсуждать, да к тому же без любой скрытности. Баки задаёт вопрос на въезде в город, и ему в ответ звучит без заминки и без задержки:       — Я сжег его, пока ты отходил.       Плечо Баки вздрагивает само собой. Не металлическое, конечно же. Именно живое. Внутри все вздрагивает тоже — он, вообще-то, хотел его перечитать. Все, находящееся в письме, было очевидной ложью, да и он эту ложь уже видел в строчках чужого почерка… Но? Сознание, занятое жаждой заорать, тасует факты, будто в заведомо проигрышной игре в покер. Баки помнит письмо — Баки нуждается в том, чтобы перечитать его вновь, потому что рядом с глубинным недоверием к Броку появляется недоверие и к себе самому.       А Стив просто сжигает письмо.       Оно и понятно. Это вообще не вызывает вопросов, если честно. Но не сморщиться не получается. Притормозив на съезде с окружной, Баки по привычке оглядывает зеркала заднего вида и только после сворачивает на дорогу, ведущую к городу. Слежки за ними нет. Ее не было и на пути прочь из проклятых каменных джунглей, именуемых Вашингтоном, сейчас ее нет тоже, а все-таки — какова вероятность, что он просто не видит хвост? Стив отвечает ему и замолкает. Он смотрит в боковое окно, пока Баки просто не верит, что он и правда видит хоть что-нибудь. О чем он думает, что у него на уме, что уже запланировано им… Он выглядит — страшно. Он страшен сам по себе.       Помедлив немного, Баки произносит:       — Но ты же… Помнишь его?       Заминка в словах появляется сама собой. Будто стыдливый скачок интонации, звука или дыхания — Баки, вообще-то, достаточно умен, чтобы запомнить то, что прочел лишь пару часов назад. Баки, вообще-то, силён, крут и отлично умеет обращаться с ножами. А Мэй говорит: ему не нравится, когда в него стреляют… Самому Баки тоже многое не нравится, говоря откровенно. К примеру, то, во что он превращается, когда вскрывается предательство Брока. К примеру, блять, то, что происходит теперь, когда Брок оказывается волком. Отсюда ведь уже нет ни единого выхода? Ну, типа. Их, на самом деле, аж целых два.       Ни тот, ни другой Баки не нравятся так же, как и унижение, смешанное с болью у него в груди.       Стив просто отвечает:       — Да, досконально.       Это хорошо. Он все помнит. У него там, это, ну… Как называется такая память? Баки не помнит. Чудненько. Просто охуеть, как классно. Если он спросит об этом названии, Стив, конечно, ответит, но Баки так и не спрашивает. Он просто кивает, наконец, выключая поворотник, мигавший всю дорогу съезда, и равняется прямиком на север. Вашингтон, вырастающий впереди, прямо за лобовым, выглядит устрашающе, как никогда прежде. Баки говорит:       — Хорошо.       Ему хочется потянуться в сторону, чтобы приоткрыть окно, но прежде взгляд сам собой тянется в сторону Стива. Того все еще потряхивает от холода. А голос ведь звучит спокойно, так ровно и выхолощенно… Как будто, если зубы не выстукивают слова дрожью льда, это что-то меняет? К окну Баки так и не тянется. Ему хочется впустить немного свежего воздуха, чтобы продышаться, чтобы немного уравновесить мысли и выстроить все вопросы в нужном порядке. С чего стоит начать обсуждение?       Много важнее — к чему должен прийти этот разговор?       Ничего уже не изменится, конечно. А Стив все решил. Они умрут, они будут растерзаны, они сгинут, вероятно, еще до рассвета… Задумчиво поведя носом, Баки выкручивает руль, сворачивая на соседнюю улицу. До квартиры ехать ещё минут двадцать. Ему нужно выстроить вопросы списком. Ему же — отнюдь ненужны строчки письма в качестве ответов. Внутренняя ностальгия, развернувшаяся во всю ширь, просто нуждается в том, чтобы быть то ли утешенной, то ли упокоенной. Баки, говоря откровенно, не может помочь ни с первым, ни со вторым.       Ему помнится Брок.       В то время как самому Броку сейчас, пожалуй, и правда весело. Ровно так, как было все пять прошедших лет, да? В его глазах они, скорее всего, были жалкими дурнями. Два мальчика-потеряшки во времени, где их быть не должно было. Растрепанные, больные разумом и очень тактильные… У Стива стоило бы спросить лишь о том, как неистово Брок упивался превосходством над ними все прошедшие годы, но Стив об этом ничего не знал.       Обо всем остальном, конечно, тоже. Но все остальное — они по крайней мере могли разделить надвое в разговоре, чтобы внутри было не так унизительно и уродливо.       Баки произнёс:       — Я убью его.       Это не вопрос. Об этом у Стива не имеет смысла спрашивать. Но все же сообщить ему прежде, чем начнется любое обсуждение — это является необходимостью. Что бы он ни решил, что бы он себе ни выдумал, нет-нет, его жизнь завещана Баки, и они, конечно, не подписывали никакой контракт, но — было дано слово.       А слово Стива всегда весило слишком много.       В случае со СТРАЙКом он, правда, начал грозиться, что ситуация может перемениться. Баки бы посмеялся, и там, посреди кабинета Хелен, и даже здесь, прямо сейчас, посреди автомобиля, но для смеха не было места ни внутри, ни снаружи. Они знали так мало, они ведали столь ничтожную часть из всего глобального, безграничного мира, что выглядели почти жалкими в этом. Впрочем, выглядели так же, как он сам да Стив — для Брока? Как бы там ни было, свое слово Баки произносит уже. Он врет процентов на тридцать, потому что решение ещё не принято, потому что его придется принимать в процессе, а они, вообще-то, по чужой вине бредут в кромешной мгле и на ощупь… Этот выбор будет стоить ему дороже любого другого. Баки останется жить с ним да со Стивом.       Но все-таки — останется жить.       Только вот Стив говорит:       — Нет. Ты не сделаешь этого.       Пересечь пустой, ночной перекресток они не успевают. Баки тормозит резко прямо по середине, замирает взглядом в единой точке стелящейся вперед дороги. Или же в единой точке ближнего будущего? Стив даже голову не поворачивает. Его слово звучит запретом. Его слово — является приказом. Хотелось бы, пожалуй, посетовать, мол, какие дрязги у них тут происходят из-за одной-единственной паршивой псины, но правда в том, что Брок лежит на поверхности. Что он сделает или же что он может сделать. Какие его слова являются правдой и как много лжи он успел принести им за прошедшие годы. Да-да, это все неизмеримо важно, и на сердце воет унижением, и на сердце орет от беспомощной боли, но — за границами присутствия Брока всегда был реальный мир. Он существовал выше него. Он обосновался глубже него.       Вопрос его смерти не был в действительности вопросом о нем.       