До Луны и до Солнца

~~~       Конечно же, Баки ревновал к ней. В общем и целом, с момента, как они начали встречаться, ревность стала как будто бы неотъемлемой частью его мышления, а может и всего характера. До того, как он ушел на войну, Стив даже мысленные ставки делал, пытаясь предугадать, что же все-таки перевесит — нежелание Баки оставлять его или необходимость заявить о своей доблестной храбрости.       По итогу второе вряд ли прям перевесило. Большого выбора тогда особо не было. И Баки ушёл на войну.       Вспоминать об этом было невозможно. Да-да, Стив поклялся ждать его, да-да, Стив собирался верить в его возвращение, но у войны всегда было одно примечательное свойство — перед лицом ее прихода пасовала даже вера в богов.       Потому что легче было верить в то, что они мертвы, чем в то, что они допустили это.       Поэтому о войне Стив не вспоминал никогда. В этом, новом, веке, как бы злобен он ни был, любое подобное воспоминание было под строжайшим запретом. А Баки все равно ревновал. Конечно же, Пегги нравилась ему, как и любая другая женщина с разумом такой остроты и такого обширного знания. Да и с легкостью можно было сказать, что Баки уважал ее.       Но — ее присутствие рядом со Стивом его нервировало. Настолько же, насколько Пегги веселила его ревность.       Она на самом деле не была утомительной. Не Пегги, конечно, к ней подобную характеристику вообще невозможно было применить. Но именно ревность Баки — Стиву потребовалось какое-то время в начале их с Баки отношений, чтобы просто привыкнуть к ней. Они даже обсуждали это, кажется… Да-да, они знатно посрались раза два или даже три, прежде чем Баки признался ему больной, загубленной интонацией:       — Я просто боюсь тебя потерять. Ничего так не боюсь, как этого.       Все дело было в его матери. Или во временном отрезке той лжи, которой Баки жил долгие годы. Или ещё в чем-то. Стив, конечно же, любил его, да, определенно любил настолько, что это переживание можно было бы назвать константой, но для начала ему искренне не хотелось доказывать свою верность чуть ли не на крови, а для середины они никогда это толком не обсуждали. Баки ни в чем не признавался. Год, два, пять лет… Стив видел, как он перестал флиртовать с девушками, как только они начали встречаться. Стив видел, как немногим позже он перестал так часто захаживать домой, в гости к своим. У него были догадки — это было всем, что Баки оставил ему.       Это, его бессмертная ревность, а ещё важное, мировое соглашение — ревность ревностью, но если Баки будет докучать ею Стиву, то они будут вести совсем иные разговоры.       Потому что Стив любит его. Потому что Стив верен ему. Потому что, как бы Стив его ни любил, он не хочет провести всю жизнь в ощущении, будто стоит на коленях и пытается всеми правдами и неправдами эту любовь доказать.       Все остальное они не обсуждали. В привычной, шутливой манере Баки, конечно, успел усомниться в том, что слово «докучать» является подходящим, но мировое соглашение от этого не изменилось.       И Пегги никуда не исчезла. Так же, как и многие другие друзья и подруги, которые у Стива были.       Но, впрочем, Пегги была последней. Она никогда не смеялась над Баки открыто, у нее было достаточно педантичное воспитание в этом плане, но ее действительно забавляло то, как Баки морщится, морщится, морщится… То, что Стив нравился ей, было очевидно настолько же, насколько и то, что она нравилась самому Стиву. Они сдружились достаточно быстро. Они стали компаньонами, Пегги поделилась с ним правдой о существовании ЩИТа, а ещё в определенном смысле стала для него наставницей.       Независимо от того, сколько дюймов добавилось к его росту, все, что ему оставалось перед лицом Пегги, это вновь и вновь смотреть на нее снизу вверх. Так люди, вероятно, смотрят на китов, когда видят их в первый раз. И во второй. И в третий. И… А киты ведь огромные. Чрезвычайно умные. Великие, мощные и словно бы монструозные морские создания, но вся их монструозность так ловко прячется за безобидностью — то было восхищением. Вот как назвалось это переживание, вот как Стив смотрел на нее всегда.       