До Луны и до Солнца

~~~       В квартире оказывается темно и тихо. Если не включать свет, то может даже показаться, будто здесь никто уже не живет или же никогда не жил. Они поднимаются по лестнице на свой этаж стройным, двоящимся на слуху топотом тяжелых сапог. Из дверей чужих квартир не показывается ни одна голова — все давно спят.       Никто, никто, никто не знает, что будет дальше.       Там ведь и правда стоит дом, да? На краю волчьего леса… Баки спрашивает про письмо. Вероятно, он хотел перечитать его, но Стив всё сжёг. Говоря откровенно, мысль об этом даже не пришла ему в голову. Ну, о том, что Баки захочет перечитать… Извиняться, правда, было бессмысленно. Он сжёг бы это письмо и так. Было ли что-нибудь успокаивающее в том, как тлело пламя, обжирая бумажные края? Стив бы хотел видеть, как мир горит, но он был слишком уставшим для того, чтобы это желание ощущалось разряженным и настойчивым.       Здесь и сейчас ему просто хотелось… Чего-то определенного? Чего именно? Если бы он произнёс хоть единое слово, если бы высказал хотя бы одно желание, Баки точно исполнил бы его в миг, но правда была в том, что никаких желаний уже не было. Все — рассыпалось.       А на краю волчьего леса стоял дом.       Двухэтажный. С небольшим гаражом на одну машину. И светлыми окнами первого этажа. Именно там, за чистыми стеклами этих окон, на диване молчаливо спал Брок. Возможно, ему хватило мозгов отравиться чем-нибудь, чтобы Стиву не пришлось с ним разбираться, но у этой мысли было два конца — скоропостижная смерть Брока испортила бы все еще больше, чем он успел испортить уже.       В то время как долгая, долгая, долгая жизнь Брока стояла Стиву поперек горла и злобой, и разочарованной усталостью.       В квартире оказывается темно и тихо. Баки заходит первым, потому что в этом весь смыл его характера, а ещё включает свет. Прихожая загорается ярким, слепящим пламенем электрических потолочных ламп. Стив смотрит Баки в спину и думает, думает, думает… О чем-то определенном? О чем именно? Все — рассыпается. Мысли оседают на дно сознания пеплом. Пока сам он даже не чувствует, как тонет, и тонет, и тонет — в какое-то определенное место? Куда именно?!       Баки собирается убить Брока. Прелестно. Просто замечательно. Это ведь лучшая концовка для подобной истории, что тянется уже больше века? Злодей мертв, герои сбегают прочь по следам чего-то, что можно выдать за счастье, только очень сильно потужившись. Но, впрочем — присудить Броку злодейство не получается. Он является обидчиком. Он является виновником процентов на семьдесят. Он же является… Как славно и просто все, однако, складывается — стоит Тони прислать фотографии с дрона, и тут же начинается оправдательный процесс. Удивительный склад человеческого разума таков.       Или же Стив все же не хочет умирать?       От того, что у Брока есть дом на краю волчьего леса, ничего не меняется. Он притворяется спящим, потому что уже мертв от яда, или же он решил вздремнуть в ожидании их приезда — это просто субъективщина. Здесь нет ни одного факта, который мог бы обелить его имя хотя бы процентов на пять, не говоря уже о том, каким важным является простой вопрос — какое у него имя? Кто он вообще такой, а?       Он есть волк. Он есть хищник, чистильщик леса, животный санитар и выживака. Он — очень любит жизнь. Ещё у него глаза цвета охры и трехцветный мех в волчьей форме.       Ничего больше Стив о нем не знает.       Ох, нет. Точно ведь. Он — не убивал волков в патрулях под полной луной. Делает ли это его меньшим злодеем? Снимает ли это с него любые обвинения? Стив просто устал. Поэтому мыслит так, поэтому же вряд ли мыслит хоть о чем-то. Баки включает в прихожей свет, потому что заходит в квартиру первым, и Стив тут же жмурится на пару мгновений — свет жизни слепит, слепит, слепит мертвеца.       