Кто — спускает на них волков на севере Миннесоты? Кто — решает, что это позволительно? Среди всей выгребной ямы, в которой они оказываются, Брок становится разве что мелкой мошкой, увязшей где-то на ее поверхности. Его жужжание бесит и ранит слух болью. Но как бы просто ни было утопить его, выгребная яма останется на месте.       Утонуть рядом с ним, выбравшимся, или же задушить его жужжание, а после выбраться?       Вероятно, сравнение с мухой слишком мелочной, потому что свою роль Брок играет, отыгрывает и, вероятно, успевает в процессе получить от нее знатное удовольствие, но так или иначе — Баки поворачивает голову к Стиву медленно. Город спит. Молчаливый, потерявший своих прохожих город прячется по квартирам с зашторенными окнами. Сменяется свет светофора. Где-то в стороне нервно моргает фонарь. А Стив не двигается, но — его жизнь завещана. Как бы там ни было, Баки эту жизнь сохранит и ради, и вопреки, потому что она является его последним оплотом.       Он говорит:       — Посмотри на меня.       Вашингтон молчит. Он напуган, и в том испуге он спит, ест, ходит на работу, а ещё — живет. Пока Баки не боится ничего вовсе? Это невозможно. Нет-нет, это просто немыслимо, потому как, пока живо сердце, страх является слишком фундаментальным, чтобы его можно было отвергнуть. Баки удается притворяться, будто бояться нечего, и в этом Стив от него не отличается. Их притворство поддерживается множеством вещей, и одной из них, одним из тех людей, которые помогают ему держаться — является Брок. Он, сука, ведет себя так, он живет так, дышит и мыслит так, будто войны вокруг не существует. Это, конечно же, ложь, но Брок — крепок, собран, устойчив. Последнего не достает в особенности.       Всюду.       Или же именно теперь.       Без этой чужой устойчивости все начинает рассыпаться, рассыпаться, рассыпаться… Стоит, вероятно, помыслить, было ли оно таким уж крепким прежде, но Баки думает о другом — жизнь Стива завещана. Стив для него — последний оплот. В этом веке, в этом времени, здесь и всюду, где сознание ощущается таким шатким — стоять ровно, пока Стив стоит, много проще, чем в одиночку. Не то чтобы так было на протяжении всех прошедших пяти лет. Нет-нет, так есть лишь последние две недели, потому что до этого… У него был Брок. Он вплелся в канву жизни, он встроился во всю эту конструкцию, подобно последнее, недостающей детали.       Года четыре назад, вот когда это случилось. То ли осознание, то ли озарение, а, впрочем — кошмарная, страшная ночь. Баки помнил ее сейчас так, будто она была самой ближней, прошедшей. Стив тогда, как обычно засиделся над какими-то документами. Не в кухне сидел, нет — ему больше нравилось расположиться на полу, подогнуть под себя ноги и сгорбиться закорючкой, вычитывая листок за листком. Вся неделя до этого выдалась ненапряжной, но Баки хотелось простого человеческого выспаться. Просто лечь в постель часов на десять, а лучше бы на сутки. Его психотерапевтка говорила, что сон важен, потому как позволяет уменьшать бремя адаптации, которое лежит на его психике. Ещё его психотерапевтка говорила, что ему лучше не пренебрегать возможностью поспать.       Но что делать, если среди снов нет ничего, кроме кошмаров? На этот вопрос ответов не существовало. Баки хотел спать — Баки шел спать. Прямиком на второй этаж и в спальню. Или же на диван, стоящий в кабинете Стива в Птичнике. Временами ему везло и сон проходил бесшумно, поглощал его в себя, будто бездонная черная пропасть, и выпускал совершенно живым. Но временами… Года три назад. Он проснулся от кошмара, детали которого сейчас уже упомнить было невозможно. Самым важным было самое больное — в том сне Стив умер.       Стоило отметить, что подобное, вообще-то, было для Баки редкость в этом веке. Вот в прошлом — да. В прошлом ему частенько снилось, что Стив умирает от чахотки, аллергии на хлеб, астмы, краснухи, зеленухи, голубики, вообще от чего угодно умирает, и Баки так и не успевает сказать, что любит его. Теперь уже проблемы с этим не существует, и тогда, года четыре назад, проблемы тоже не существовало — ему просто приснилось, что Стив умер.       А проснувшись, он не нашел Стива в постели.       Рядом, с наполовину откинутым одеялом, спокойненько себе спал Брок. Теперь уже точно стоило спросить, почему не проснулся хотя бы от запаха… Ладно бы сердцебиение, каким бы громким оно ни было, Брок спал всегда достаточно крепко, но запах — от Баки тогда смердело ужасом. Он выбрался из постели, притворяясь, будто все в порядке и будто его подушка не влажная из-за взмокшего в стрессе затылка. Он покинул спальню для того, чтобы найти Стива на первом этаже квартиры. Но — Стива там не было. Гостиная, кухня, пара вечно пустующих гостевых комнат… Его просто не было нигде. Прихожая — пустовала на его ботинки.       На второй этаж Баки вбежал за две секунды. Ворвался в спальню, по пути к тумбочке бесцеремонно дернул Брока за ногу, потому что подобный способ пробуждения был самым действенным. Ни о какой пробежке не могло быть и речи, потому что стояла глухая ночь. Ни о какой прогулке в одиночестве — тем более. Временами, когда становилось совсем невмоготу, Стив уходил покурить на крышу, но для таких ситуаций них в комоде в прихожей валялась краткая, вечная записка: он ушел покурить и он сейчас вернется.       Ничего не случилось. Все в порядке. Он — все еще жив. Просто покурить отошел, ну, с кем не бывает, верно?       Брок просыпается рывком. У него вообще-то ПТСР, с ним определенно нельзя так обращаться, но — у Стива какая-то там память. Прямо здесь и сейчас Баки не помнит ее название. А ту ночь помнит просто идеально. Он просыпается тогда от кошмара, в котором Стив умирает, и Стива не оказывается в квартире, но — Стив никогда бы не забыл оставить записку, уходя покурить.       Стив прекрасно знал, что Баки поставит весь Вашингтон с ног на голову, если потеряет его местоположение. Будет это решение осознанным или нет, но априори случится именно так.       Брок же просыпается рывком. Садится в постели резко, по какой-то древней привычке тянется рукой под подушку, чтобы нащупать пистолет — в ту ночь он спит посередине. А пистолет лежит под крайней правой подушкой. Является ли это везением? К моменту, когда Брок садится в постели, Баки уже снимает блокировку с телефона и высылает прозвон. Он говорит:       — Стива нет.       Он же добавляет:       — Стива нет в квартире.       Брок пару раз моргает, слепо и буквально выдернуто из сна, а после заваливается назад на подушку. Потянувшись ладонью к лицу, он выдыхает весь, вдыхает вновь. Баки на самом деле не смотрит на него, Баки смотрит только в свой телефон, а ещё вслушивается в гудки, которые идут, идут, идут… Не отнимая руку от лица, Брок говорит:       — Он уехал в Птичник. Сказал, что отвезет документы, а ещё напишет прошение об отгулах на этих выходных.       