Она же смотрела на него, как на глупого юнца с большим сердцем. Да и манеры у него были так себе. В сравнении со всеми этими чопорными британцами. Но Пегги все равно была ласкова с ним так, будто бы интуитивно знала о нем что-то, что было недоступно всем остальным.       Даже в присутствии всей высокомерности, ее насмешливая, крохотная улыбка всегда была теплой в том веке.       В этом же, когда Стив видел ее в последний раз еще живой, от улыбки не осталось уже ни единого следа. Воспоминание о том, как он ходил навестить ее, было запретным настолько же, насколько являлось таким воспоминание прощания с Баки, уходящим на войну — лишь непосильное горе и жестокий, грызливый ужас. Что будет дальше? Как быстро прийдет похоронка? Или же известие о похоронах? Последние годы Пегги проводит в доме престарелых, что намного больше похож на одну из тех больниц, которые Стив так сильно ненавидит. И ведь казалось бы, ну, вот казалось бы, такая глупость, здесь нет ни Брока, ни его следов, ни даже его запаха, но юркая, столь разочарованная мысль все равно приводит Стива все туда же.       Все дороги ведут в Рим, пока все мысленные тропы уводят его самого в глубокую, мрачную чащу… Там водятся волки. И те волки лгут обо всем, что попадается им на глаза.       Долго на корточках просидеть не получается. Стив поднимается на ноги, потому что заставляет себя. Стив прячет книгу, которую Пегги ему не дарила, во внутренний карман кожаной куртки, потому что она дарила ему совершенно другую… Маленький томик сказок в мягком переплете выглядит настолько новым, не тронутым, что режет и глаз, и кончики пальцев, которые его касаются. А Стиву вспоминается глупость — это было полтора года назад. Он тогда попал в больницу. Кто бы мог подумать, верно? Уж с кем с кем, а с ним такое бы никогда уже не случилось, да? Тут, пожалуйста, и в сыворотка, тут, тоже пожалуйста, и обследования Хелен пару раз в год. Идеальный мир, похожий на влажную мечту, и ни единой потребности ходить по врачам…       У всего идеального есть огрехи. Если уж не начинать разговор о том, что ничего идеального не существует вовсе.       Это был обычный день, в общем-то. Он писал отчет, или читал отчет, или составлял речь для очередного выступления, которое после редактирования должны были пустить в новом выпуске вечерних новостей. В его кабинете было тихо, мирно и засевший на диване Баки только-только купил за игровую валюту выводок цыплят. Говоря откровенно, он звал их цыплятками, и все это, уменьшительно-ласкательное, было той малой частью, которую они Броку так и не отдали.       Паскудник не знал про осликов и про Пегги.       Если бы знал, это вряд ли что-нибудь изменило, но все равно именно так ощущалось чуть-чуть, на песчинку, приятнее. Они ведь не отдали, не отдали, не отдали ему всё, верно? В любом случае он сжег своими руками слишком многое. Но тогда, полтора года назад, это был обычный день. Стив как сейчас помнил — он качнул головой, сморгнул, почувствовал, как его замутило, а после рванул прочь из-за стола в туалет. Уборная у него была своя, смежная с кабинетом. Мелкая, конечно, им вдвоем с Баки там было еле развернуться, но зато своя.       Вряд ли это было предметом для гордости. Вряд ли, знай Брок о Пегги или об утятах, это что-нибудь изменило. Но — если бы он знал правду? Сказочно, конечно. Неимоверно, невероятно сказочно — даже в присутствии теории о мультивселенной, именно та, где Брок узнает ее, не была ни параллельной, ни существующей. Таких мест просто не существовало.       У них была эта реальность. Жить в ней ощущалось подобно походу в казино, который был заведомо проигрышным.       