Но тишина убаюкивает. Гробовая и посмертная тишина той квартиры, в которую никто никогда уже не вернется.       Стиву почему-то кажется, что они с Баки разойдутся сразу же, да-да, Баки отправится на второй этаж, потому что он умеет распределять приоритеты, потому что ГИДРА — да простят Стива все мертвые боги, — отлично натаскала его на войну, а ещё потому что жизнь важнее, чем все те мелочи, которые обретаются в процессе нее. Модельки автомобилей? Книги? Редкие общие фотографии, лежащие в небольшом альбоме по соседству с гербарием? Стиву почему-то кажется, что они разойдутся — пока он тонет то ли в посмертии духа, то ли в сантиментах, Баки остается до жуткого живым.       И все же именно Баки говорит:       — Значит Майку не три…       Его голос звучит после того, как входная дверь закрывается на все четыре бесполезных замка. Они и раньше были так себе защитой, сейчас же становятся и вовсе шуткой. Стив не смотрит на них, закрывает не глядя, потому что не желает видеть, как их замочные рты щерятся злобными улыбками. А Баки просто говорит, говорит, говорит… И зачем-то разувается. Они ведь уже не вернутся сюда?       Они умрут ещё до рассвета. Но Стив смиренно разувается следом, ставит ботинки ровно у стены и отвечает:       — Нет. Семь с половиной.       Впрочем, идея о том, чтобы разуться, не так уж плоха. Им нужно будет переодеться в гражданское перед выездом. Стив сменит костюм бессмертного Капитана на утепленные спортивки и любимую толстовку. Потому что умирать во всем любимом как будто не так тоскливо, верно? Куртку он не снимает. Это все может подождать и выждать. С этим можно повременить. Качнув головой в нужде размять шею, Баки произносит:       — А мы начали около пяти лет назад, так?       И Стив откликается:       — Ага.       Какая же простая формула, вы только гляньте! Майку семь с половиной. Ровно. Или примерно. А Брок оказывается был верен?! Враки. Бездарная ложь. Очень пагубная для морали шутка. Оглядевшись по сторонам все с той же потерянностью, Стив понимает ровно то, что уже известно — весь этот дом с собой забрать не получится. На ту ли сторону или в обещанные Баки бега… Стены останутся здесь. Пустые для выживания вещи останутся здесь. Все его книги, все любимые им мелочи, все фотографии и стикеры с рецептами Брока, так и висящие на дверце холодильника — останутся здесь.       Думает ли Баки об этом же? Он уходит вперед тем шагом, что пророчит ему краткий, уверенный путь, но пророчество оказывается такой же ложью, как и Брок Рамлоу. Как его зовут на самом деле? Кто он такой? Баки останавливается весь, только заступив на первую ступень. Он замирает. Он произносит, не оборачиваясь:       — И это не имеет никакого значения.       Да-да, то, что Майку не три года. Да-да, то, что Майк — взрослее их с Броком отношений. Он ведь волчий ребенок, верно? Почему-то лишь сейчас… Почему, почему, почему?! Все — рассыпается. Стив больше не дееспособен, Стив устал, Стив мертв, Стив уже разлагается духом, сознанием, внутренностями. Полости его тела заполняются смрадом разложения. Но все же почему-то лишь сейчас — он думает о том, что у них даже нет подтверждения тому, что Майк является волчонком.       Хотя… Джо ведь говорит, что он сын Брока? Да-да, она говорит, что привела сына Брока Рамлоу. И это может значить что, блять, угодно, начиная от правды и заканчивая любой юркой ложью.       Но Стив все равно подтверждает:       — Никакого.       