Потому что Баки в последнее время стал больше спать, конечно же, вот зачем им эти отгулы, но Брок об этом так и не говорит. А вопросов ведь могло бы и не возникнуть, Стив частенько был таким — ему проще было сделать сразу, чем мельтешить и суетиться. Вероятно, он вычитал все документы, вероятно, понял, что пошло оно всё нахуй, и уехал решать вопрос сразу, чтобы в новом дне не топтаться у Фьюри на пороге.       В тот момент подумать о чем-то таком не было ни единой возможности. Вся здравость мышления осталась в том прошлом, где Баки погрузился в сон. В то время как весь ужас, полученный во сне в качестве награды, он вытащил с собой на поверхность реальности… А Брок был спокоен. Отнял ладонь от лица, проморгался еще раз. Его взгляд уперся в Баки так, будто у него было отличное сумеречное зрение, но, впрочем — было. Он был волком на протяжении всех пяти лет.       А гудки просто оборвались.       Стива не было в квартире. Стив не брал трубку. Он уехал в Птичник? Брок не знал и половины той реальности, что была у Баки перед глазами. Как бы ни гиперболизировало угрозу напуганное сознание, она все же была и она была огромной.       Сбросив телефон на постель, Баки произнёс:       — Он не берет трубку. Поехали.       Это не было вопросом. Простой приказ, простая поездка по следам Стива, простая попытка найти его, вернуть его, спасти его и… Брок не сдвинулся с места. При том, насколько метнувшийся к шкафу Баки уже был заряжен, Брок выглядел то ли демиургом всего происходящего, то ли человеком, которому было кристаллически похуй на безопасность Стива. Он был расслаблен. Он зевнул, качнул головой, а после сказал:       — Джеймс…       Для невидимого, несуществующего протокола стоило отметить, что Баки не собирался бить его. Нет-нет, Баки не собирался обижать его, насиловать его или причинять ему любой иной вред — однако. Какая могла идти речь о здравости рассудка, если все значения гормонов стресса зашкаливали? Его нужен был Стив. Живой, выглядящий живым, а ещё дышащий. Но Стива не было в квартире и трубку Стив не брал. Возможно — он был мертв.       Баки собирался сжечь все континенты из существующих. Жаль, рядом оказался только Брок. Вальяжный, заспанный и наблюдающий за ним с этой эмоцией… Для нее не было описания или характеристики. Баки обернулся к нему на половине пути до шкафа с одеждой, а после рванул назад. Ему потребовалось меньше трех секунд и, пожалуй, до сих пор было удивительно, как это он не оторвал Броку ногу. Мог ведь, точно мог, да и дернул сильно, но все же нога осталась на месте. Сдернув Брока с кровати полностью, вместе с одеялом, Баки рявкнул:       — Я сказал поехали, черт бы тебя побрал!       Ему в ответ прозвучало хрипящее:       — Блять…       Приложился об пол Брок тогда хорошо, качественно. Один синяк на бедре, ещё один — на локте. В моменте Баки было плевать на это настолько сильно, что сейчас, вспоминая ту ночь, самую малость хотелось выть. Брок ведь сказал, что Стив в порядке? Не было ему веры, во главе сознания стоял кошмарный сон, во главе сознания царит ужас из-за отсутствия Стива, а ещё из-за того, что он не брал, не брал, не брал трубку. Наблюдать за тем, как Брок кряхтит и поднимается с пола, Баки не стал. Вновь рванул к шкафу, открыл дверцы. Вообще-то у них была нормальная, небольшая гардеробная, но именно в спальне всегда хранилось самое необходимое — несколько комплектов формы, какое-то ружие, что угодно, что может потребоваться при экстренном пробуждении.       Там, среди полок, где-то даже валялась запасная гаррота Стива.       Прямо сейчас — у Баки не было никакого понимания к тому, как Броку удавалось мирно спать в соседстве с ней.       На то, чтобы одеться, потребовалось меньше сотни секунд. Водолазка, жилет, брюки… Налокотники можно было послать нахуй, но наколенники надеть пришлось. Это дало Броку фору. Баки, вообще-то, не собирался так делать, нет-нет, с Броком в моменте все уже было понятно — его симпатия или же влюбленность, они были блажью. Безопасность Стива была пылью под его ногами. И это ведь при всем том, что было у Брока перед глазами!       Стоило ли заговаривать о том, чего не было?       Поднявшись с пола, Брок швырнул одеяло назад на постель, скривился, поведя бедром, а после отступил. Отнюдь не ему было драться с Зимним Солдатом, и он точно понимал это — но. Вместо того, чтобы отойти в сторону и не мешаться, Брок встал в двух шагах от двери. Он сказал:       — Все с ним нормально. Он уехал полчаса назад. Может у него телефон разрядился и…       В любых иных обстоятельствах заметить, как изменился его голос, было бы просто. Интонация смягчилась, в противовес кричащему Баки появилось подобие шепота… Даже если Брок не умел вовсе разбираться с его кошмарами, ПТСР-ную методичку он знал на сотню баллов. Уважать его за это Баки не собирался. Определённо не в той ночи. Уже проходясь ладонью по пояснице, чтобы проверить вставленные в карманы жилета ножи, Баки оборачивается ко входу. Дверцу шкафа закрывает с хлопком такой силы, что в новом дне ему же придется подкручивать винты в петлях. Это не даст результата, но у Amazon все схвачено и доставка быстрая.       Новый шкаф приходит тогда через сутки.       Нового Брока достать нигде не получится, но Баки не нравится и тот, что есть. Он просто рявкает:       — Пошел ты нахуй, сам поеду!       Какие бы слова ни прозвучали, что бы Брок ни пытался там пиздеть, он не знает общей картины, полноценная реальность и ее вид ему неведомы, а ещё весь его кристаический похуизм целится в Стива так же, как, вероятно, целятся те, кто его вот-вот убьет. Баки не желает слушать его так же, как и слушаться. Но Брок говорит все равно:       — Тебе надо успокоиться, Джеймс.       Он расставляет ноги пошире для устойчивости. Он поднимает выше свои отвратительно пустые, беззащитные ладони. Что он сделает, стоящий перед выходом в одних трусах и без оружия? Баки думает о том, что мог бы его убить, за секунду до того, как срывается вперед. Баки думает о том, что это убийство не является тем, что ему стоит делать, когда рычит в последний раз:       — Уйди с дороги, сука!       