А рвотный позыв оказался неожиданным и очень сильным. Баки тогда знатно перепугался из-за того, как резко Стив рванул в туалет. Подскочил с дивана, отбросил свою пиксельную ферму не глядя и кинулся следом… Отравление белками, тяжелыми металлами или алкоголем? Это было раннее утро. Они приехали тогда в Трискелион лишь пару часов как. А Трискелион всегда ведь так звался, никто, будучи адекватным, не смел опускать его до уровня какого-то Птичника, и это даже при том, что Стив, в общем-то, к птицам хорошо относился. Как говорил Баки: они не виноваты, что всюду срут.       У них просто сфинктера нет, вот и всё.       А у Стива была сыворотка суперсолдата. Но что бы при нем ни было, это вряд ли смогло бы помочь — его тошнило почти без перерыва минуты три, а после он отрубился. И где-то внутри черной мглы забытья точно успела промелькнуть мысль-мольба: только бы, только бы, только бы… Не Слизерин, верно?       По итогу ему везет далеко не так, как мальчику-который-выжил, пускай даже у них двоих и есть нечто общее. Стив понимает, что избежать больничной койки не вышло, еще до того, как открывает глаза. Конечно, в новом веке больницы не пахнут так остро, как в прошлом. К тому же больничный этаж Трискелиона славится своей чистотой на любые запахи.       Но спутать эту стерильность с чем угодно другим не получается.       Он в больнице. Под ним койка. А на пальце прищепка пульсометра. Зато он жив, верно? Вероятно, Брок тоже думает, что это хорошо, — пускай уже сейчас судить и не приходится, — но в тот момент он выглядит слишком мрачным и для того, чтобы обнадеживать себя, и для того, чтобы проворачивать подобное с другими. Он смотрит прямо на Стива. Он же становится первым, что Стив видит, когда открывает глаза, потому что сидит ровнехонько по диагонали от больничной койки, в углу палаты.       Большой радости от того, что Стив приходит в себя, на его лице так и не проявляется.       О чем он думает тогда? О чем думает на протяжении пяти лет? Спрашивать уже не у кого, но тот день все равно вспоминается по случайности. На самом деле это не день, а глубокая ночь. На самом деле он там совсем не один, потому что, как рассказывает Брок, Стив спит дней десять. Брок не называет это комой. Стив думает, думает, думает о том, что его могли бы положить в палате с окнами. Не то чтобы они были очень нужны ему, коматознику, но с окнами все равно было как будто немного приятнее…       Конечно же, все это делается для его безопасности. Отсутствие окон, оцепленный больничный этаж, патрули СТРАЙКа, следящего и за агентами, и за камерами посменно. Но что насчет Брока? Теперь уже — судить не приходится. Но тогда, той ночью, когда Стив приходит в себя, Брок выглядит уставшим. Под его глазами темнеют следы бессонных ночей. В самих же глазах не остается ничего, ничего, ничего — кроме мрака.       Это и правда оказывается отравление. Не мясом, правда. И не тяжелыми металлами. Какая-то мразь вкалывает ему яд, вот как говорит Брок. Его предположение заключается в том ублюдке, с которым Стив сталкивается по утру в магазине. То ли в проходе с крупами, то ли в проходе с бытовой химией. Зачем они вообще едут в магазин утром, ещё до работы, сейчас уже вспомнить не получается. Кажется, Баки тогда очень хочет ухватить по скидке какие-то супер вкусные — и супер вредные по мнению Брока, — крекеры.       Баки беспокоится, что их могут раскупить за день.       Баки просто не хочет после кататься по всему городу в их поисках.       Для того, кто зовёт его, Стива, самым богатым человеком в Вавилоне, временами Баки бывает удивительно скуп. Но за крекерами они все же едут. Да-да, прямо утром, ещё до работы заезжают. Вместе с крекерами покупают то, что сможет прожить день или, в случае экстренного вылета, пару дней у Баки в багажнике. Магазин оказывается полупустым. Стив просто сталкивается с кем-то в одном из проходов и… Следуя отчету Хелен, который ему пересказывает Брок, это какой-то яд. На половину химический, на половину наркотический, на половину — из ссанины единорога. Да-да, Брок прямо так и говорит, но в лице не меняется. Такой он выглядит действительно страшным. Стив не пугается, просто потому что много больше его беспокоит и больничная койка, и отсутствие окон, и весь этот этаж… Он ведь уже очнулся, и значит он может уйти из палаты, верно?       