Значения. Или смысла. Никакой сути и никакого толка. Баки кивает и просто уходит на второй этаж. Стив остается стоять посреди прихожей до момента, пока не слышит, как открываются дверцы шкафа в спальне. У них нет правды. Они не получат ее, даже если продадут все, что имеют, за бесценок, а после сверху докинут две жизни. Для веса товара или же для объема? Качнув головой, Стив делает первый шаг вперед с такой аккуратностью, будто пола не существует. У Баки перед глазами ему еще удается держаться, но вне тех глаз, пристальных, таких внимательных и любящих… Все — рассыпается.       А Брок спит. У него на окраине волчьего леса — есть дом. Является ли этот дом принадлежащим ему? Чей он по документам? Чьи руки строят его стены? На первом осторожном шаге ничего не заканчивается. В прихожей всё ещё есть пол. Стив же идет, идет, идет — ему нужна гостиная. Он не сможет ничего из нее забрать, но она нужна ему хотя бы для того, чтобы попрощаться.       Пять лет его жизни, что были лучше любых других… Его Баки. Его дом. Его семья. И? Брока причислять ко всему этому уже совершенно не хочется, но по его вине все начинает разваливаться, по его злодейству все начинает рассыпаться.       В гостиной — оказывается темно и тихо.       Стив включает свет. Здесь все по-старому. Да-да, он уезжал отсюда вчера утром и с того момента ничего не изменилось. Удобный, мягкий диван. Телевизор с подключенной к нему приставкой. Баки ведь не успел пройти до конца пару игр, да? Он вряд ли вспомнит об этом. Он — умеет расставлять приоритеты. А за спиной у дивана в книжном стеллаже расставлены книги. Какие-то многотомники, какие-то сборники с фэнтези, исторические, книги по экономике и политике, детские книжки со сказками… Рядом с окном, вечно закрытым жалюзи, стоит ещё один стеллаж. Вряд ли такое позволено многодетным родителям, но Стив до себя не докапывается — этот стеллаж он любит больше, чем первый. Рядом с ним, в углу гостиной, стоит его удобное кресло и светильник на высокой, изогнутой ножке. На прошлое или позапрошлое Рождество Баки сделал ему картонный костюм в виде маленького слона. С длинной ножкой-хоботом. И жутко смешной рожицей.       Стив провел под светом его лампы пять лет. Стив провел пять лет в этом кресле, в этой гостиной, в этом доме и… Вместе с Броком? Вместе — с Баки и лживым куском дерьма.       На подлокотнике дивана так и лежит кем-то не убранный плед. На самом краю, с другой стороны, сложенное стопкой постельное белье. С момента, как Брок съезжает, ни сам Стив, ни Баки не садятся на диван ни единожды. Теперь он будто бы проклят, но, говоря откровенно, он ничем это проклятье не заслужил. Ну, диван. Безмолвно потоптавшись на пороге, Стив переступает его, медленно, глубоко вдыхает и направляется к тому из двух стеллажей, который любит больше.       Родителям такое, кажется, не позволено, но Стив не родитель — он сын страны, которая повергла мир в агонию ярко-пылающего костра.       Сгорающие молодые ветки бесшумно стенают о помощи, которую никогда, никогда, никогда не увидят. Крепкие, долговечные бревна стойко сносят урон, но заливаются беспомощными, смоляными слезами. Весь пепел — развеивается по ветру.       Будто их никогда и не было.       Зачем-то обернувшись себе за плечо, Стив уже хочет присесть на корточки подле стеллажа, но замирает. Ему поперек горла становится тот разговор, который уже начался. Где-то наверху, на втором этаже, копошится Баки, собирая свои вещи, но скорее собирая оружие. Он, этот чудный, прекрасный Баки, очень хорошо умеет распределять приоритеты.       Стив просто пытается не умирать у него на глазах так явно. И все равно произносит:       — Семь с половиной, да… У него было множество командировок в последние пять лет.       