Первый же замах — металлической рукой. Не то чтобы он не был влюблен в Брока тогда, не то чтобы действительно желал ему смерти, но… Правда была в том, что там не было никаких оправданий. Лишь противоборство какой-то жизненноважной потребности и песчинки здравого рассудка, которая взвывает неистово громко меж стенок сознания — человеческое тело хрупкое! Первый замах случается металлической рукой, но Баки уводит ее в сторону прямо в движении. Брок, конечно же, использует это. Он вообще всегда был хорош в ближнем бою даже больше, чем в дальнем, и удивляться оказываться нечему. Только где-то на глубине, что темнее и гуще любых других, да-да, где-то на той телесной глубине, где нет ни мыслей, ни рассуждений, нет ничего, кроме чувств — Баки вздрагивает там.       Потому что Брок не пытается отшатнуться в сторону, чтобы избежать удара.       Он знает, что удар не случится?       Или же — он просто согласен его принять?       Удар об пол выходит сильным. Брок выкручивает ему руку, подбивает обе ноги ударом собственной и роняет на пол почти безжалостно. В тот момент ни его сила, ни его скорость почему-то совершенно не вызывают вопросов. Баки мыслит мимолетно, что не желает драться с ним — вот почему он проигрывает. На самом деле он поддается! Ведь Брок не может, не может, не может быть сильнее суперсолдата… Не может быть даже равен ему по силе, вообще-то. И все равно — удар грудью и бедрами об пол, острая, грызливая боль в живом плече вывернутой руки. Баки дергается под ним, все так и рыча:       — Пусти меня! Они, блять, убьют его, они убивают его прямо сейчас, пусти меня!       Брок седлает заднюю поверхность его бедер, выворачивает руку, а ещё прижимает своими стопами его голени к полу. Он, вообще-то, оказывается охренительно тяжелым. И даже при том Баки может, может, может… Ему надо найти Стива! Согнув металлическую руку, он резким движением бьет Брока локтем то ли в ребра, то ли в живот.       Звучащее в ответ болезненное шипение заставляет его замереть.       Уже после, достаточно быстро, на коже Брока появится темнеющее пятно синяка. Он скажет Стиву, что Баки ебанутый и буйный, он скажет Стиву, что Баки кинулся на него, а ещё они поругаются… Каждый раз, когда они ругаются, Баки видит, как изламывается линия горизонта, куда бы его глаза ни смотрели в этот момент. Уже после, достаточно быстро, они разойдутся, они расстанутся, они никогда больше не сойдутся вновь и все последующие четыре года Баки будет чувствовать вину каждый раз, как Стив будет попадаться ему на глаза, потому что… Это все, конечно же, ложь. Он бьет Брока металлическим локтем, и шипение, звучащее в ответ, оказывается таким честным, таким болезненным, что у Баки получается лишь замереть. Обвинить бы Брока в том, что он сам наклоняется достаточно низко, обвинить бы его во всем существующем зле и даже в том, которое ещё никто не выдумал — человеческое тело все равно останется хрупким.       Если Баки желает выбраться из-под чужой тяжести, из-под этого бездарного, опасного запрета, ему придется драться так, как дерутся со злейшими врагами.       Брок говорит:       — Ему на дорогу туда-назад нужно семьдесят минут максимум. Я поставил таймер, когда ложился. Прошло всего двадцать пять минут. Скорее всего, у него просто сел телефон.       У Баки перед глазами темными пятнами расползается ужас и опережающая скорбь. Если только что-то случится, если только Стив не вернется… Что ему делать тогда? Он не нужен здесь. Этот мир — не его. Его не должно было быть здесь, он не должен был прожить так долго и, пусть он здесь уже, он просто не умещается. Технологии, политика, законы, новая этика и сотни иных вещей — психотерапевтка говорит, что ему нужно строить новые опоры, но у него внутри ни одного моста. Баки не понимает, о чем она говорит. Что тогда. Что даже сейчас… А все же тогда — Брок накрывает его затылок свободной ладонью. Прикосновение оказывается теплым и ничуть не злым. Задыхаясь от ужаса, Баки шепчет ему:       — Я тебя выпотрошу, если с ним что-то случится… Я тебя просто… — убить его, чтобы выбраться и спасти Стива. Остаться здесь, на полу, и позволить Стиву умереть. В тот момент этот путь выглядит так, будто имеет лишь два разветвления. Брок поставил будильник, а? Он — дурак. Он — последний, беспомощный и бесполезный идиот. Что бы там ни говорил тусклый свет часов, стоящих на тумбочке, Стив уже в опасности, а ещё — Баки видел, как он умер. Да-да, три минуты назад, или пять минут назад, Баки видел это среди кошмарного сна, которому невозможно было не поверить. Он прошептал: — Если он не вернется…       Брок не переживет этого, потому что Баки убьет его. Да-да, вначале убьет его, а после сравняет весь мир с землей. Его ГИДРА обучала. И она всегда была хороша в разрушениях. А значит у него все получится, иначе и быть не может, но Брок говорит, вздыхая почти беззвучно:       — Таузиг дежурит сегодня на камерах. Я написал ему перед тем, как пошел спать. Если бы Стив не доехал и не засветился под внешними камерами, Таузиг бы мне позвонил.       Кто такой Таузиг? Какой смысл в его существовании? Брок просто идиот, бессмысленный и бесполезный дурак, а ещё… Стив предупреждает его прежде чем уезжает. Вероятно, Брок хочет поехать с ним, но они решают, что кто-то должен остаться, потому что — они знают. Им нельзя оставлять Баки одного посреди ночи. Им нужно беречь его, заботиться о нем, а ещё следить, чтобы он не сошел с ума окончательно. Стив уезжает — Брок остается, ставит будильник и отзванивается Таузигу.       Баки не видит ничего, кроме пульсирующих, темных пятен перед собственными глазами. У него болит выкрученная за спиной рука. И дышать становится почему-то тяжелее — от того, как Брок выглаживает его затылок ладонью, а после прижимается к нему лбом. Без единого проблеска такой обязательной злобы… Баки ведь врезал ему, да? На мгновение Баки подумал, что и правда убьет его. Так быть не должно было. Это было неправильно.       Даже если это не испугало Брока, сам Баки испугался точно.       — Что случилось?       Проходит минута. Возможно — проходит целых три. Баки смотрит в черную мглу, не видя ни досок пола перед собой, ни чего-либо иного. Брок задаёт вопрос с такой мягкостью, будто эта ситуация ничем не отличается от их обычного быта. Полуночная драка ведь родня для какой-то готовки и каких-то совместных просмотров фильмов, верно? Человеческое тело — очень хрупкое. Но Брок оказывается сильным, тяжелым и… Почему это не вызывает вопросов? Баки убежден в том, что пасует и поддается, чтобы не ранить его. Это убеждение живо в той ночи, это убеждение остается живо на все будущие годы, а правда оказывается много проще — Брок является волком. Но ведь даже волк не сможет пережить удара металлической рукой в грудь, верно? Он просто задаёт вопрос. Не пытается обвинить в чем-либо, не пытается навязать Баки спокойствие. Только держит крепко, напряженно придавливает собственным телом к полу — дышать под ним не так уж сложно.       Но у Баки почему-то вовсе не получается, когда он хрипит в ответ:       — Мне приснилось… Что он умер…       Без имени. Без лица, без личности, без итоговой цели или объекта. О ком он говорит? О ком угодно. Кто-то умер у него во сне. Такое бывает. У него во снах вообще-то постоянно кто-то умирает, это, буквально, классика. Баки хочется верить, что Брок не поймёт. На самом деле, ему хочется верить, что Брок и правда настолько глуп, что он буквально страдает дебилизмом, потому что иначе… Додумать мысль не получается. Тяжкое, сухое рыдание скручивает у основания горла, а ещё где-то в груди обхватывает жестокостью невидимых пальцев сердце. Баки жмурится, точно слыша, как Брок медленно, глубоко вдыхает у его затылка. И звучит…       Это просто возмездие. Это обычная месть. Баки врезал ему, Баки, вообще-то, кинулся на него, и поэтому Брок заходится смехом теперь, низвергая все то, что ему дорого, на самое дно унижения. Как он, сам Зимний Солдат, может быть такой тряпкой?! Это просто месть за жестокость, и Баки не желал бы принимать ее, но выбора как будто не остается, выбора уже просто нет, потому что вот-вот зазвучит надменный смех, а ещё чужой голос ответит ему, что он…       Этого не существует. Его ожидания от Брока валидны в любой момент времени, потому что Брок устойчив, спокоен и понятен, но в той ночи все становится с ног на голову. Ему кажется, что все закончится по возвращению Стива или даже до, но Брок не смеётся. И говорит все так же мягко, почти ласково:       — Сон закончился. Сейчас я тебя отпущу, ты разденешься, и мы спустимся вниз и дождемся его, хорошо?       Его ладонь медленно проходится по волосам Баки на макушке. Большой палец массирует кожу головы. А губами Брок прижимается к его затылку… Как сильно эта ночь походит на тот вечер, когда Баки убивает Стива? Они похожи. Да-да, Стив остается жив, Стив жив всё ещё, и больше пяти лет спустя, но иной глагол подобрать не получается до сих пор. Та ночь и тот, другой, вечер очень похожи между собой. Брок, правда, получает много меньший урон.       Тем, что творит, Баки уничтожает себя до пепла в который только раз.       Но сон ведь закончился? Брок говорит так. Баки не верит, не верит, не верит ему — Брок провожает Стива, ставит будильник, отзванивается Таузигу, а ещё говорит, что реальность выглядит не так, как приснившийся Баки кошмар. Как наложить всё это на правду о том, что он волк? У Баки не получается. Прямо сейчас, час назад, два часа назад или даже прошедшим утром у него просто не получается сделать это. Ровно так же, как тогда не получается ни кивнуть, ни ответить словом. Он разве что угукает, чувствуя, как глотку стискивает резью рыдания.       Брок отпускает его тут же.       Почему верит ему, а, впрочем… Он распрямляется, медленно опускает живую руку Баки вниз и следом поднимается с него весь. Баки тратит ещё десяток секунд на то, чтобы собраться с духом и встать на ноги, но даже когда встает, Броку в глаза так и не смотрит. У него просто не получается. Он ведь точно знает, что увидит там, в ответном взгляде? Здравомыслие уходит в отпуск до рассвета или до позднего утра. Он ждёт, что Брок будет смеяться, надменно так, злобно.       Он ждёт этого так же, как тем вечером ждал, что Стив прогонит его прочь навсегда.       Стив так и не прогнал. Но Брок ведь нахохотался вдоволь, а? На то, чтобы раздеться, требуется такая же сотня секунд, но Баки стаскивает форму почти три минуты. Попутно слышит, как где-то за его спиной Брок нашаривает на полу спортивные штаны. Он надевает их, он берет с тумбочки телефон, он — так и не звонит Стиву. Потому что Стив уже мертв или потому что Баки просто сходит с ума? На то, чтобы переодеться в домашнее, уходит столь важное время, и Баки занимает его, Баки берет в долг много больше, чем сможет отдать. Помимо прочего, надевает и толстовку. Как будто это поможет ему спрятаться от взгляда, от смеха, от самого присутствия Брока… До того, как оборачивается к нему, Баки говорит негромко:       — Ты можешь… Позвонить Таузигу?       Голос сам собой нарочно оказывается тихим. Он задаёт вопрос, не желая разговаривать или слышать ответ. Он задаёт вопрос, вообще не веря, что Брок согласится, что Брок станет ему помогать, потому что, ну… Баки хотел его убить, да? Все становится с ног на голову. Вообще-то, Стив нравится Броку тоже, вообще-то, Брок заботится о них обоих и ему важно знать, что они оба в порядке, но Баки все равно думает — Брок не станет помогать ему.       Брок говорит:       — Да, сейчас его наберу, — на самом деле он не тянется к телефону. В который раз нервными движениями одергивая капюшон толстовки на плечах, Баки слышит, как его босые ступни перекатываются по полу — с носка на пятку и с пятки на носок. С носка на пятку и… Брок ведь не уйдет вниз сам, да? Возможно, он стережет Баки. Возможно, он уже подготовил целую речь, обвиняющую и матерную. Как же он может уйти, не сказав ее! Медленно вдохнув поглубже, Баки аккуратно прикрывает покосившуюся дверцу шкафа и оборачивается. В спальне все еще темно, но Брок смотрит на него. Вздыхает. И, уже раскрывая руки, говорит: — Иди сюда… — в его голосе не оказывается зла. А Баки ведь ждёт, да-да, Баки додумывает, предвосхищает и предвидит, что вот-вот случится нечто… Ничего не случается. Он бредет к Броку, спрятав взгляд где-то в деревянных досках пола, а еще притворяясь, будто ему не хочется опустить голову как можно ниже — только бы не смотреть в глаза. Не подходить, не касаться, не чувствовать, а еще не слышать, как Брок рассказывает ему или же рассказывает Стиву — Баки не справился. Снова. В очередной раз. Это ведь так просто, но он совершенно точно бесполезен… Брок отмалчивается. Обнимает его, как только Баки подступает достаточно близко. Одну ладонь опускает на затылок, а другой рукой обхватывает поперек спины. Думать о его руках и их местоположении оказывается много проще, чем о собственных пальцах, хвастающихся за ткань его спортивных штанов на бедрах. Эти пальцы болят. Да-да, они целы, они чрезвычайно здоровы, но где-то в полостях их костей что-то безвозвратно сломано. Брок ведь не отмолчится и скажет об этом прямо, да? Тронув губами его висок, Брок говорит: — Все под контролем. Он в безопасности.       