Слова вырываются сами. Будто одичавшие, жаждущие свободы звери, они выбивают ему зубы, прорывают плоть щек и превращают его рот в кровавое месиво, выгрызая себе эту волю ценой всего. Стив будто бы слышит, как влажным шлепком его оторванный язык падает на пол, но много четче на слуху ощущается резко возникающая тишина. Второй этаж погружается в нее полностью. Нечто, похожее на взрывную волну от ядерной боеголовки, накрывает его, оставляя на стене спальни лишь темный отпечаток образа Баки… Хорошо бы, будь оно так, верно? Но так — не получится.       Пусть будет, как есть. Ладно. Хорошо. А все-таки эти чертовы, проклятые командировки… На мгновение Стиву даже становится жаль, что из-за них было не так уж много ссор. Одна разве что. Или три? Смысл был в том, что они с Баки скучали по нему в те редкие выходные, которые выпадали им то ли наградой неизвестно за что, то ли в качестве возможности на передышку. Но Брок говорил: это работа, это важно, это приказ, он ничего, ничего, ничего — не может поделать.       Ему нужно ехать.       Стиву с Баки нужно просто смириться.       С тем, что он — последняя, проклятая паскуда из всех, каких только можно было бы разыскать в этом мире, а?! По лестнице Баки спускается отнюдь не так бесшумно, как до этого поднимался на второй этаж. Медленным топотом шагов он преодолевает ступень за ступенью, оказывается в прихожей, а после идет в гостиную. На звук или на запах? Конечно, на звук. Баки же не паршивый, шерстяной ублюдок.       — Это не предполагает, что у него есть щенки моложе Майка.       Его голос появляется со спины, но остается недвижим. Стиву требуется чуть больше времени, чем обычно, чтобы просто обернуться, чтобы не посмотреть, но показаться Баки на глаза. Как он выглядит? Хорошо ли он притворяется? Как долго ещё притворяться сможет, а, впрочем — ни этот вопрос, ни два других не имеют значения. Скрестив руки на груди, Баки откидывается плечом на дверной косяк и смотрит ему прямо глаза взглядом величайшего знания.       Он видит Стива насквозь. И он не бежит прочь, и он продолжает мыслить, решать, действовать, и он же всё ещё отлично распределяет приоритеты… Если бы Стив мог, он бы часы напролет рассказывал ему о любви, но прямо сейчас ничто, кроме унижения и разочарования, не ощущается. Его любовь к Баки выглядит такой же обыденной истиной, как элипсовидность земного шара — Стив знает, что так есть.       И дорога под его ногами все равно остается издевательски ровной.       Он говорит:       — И это так же не предполагает, что у него нет щенков моложе Майка.       Вот так, глядя Баки прямо в глаза, должно бы быть легче, но Госпожа Легкость явно запаздывает. А может она и вовсе забыла, что должна явиться… На это собрание? На это сборище тех, за кого уже все выбрали? На этот последний круг не почета, но унижения? Куда бы она ни должна была прийти, она так и не приходит. Баки поджимает губы серьезно, почти сурово. В том, что у них есть возможность делить происходящее надвое, все равно есть определённое благо. Но существует оно лишь до тех пор пока не придется выбирать — кто умрет первым?       Стив не желает, не желает, не желает видеть смерть Баки вновь, но мысленно все равно выбирает ещё полдня назад, ещё пять часов назад, ещё семь минут назад: пусть лучше первым умрет Баки. Чтобы ему не пришлось умирать со смертью Стива, отпечатавшейся ярким изображением на внутренних стенках черепа. Получится ведь что-то, вроде камеры-обскура, так?       Мелкий проем, через который льется алый свет крови.       И все белые стенки черепа покрываются, покрываются, покрываются им — навсегда.       Баки отвечает:       — Однако, ты не видел их, я не видел их.       Это называется танцем. Они вальсируют, сменяя роли ведущего и ведомого. Они играют в горячую картошку, перекидывая из рук в руки зерно здравомыслия. Они вышагивают по тонкой нити каната, подхватывая друг друга на новом шаге. Кто упадет не так уж важно, потому что важнее — кто разобьется первым? Держаться так долго, как только получится. И после умереть. Вот и всё, вот и всё, вот и всё.       