Тоже без имени. Но уже по-другому. Тут есть лицо, личность, объект и цель — все это находится под охраной. Брок все просчитывает, обдумывает, а ещё, даже не зная всей картины реальности, прекрасно понимает, какой высокий приоритет имеет безопасность Стива. Зацепившись подбородком за его плечо, Баки шепчет ему в ответ:       — Хорошо… — выходит сопливо и совсем жалобно. Ему ведь нужно извиниться, но у него не получается. Посреди горла рождается громадный прибрежный валун — ни сглотнуть его, ни выплюнуть. А, впрочем, даже если сглотнуть получится, он обрушится в полости тазовых костей и потянет на самое дно… Баки просто хватается за Брока, обхватывает его поперек спины руками и шепчет: — Хорошо, хорошо, хорошо…       Стив — ещё жив. Стив — под защитой и в безопасности. Вспомнить, как долго они стоят так в темной спальне, правда, так и не получается. Брок гладит его по затылку, перебирает его немного отросшие волосы кончиками пальцев. Возможно, это было такой же ложью, как и все остальное, но на протяжении прошедших лет Брок всегда говорит, что это довольно забавно — как Баки отращивает длину к зиме и как отстригает ее по весне. Ему ведь нравилось это, да? Ему ведь нравится сам Баки? Спрашивать уже не у кого, потому что веры никому нет. Но не вспоминать все равно не получается — теплые, неспешные поглаживания, новый поцелуй в висок, а ещё звонок Таузигу. Последнее оказывается почти бессмысленным, потому что Брок изначально прав. Семьдесят минут на дорогу туда-назад и это максимум. Скорее всего, у Стива разрядился телефон. Скорее всего, Стив жив, в полном порядке и… Баки даже не помнит, задаёт ли Брок какой-то вопрос. Но точно помнит, как Таузиг отвечает:       — Гнал как черт, что сюда, что на выезде. Уехал минуты три назад.       И дышать, наконец, становится легче. Эта правда не спасает ни от вины, ни от невозможности смотреть Броку в глаза, но Стив жив и уже едет домой, а значит… Они и правда спускаются в кухню. Брок ставит чайник, пока Баки зачем-то пытается приготовить себе поесть. Ему просто нужно чем-то занять руки, глаза и голову. Ему просто нужно притвориться, будто ничего не было… Верно? Оно ведь так и работает? Ему не хватает сил извиниться ни в слух, ни мысленно. Хочется просто спрятаться, уйти, скрыться и, может быть, даже сдохнуть — у Брока на животе и правда наливается синяк. На уровне печени. Но, к счастью, с другой стороны.       Слишком поздний ужин или же слишком ранний завтрак он себе так и не делает. Попытка нарезать зелень могла бы стоить ему двух пальцев, но те оказываются металлическими. У Баки трясутся руки. После того, как лезвие ножа звенит о сталь в четвертый раз, Брок осторожно забирает у него нож и молча отправляет за стол. Получается ли полуночный омлет вкусным, Баки так и не запоминает. Пока Брок курит, присев на подоконник, Баки ест его бездумно, почти механически.       Первым, что Стив говорит, когда возвращается, становится банальное:       — Что-то случилось? Бакс?       С Брока он даже не спрашивает. Оглядывает их, замерев на пороге кухниФ, после смотрит на Баки и выражение его лица меняется само по себе. Так уж сложно догадаться, а? Что-то оказывается сломано. ГИДРА его отлично натаскивает, так хорошо, что теперь он ровня самому Капитану Америка, но ценник оказывается слишком высоким. Баки по крайней мере успевает доесть омлет до того, как Стив приходит — тот не становится ему колом посреди горла. А крыть ведь совсем нечем… Нет-нет, у него нет оправдания, у него нет надежды и для него нет никакого будущего. Его психотерапевтка говорит, что его вины нет. Баки даже спрашивает у нее однажды, к чему тогда это страдание, все эти страдания, если он ни в чем не виноват — после этого вопроса он пропускает две новые сессии. Его психотерапевтка тогда отвечает, что это страдание жертвы, а не виновника.       Оно незаслуженно.       Но от него уже никуда не деться.       Почему Брок не смеётся, когда Баки говорит про кошмарный сон? Почему Брок, успевший заработать себе красочный, болезненный синяк, не зачитывает ему высокомерную, обвинительную речь? Это на самом деле очень легкая задачка. Ее решение ничуть не сложнее — Брок просто не долбоеб. И Баки нравится ему. И он соглашается на Баки дневного так же, как соглашается на Баки полуночного и не всегда здравомыслящего.       Когда Стив возвращается той ночью, находит их, бодрствующих, в кухне и спрашивает, что случилось, Брок просто пожимает плечами. Он говорит:       — Я встал поссать и случайно Джеймса разбудил. А теперь мне не спится.       Потому что у него возраст — и это ложь. Потому что по ночам он временами ходит в туалет — и это ложь. Потому что у него была долгая жизнь, ему уже больше сорока и с его послужным так долго очень редко кто живет — и это тоже ложь. На самом деле он волк. Он врет, он прикрывает Баки так, будто Стив ни о чем не догадывается в тот же миг, как оказывается на пороге кухни, но все же… Он прикрывает Баки. Когда Стив спрашивает его про синяк, Брок говорит, что в темноте не рассчитал расстояния и случайно вписался в угол перил лестницы.       И на этих словах его сердце — не дрожит.       Стив верит ему? Стив знает, что он врет? Наблюдая за всем происходящим диалогом со стороны, Баки смотрит в полную кружку горячего чая, стоящую перед ним, и просто пытается не заскулить. Его психотерапевтка говорит, что он не виноват в том, что ему снятся кошмары и что его здравомыслие временами берет отпуск на одну ночь или несколько часов. Его психотерапевтка говорит, что он нормален и с ним все в порядке. За все прошедшие пять лет Баки так и не рассказывает ей о том, что просто не понимает… Стив и правда любит его настолько сильно, чтобы терпеть эти ночные приступы? Он нравится Броку и правда настолько сильно, чтобы соглашаться на эти сцены, драки или побои?       Баки так и не задаёт ей этот вопрос. Не задаёт его Стиву, не спрашивает у Брока и просто несет его в себе, будто бомбу замедленного действия — она так и не взрывается. Постепенно его сны становятся менее жуткими. Он реже просыпается от кошмаров. Перестает буянить в бреду ужаса. А ещё завещает себя всего рукам Стива так же, как Стив завещает ему собственную жизнь… Все налаживается. Необходимость получить ответ теряется в каком-то прошлом, потому что, да, Стив и правда любит его, да, Броку он и правда нравится. Они заботятся о нем. Они очень-очень его берегут.       Согласиться умереть в волчьей пасти или же выбрать, выбрать, выбрать — жизнь? Его взгляд утыкается в единую точку пространства на поверхности скулы Стива. Самый ближний фонарь, находящийся не так уж близко, дает достаточно света, чтобы увидеть… Нет, отнюдь нет. У Стива не стиснуты зубы. В его челюсти нет напряжения. Да и весь он, каменный и все же спокойный — на него страшно смотреть. Он страшен тем, что водится в его голове сейчас.       