Сейчас Баки забирает здравомыслие себе. И до этого, посреди перекрестка четырех дорог, делает то же самое. Стив хочет рассказать ему о любви на паре-тройке тех языков, которые знает через задницу, но любовь не ощущается. Лишь разочарование, и оно накрывает собственной дланью его интонацию, когда он произносит:       — Ага.       Отвернуться бы, но на это не хватает то ли силы, то ли слабости. Если, если, если — они не видели всех щенков Брока. Тогда, тогда, тогда — они не могут судить. А все равно ведь так хочется ухватиться хоть за что-нибудь, так хочется уцепиться, так хочется не тонуть… В действительности? Стив есть сын своей страны, но много больше он есть пасынок Смерти. Она, его грозная, беспринципная мачеха, покинула его однажды, и теперь он бередит асфальтные тропы своими следами, петляя меж стен каменных джунглей в попытках ее найти. Баки крадет его карты. Баки сжигает их, меняет земные полюса, ломая честность его компасов об колено, а еще лжет о том, за какой звездой стоит следовать.       Баки заставляет его и поклясться, и завещать — свою жизнь.       За него держаться получается через раз, и это правда, да простят Стива все мертвые боги, это гребанная правда, потому что они оба уже не живые, они лишь полупереваренный фарш реальности, они есть высыпавшиеся на мерзлую траву, дымящиеся теплом потроха, они лишь мелочовка, случайно просыпающаяся из чужого кармана на ходу… Что можно купить за один цент? Столько же, сколько получится выторговать и за два — ничего. В этом нет ничего постыдного. Они, вообще-то, очень круто справляются! И у Баки тоже получается держаться за него через раз…       Из года в год, из года в год, из года в год Брок выглядит таким устойчивым, что глядя на него хочется взвыть — то ли от зависти, то ли в мольбе никогда их не бросать.       А Баки все продолжает:       — Они как кот Шредингера, ты знаешь… — простого согласия ему не хватает. Да уж. Хотя, если быть откровенным, согласие свое Стив отдает так, на отъебись. Малых, крошечных щенков много больше, и Брок лжец, и Майк отнюдь не самый молодой, и — верить больше не во что. Без веры утонуть так просто, что стоило бы смеяться и хохотать. Стив молчит. Баки смотрит прямо на него, в то время как его голос обретает большую твердость. Ещё немного и слова будут звучать, будто приказы. На этот случай ведь тоже есть какая-то методичка, верно? Ха-ха. Хорошая шутка. Не смешная, но хорошая. Стив молчит. Видит, как в чужих плеч появляется большее напряжение. Видит, как металлическая ладонь Баки сжимается в кулак. И слышит, как широкой рекой, полной мертвой воды, растекается его речь: — Стив. Ты мне в сороковых всю голову промыл тем, чтобы не додумывать за врага. И я согласился с тобой тогда, — ждать долго и правда не приходится. У Баки меняется и голос, и взгляд. Ему никогда не хватит простого согласия, будь то сказано честно или на отъебись, потому что он хочет видеть, как Стив любит жизнь. Пока Стив так и продолжает брести, и петлять, и стремиться на встречу — его мачеха-Смерть ждёт его уже почти шесть лет. Но Баки говорит: — И поэтому ты согласишься со мной сейчас. Так?       Ладно. Хорошо. Пусть будет, как будет. Или же пусть будет — как есть. Майк самый младший щенок и Брок им не изменял? У этих фактов может быть лишь косвенная связь. Для подтверждения реальной, прямой связи требуется что-то большее, чем детектор лжи и даже сыворотка правды. Второй у них, конечно, нет, они же не в одном из этих дурных шпионских фильмов. У них, в общем-то, нет ничего.       Но Баки требует. И Стив отвечает:       — Да, Бакс. Совсем как кот Шредингера.       