Баки смотрит все равно. На этом перекрестке посреди ночи их могут сбить по щелчку пальцев. Никто не соблюдает скоростные нормы, когда пустеют улицы. Да-да, конечно, Баки услышит, да-да, конечно, он среагирует до того, как произойдет столкновение, но мыслит все равно — вот она, его жизнь или даже их со Стивом жизнь. Перекресток четырех дорог. Во все стороны пустота. И спасибо, что она хотя бы не покрыта туманной дымкой? Не за что тут благодарить. От того, что путь просматривается вдаль во все стороны, легче не становится.       Перекресток четырех дорог — они приезжают ниоткуда и уедут в никуда. Их, вообще-то, не должно было здесь быть. Но они здесь…       Зачем?       Стив говорит:       — Нам некуда бежать.       Вот о чем он думает. Но так и не произносит — он больше не способен. Его сознание износилось, каким бы сильным ни было тело. Его сердце кровоточит без остановки. Бежать значит растерять по пути собственный дух окончательно. Остаться значит позволить, позволить, позволить… Кто он такой, а? Этот Брок Рамлоу. Этот человек. Этот волк. Баки не знает — его. У него есть какие-то воспоминания, в которые хочется вернуться так неистово, будто это возможно или будто это спасет от отчаяния. У него есть какие-то чувства… Алый глаз, трехцветный мех и широко раскрытая волчья пасть — вот каким будет конец, потому что Стив уже все решил. В его решении нет принуждения. Если Баки пожелает уйти, Стив отпустит его. Но Баки не пожелает уйти никогда — и Стив знает это.       Вместе на север. Вместе на юг, на восток или на запад. Но все-таки — вместе. Бежать прочь или же умирать? Стив уже все решил, и суть его решения порождена износившимся сознанием. Баки в этом, в этой износостойкости, вряд ли будет сильнее его, и все же Баки пытается лгать себе, что принимает решение тоже… Этот выбор непосилен. Брок не даст им жизни, нет-нет, зовут его так, зовут его иначе, этот волк не даст им жизни, потому что они уже знают — что он волк. Он будет лгать, будто лис, он будет петлять сквозь литья травы, будто змей, и по итогу все равно загонит их, будто мудрый, все спланировавший филин.       Его интерес есть жизнь.       И он знает, что они со Стивом могут принести ему лишь смерть. Пытки, опыты, эксперименты и после — смерть.       Конечно же, сделка является уловкой. Все письмо — соткано из ловкой, замысловатой лжи. Какие-то места, какие-то факты, какая-то — скорбная повесть. Так, кажется, было у Бронте, да? Баки не верит ей, Баки не верит тому, кто называет себя Броком и, конечно, все понимает. Если один хочет жить, кто-то другой должен умереть, вот как это работает. А Стив говорит, говорит, говорит… Он поворачивает голову медленно. Это движение походит на движения шарнирной куклы — ни вверх, ни вниз не посмотреть, только и остается, что по сторонам головой крутить.       А, впрочем, стоит ли обвинять? Где оно, это прославленное величие Капитана Америка? Где она, эта жестокость, эта непримиримость и тот самый бой, который будет воздан всем паршивцам? Стив успевает спросить об этом ещё несколько дней назад, и Баки тогда отвечает так же, как ответил бы и сейчас: нет, он не винит его.       Все, что они делают, так это просто пытаются удержать на плаву ту же лодку, которую раскачивают. Иначе не получается. Они износились. Их не должно было быть здесь, но никто не стал спрашивать.       А Стив уже все решил… Медленно, глубоко вдохнув, Баки говорит:       — Хорошо… — им некуда бежать. Жива ли ГИДРА или прячется под иным названием, кто-то спускает на них волков по утру, прямо посреди севера Миннесоты. Брок и правда спасает их? Вероятно, его зовут по-другому. Вероятно, ему сейчас очень весело. Может быть, он даже считает, что оказывает им большую услугу, да-да, он собирается отнестись к ним с милосердием и убить до того как… Стив говорит — что им некуда бежать. Баки прикрывает глаза, чувствуя, как сам Дьявол протягивает ему ладонь и кровожадно скалится. Сделка с ним провальна и жестока. Да и существует он вряд ли, но Стив уже все решил, Стив принял именно такое решение, потому что никакого другого не видит — Баки понимает. Среди кошмарных ночей, полнящихся бредом, его поле зрение частенько сужается до размеров четвертака. Однако, ровно так, как иные варианты пропадают из зрительного пространства Стива, пропадает и фундаментальная истина — если он не сможет идти, Баки понесет его на себе. Так долго, как понадобится. Так долго, как будет жив сам. Согласиться с непосильным выбором или позволить Стиву умереть? Открыв глаза вновь, Баки говорит лишь самую малость торопливо: — Черт… Хорошо, хорошо, хорошо, но если я скажу, что я знаю место, куда мы могли бы уйти?       Его сердце пытается допрыгнуть до глотки. Если это сделка с Дьяволом, разве же он не посмеет его обмануть? Разве же не попытается? Баки сам по себе тоже — тот еще хитрый чёрт. Сквозь сумрак автомобильного салона Стив смотрит ему прямо в глаза, но не приходит в движение. Его сердце остается спокойным. Он страшен, потому то он уже покойник. И все-таки он произносит:       — У тебя есть место?       Баки чувствует, как внутренности связываются в корабельные узлы. Огромные, тугие и болезненно крепкие, они точно рвутся и на волю вырывается вся кровь, что ему так сильно нужна. Он ведь ещё собирается жить да жить, а? Это внутреннее кровотечение, невидимое и эфемерное, ощущается слишком уместным.       Пока он думает о том, какое зло Брок принес Стиву, в большей степени, чем думает о себе, принять решение будет проще. Сделать движение будет проще. Кинуться, напасть, выпотрошить, а после… Алый глаз потухнет. Трехцветный мех — обагрится. Ведь, если кто-то хочет жить, кто-то другой должен умереть, а?! Брок знает эту истину. И лишь он будет виноват в собственной смерти.       Вот что Баки скажет ему, когда волчье сердце остановится. Даже если зарыдает, не станет скулить. А сейчас говорит:       — Да, — и помедлив, добавляет четче и громче: — Да, у меня есть место.       Стив не двигается. Он выглядит так, будто и не дышит вовсе, но Баки слышит, как еле-еле бьется его сердце. Он ведь уже принял решение? Они — вместе. Им сейчас на север. Им сейчас на юг, на восток или на запад. Но где бы ни пролегал их путь, они пойдут по нему вместе, и потому Баки — принимает решение тоже. Ладно-ладно, он примет его. Минут через десять. Или через пятнадцать. Он, вообще-то, волчий охотник, и разве же не ему место там, где течет волчья кровь и разделываются волчьи трупы?       Именно так. Только и там ему места нет. Но спорить об этом давно уже не с кем.       