Он думает о том, чтобы улыбнуться, но решает не перебарщивать с притворством. Баки никогда не поверит ему, что все резко стало отлично. Сейчас — не поверит тем более. Стив просто не хочет, не хочет, не хочет усугублять. Поэтому так и не улыбается. Кивает разве что.       Постояв на месте ещё секунд десять, Баки оглядывает его, кивает тоже и уходит назад, на второй этаж.       Стив остается в гостиной. Смотрит ему вслед. Оборачивается назад к стеллажу. Что он хотел сделать? Вроде бы хотел попрощаться, но вспомнить оказывается неожиданно сложно. Его тело само тянет его вниз, усаживает на корточки, а после доводит его руку до нужного книжного корешка. Место на самой нижней полке этой книге определенно не подходит, но, как водится, если нужно что-то спрятать, то… Пять лет. Пиздец. Нет, серьезно, пять лет, пусть даже не полных, пусть даже незавершенных, но они все проходят — Брок знает о них настоящих столько, что в грудине должен бы остаться лишь страх. Да-да, он все еще вряд ли сможет поймать их сразу, если они побегут, да-да, он все еще может проиграть им в переговорах или драке, но все самое уязвимое, какие-то жалкие крохи живого и настоящего… Если бы Стив знал, как все обернется, он никогда бы не вверил в его паршивые руки это великое знание.       То письмо, которое Брок передает им через Джека, Стив сжигает, изымая у реальности любые доказательства, которые могут вызвать подозрение у нужных людей.       Броку не нужны ни письма, ни даже записи разговоров — ему хватит и собственных слов, чтобы закопать их с Баки живьем.       Не то чтобы это имеет вес сейчас. До того даже, как выясняется, какой паскудой Брок является, кто-то высылает на север Миннесоты волков. До того даже, как ситуация становится окончательно безвыходной, кто-то успевает все запланировать, кто-то успевает отдать приказ и… Что бы Брок ни решил рассказать тому же Фьюри сейчас, Стив уже не жилец. Но даже так в грудине все равно остается какое-то гадкое, паршивое чувство. Имя ему унижение. Имя ему разочарование.       Они с Баки отдали столь много — и все за бесценок.       Зачем он вообще приходит в гостиную? Ему нужно вещи собирать, ему нужно переодеться, ему бы в душ сходить, а ещё… У него в руках сам собой оказывается сборник народных сказок. Старые, англо-саксонские, но обложка новая. Да и издание достаточно свежее. По Вашингтону, конечно, пришлось знатно побегать, чтобы эту книгу разыскать. Беготня, естественно, ничего не дала. С месяц после начала поисков Стив случайно услышал, как Родригес обсуждает с Джеком какую-то доставку с сайта Amazon. Вообще-то, это было в его длиннющем списке тех вещей, с которыми ему стоило ознакомиться, чтобы быть в тренде или чтобы просто получше притворяться, будто этот век сидит на нем не хуже сшитого на заказ костюма-тройки. Не то чтобы кому-то нужны были эти оправдания, но — вообще-то…! Как же жалко это выглядит теперь, да помилуют его мертвые боги.       По итогу с Amazon ему помогает разобраться тот же Родригес. Книжка приезжает доставкой прямиком из Британии. Стив берет ее в руки лишь два раза — когда распечатывает посылку и когда ставит на полку уже собранного Баки стеллажа. В какой момент вкладывает внутрь ее фотографию? Это «Джек и бобовый стебель». Пятая по счету сказка. В той книге, которую она дарит ему ещё в прошлом веке, с мелкой, насмешливой улыбкой, на одной из первых страниц остается ее чернильная подпись и ровные буквы обещания — они справятся.       Что тогда, что сейчас Стив все еще не знает, какой во всем этом смысл. Пегги говорит ему, что он поймёт однажды, да-да, придет день и он все поймёт, но этот день то ли страдает деменцией, то ли не в ладах с календарями. Он так и не приходит. В новую книгу, которую Стив покупает уже в этом веке, он вкладывает новую же, распечатанную на цветном принтере фотографию.       Старая книга остается утеряна там, где он видит ее в последний раз. Старая фотография — та единственная, на которой Пегги улыбается так, как всегда улыбалась ему, — тоже.       Возможно, дело в новом веке. Да-да, если уж тонуть окончательно, так лучше обвинить во всем новый век, ведь в этом хотя бы будет какой-то смысл — здесь и сейчас с фотографии Пегги ему не улыбается. Она стоит ровно, с привычной, военной выправкой. Она смотрит прямо. Она молчит… Прежде чем вытащить фотографию меж страниц книги, Стив почему-то замирает. У него вздрагивает рука, в страдании хмурятся брови. Очень сильно хочется произнести прямо и вслух:       — Мы проиграли, — но Баки этого слышать не стоит. Стив ведь ещё жив, да? У него есть обязательства. У него есть важное, важное, важное дело, и оно заключается в том, чтобы беречь Баки — так долго, как только получится. Губы приходится и поджать, и стиснуть передними зубами, потому что слова рвутся сами, потому что рвутся мышечные волокна сердца, а ещё так сильно хочется просто сказать ей…       Проигрыш в войне это ничуть не страшно по сравнению с проигрышем в войне, которая никогда, никогда, никогда не закончится.       Она продолжается.       Война идет прямо сейчас.       Вопреки, или ради, или же просто потому что — они проиграли.       Будь он один в квартире сейчас, Пегги все равно бы ничего не ответила. Ее уже нет. Она умирает — будто в насмешку, — через три месяца после того, как Стив открывает глаза в этом веке. Всей его храбрости, всей его молодой бравады, которая всегда знатно ее веселила, хватает лишь на то, чтобы навестить ее в доме престарелых единожды.       Пегги не узнает его. Пегги не улыбается ему той самой улыбкой, его любимой улыбкой, ни единожды.       Будь она жива или же будь она в здравом разуме — что бы она сказала? Стив не знает. Всем, что у него остается, является этот сборник народных англо-саксонских сказок. И то, даже этот сборник не тот, который она ему дарила. Фотография другая… Медленно, тяжело выдохнув, он все-таки прикрывает глаза, опускает голову пониже. Стоит ли рассказать Баки о том, что на протяжении всех последних лет он верил в иной исход? Стоит ли рассказывать Баки, что он думал, что все еще может получиться? Надежда оказывается отстрелена со спины и в упор одновременно.       Брок есть волк.       И в рассветной дымке прошедшего утра на севере Миннесоты кто-то спускает на них волков.       Шаг вправо, шаг влево… Он так и не достает фотографию меж страниц. С шелестом закрывает книжку не глядя. А после прижимается к ней лбом. Книжка пахнет печатной краской и новым веком, в котором Пегги уже нет. Но Стив все еще помнит, как она улыбалась ему временами — с насмешливой симпатией, будто к дурному мальчишке с дурными, детскими идеалами.       Она предполагала, что столкновение с реальным миром будет разрушительно для него.       Она ошиблась.       Хорошо ведь даже вышло, что она не могла видеть его сейчас, верно? Не реальный мир, не бесконечная война, не угроза со стороны ГИДРы или ЩИТа, не попытки разобраться с сетью интернета, поп-культурой или сленгом, не унижение даже, нет-нет — его доламывает волчье отродье. Лживое. Бесчестное. Предавшее и, впрочем, предававшее на протяжении пяти лет… Зажмурившись до белых пятен перед глазами, Стив стискивает зубы и держит, держит, держит изо всех сил, но слова вырываются наружу, словно голодные, дикие псы. Звучит его шепот:       — Я надеюсь, ты посмеешься над этим, когда мы увидимся…       Где-то на втором этаже, да-да, прямо посреди спальни, Баки случайно роняет пистолет на пол. Тяжелый металлический грохот вонзается в мертвую тишину квартиры, будто раскат грома, разрубающий ночь на до и после. В этой квартире никто уже не живет.       В эту квартиру никто никогда уже не вернется.