Стив говорит:       — Хорошо. Пусть будет так, — и от его согласия корабельные канаты внутренностей развязываются сами собой. Кровотечение затягивается. Все хорошо, хорошо, хорошо — когда Брок кинется на перерез или на убой, Баки будет думать о том, какое великое зло он принёс Стиву. Это поможет злиться и не рыдать. Это может ему сделать то, что должно быть сделано. В кармане кожаной куртки Стива негромко вибрирует телефон. Он не реагирует сразу, вероятно, думая о том же, о чем думает и Баки — сообщение от Тони. Дроны уже долетели? Дроны нашли волчьи войска на границе волчьего леса или же лишь одного волка? Стив не тянется к карману. Все так и продолжая смотреть Баки в глаза, он добавляет: — Но если я скажу тебе не делать этого, ты не сделаешь ничего.       Он имеет в виду — что Баки подчинится. Он имеет в виду — что Баки может уйти; но он же знает, что Баки никуда не уйдет. Оставь одного волка в живых и овцам покоя не видать, а? Веры в то, что Брок будет следовать по стопам сделки, не существует, но так или иначе — они все еще в строю. Да-да, на Стива страшно смотреть. Да-да, Баки с большой радостью прямо сейчас уснул бы где-нибудь или просто убился бы.       Но они все еще в строю. Если будет хоть мельчайший намек на согласие ублюдка следовать сделке, его смерть будет отсрочена до момента, пока намек не испарится, развеявшись сигаретным смогом по ветру.       Баки говорит:       — Хорошо.       Он не лжет. Но, впрочем, до конца и не соглашается. Ему на роду написано — Стива любить, и беречь, и защищать. Что может быть важнее этого? Стив отворачивается только после того, как он соглашается. Тянется во внутренний карман куртки, достает телефон. Баки только сейчас замечает, что его плечи и руки, наконец, перестали мелко подрагивать от холода. Он приоткрывает окно, выключает обогрев салона, оставляя включенным тепло в сиденьях. Лежащие на руле руки почти успевают прийти в движение, как неожиданно Стив опускает ладонь на его предплечье.       Он протягивает Баки свой телефон.       Такая уж невидаль? Этот век — не для них. Быть их здесь — не должно было. Но Тони справляется со своей задачей почти до паршивого идеально. Фотография за фотографией, фотография за фотографией… На границе волчьего леса, что находится на севере Вашингтона, стоит небольшой двухэтажный дом. Белого заборчика вокруг нет. На газоне перед крыльцом припаркован мотоцикл Брока. И в окнах первого этажа горит свет.       Там, на диване в гостиной, дремлет волк. Он укрыт пледом. И рядом с ним нет никого, кроме мелкой статуэтки ворона из папье-маше, что сидит на низком столике.       Стив так ничего и не говорит. Медленно пролистывает все фотографии, дожидается, пока Баки кивнет, а после отстраняется и садится ровно. Заблокировав телефон, он прячет его назад в нагрудный карман. Теперь они знают, где Брок живет, и ведь это — именно то, что было им нужно! Так ведь? Да.? Никто не знает, как давно на северном пустыре стоит этот дом. Никто не знает, чьими руками он построен. Там просто живет волк и… Они могли бы настигнуть его с эффектом неожиданности прямо сейчас, но Баки так и не сменяет маршрут. Автомобиль приходит в движение по направлению к их со Стивом квартире до того даже, как Баки понимает — бессмыслица.       Даже среди дремы, Брок, скорее всего, услышал бы их ещё на подъезде.       А все же — как много он слышал и чувствовал в их запахах за прошедшие пять лет? Баки и хочется, наконец, начать задавать вопросы о том самом письме, веры которому нет и которое уже сожжено, но до конца пути он просто отмалчивается. Ему помнится, помнится, помнится… Это ведь было года четыре назад, так? Остальная ночь прошла мирно. Стив вернулся. Баки молча выпил свой чай, не желая смотреть в глаза кому-либо. А после они пошли спать. Новым утром ничего не случилось. Его пробуждение встретила пустая постель, потому что Стив уже ушел на пробежку, а Брок — просто не захотел оставаться вместе с Баки.       Конечно, он не сказал этого вслух. Возможно, Баки это даже выдумал. Но ощущалось все происходящее почему-то именно так… Брок был зол на него? Брок был ранен им? Быть может, и нет, но второй — уж точно да. Спускаться на первый этаж, в кухню, было почему-то необычайно страшно. Баки заставил себя вылезти из постели, Баки дотащил себя до душа и ещё минут пять стоял перед зеркалом, уперевшись ладонями в раковину. У него не нашлось слов для себя. Ни тех, что могли бы поддержать. Ни тех, что могли бы утешить.       Он ведь был нормален, а?! Броку не нужны были эти оправдания. Ему, вероятно, и извинения были не нужны, ведь он не просил их в ночи, но — спустившись на первый этаж, Баки все равно замер на пороге кухни и произнёс:       — Прости меня за то, что было ночью…       Он не хотел нести это зло. Он не хотел, не хотел, не хотел выбирать или давать Броку понять, что он мог бы выбрать. Между Стивом и чем? Между Стивом — и чем бы то ни было. Брок тогда замер прям там, где стоял. Положил сковороду назад в раковину. Методично и спокойно смыл с рук мыльную пену. А после выключил воду. Он сказал, уже оборачиваясь к Баки лицом       — Тебе не за что извиняться. Я знаю, что никогда не смогу занять его место. И я не претендую.       Баки не хотел смотреть ему в глаза. Но он ведь должен был, верно? У Брока был спокойный, привычный взгляд. И в этом взгляде еле слышно свою песнь пел тот ветер, что знает правду — он здесь не навсегда. Однажды он уйдет. И не будет в мирах ничего, что помогло бы ему задержаться… Это не было правдой, ясно?! Его уродский, глупый взгляд, его уродское, глупое сердце и весь он — Баки не собирался его обижать и вредить ему не хотел! Но сказать что-либо ещё так и не получилось. Преодолев расстояние между ними в несколько резких шагов, Баки просто обнял его тогда. И Брок обнял его в ответ.       Все ведь было в порядке, верно? Это было года четыре назад. Баки подумал тогда, тем утром, что хотел бы однажды почувствовать, как Брок в его сердце занимает место, равное месту Стива. Да-да, Баки подумал тогда, что это — именно то, как он хочет жить и как хочет себя чувствовать.       Что ж. Четыре года прошли. Быть может, немногим меньше. Быть может — чуть больше.       Теперь — это было его реальностью. Ни единожды за прошедшие годы ему так и не пришлось вновь выбирать между ними, но именно теперь, когда он точно знал, что любит Брока, он должен был выбрать. Вероятно, если бы Брок услышал об этом, он бы расхохотался. Он вообще был знатным весельчаком…       Наверное. Баки не знал, кто он такой. Баки не знал о нем ничего. Кроме того, что и правда полюбил — всю ту ложь, которую Брок протянул ему своими теплыми, ласковыми руками.