У него в крови сыворотка суперсолдата. Яд, который ему вкалывает тот парень, с которым он случайно сталкивается в магазине, должен бы рассосаться за пару часов, но вместо этого активизирует химическую реакцию. Стив не помнит, но — последние полторы минуты из трех он блюет кровью. Химическая реакция заражает всю его кровь, и та сама по себе становится ядом. Ему везет по многим параметрам. Потому что Баки оказывается рядом, например. Потому что Баки пишет Броку сразу же и на мягкость не разменивается. Он пишет: Стив умирает. И уже после сам расскажет — он никогда бы не подумал, что человек может так быстро добежать из тренировочного зала до кабинета Стива. Забавно, верно? Брок — не человек. И все равно Стиву везет. Потому что Хелен оказывается на месте. Потому что у нее оказывается пара запасных пакетов крови самого Стива. Потому что внутренние органы только-только собираются отключиться, но Баки, взгромоздив его на себя, добегает до больничного этажа по лестнице. Потому что…       Тут, в общем-то, длинный список.       Брок, правда, так и не говорит, что ему повезло. Он сидит в кресле, в углу и по диагонали от больничной койки. Он выглядит мрачным, окаменевшим, а еще не двигается. Только рассказывает, рассказывает, рассказывает… Есть те, кому правление Капитана Америка в хуй не уперлось. Они долго планируют это нападение. Их всех СТРАЙК находит за двое первых суток, пока Стив определённо точно спит, а не лежит в коме, и пока Баки не отходит от него ни на шаг. Он и хочет, но Брок заставляет его остаться.       После Баки расскажет, что его редко можно увидеть настолько взбешенным. Брока, конечно. Баки-то пугается так, что за собственной злостью просто не поспевает…       А СТРАЙК находит всех. Вначале отслеживают ублюдка из супермаркета по камерам, после пробивают его, Тони помогает откопать зашифрованный чат с тремя тысячами участников. Деньги на компоненты для яда они собирают все вместе, потому что это благотворительность, потому что волчье племя должно быть свободным от диктатуры Капитана Америка и бла-бла-бла… СТРАЙК находит всех. Дело получает огласку. Тех, кто находится на территории Штатов, попутно являясь гражданами великой, но не сильно поднебесной — их казнят публично и массово. Остальных, засевших в чужих юрисдикциях, те юрисдикции просто берут под стражу.       Брок говорит — исполнителя они упускают.       Брок говорит — трех медиков, которые готовили яд, поймать так и не получается.       Брок говорит долго, монотонно и мрачно, а еще добавляет, что дело беглецов передано лучшим агентам, и ведь Стив верит ему тогда, точно-точно, Стив ему верит, Стив так яростно думает о побеге из палаты, что даже не допускает мысли… Сам СТРАЙК и не смог выполнить простое задание? Уже сейчас, стоя посреди молчаливой гостиной молчаливой квартиры, он почему-то думает лишь об одном: что Брок сделал с ними? Бездарная мысль, а все равно ощущается важной. Он ведь был волком, так? Уже после Баки расскажет, что, когда Хелен удалось выделить яд из крови Стива, Брок зачем-то взял для себя образец. Эти слова мелькнут так же быстро, как падающая звезда — вроде только что была искра света, но уверенности не существует. Стив не обратит на это внимания.       Стоит ли составлять список подобных вещей теперь?       Их — тысячи.       Но все-таки. Что Брок делает с ними? Баки не видит его двое суток. Те первые двое суток, в течении которых Стив определённо точно спит, а не находится в коме, те двое суток, пока Баки сдает кровь и держит руку у него на пульсе, насрав на существование пульсометра — злой-злой Брок устраивает рейды.       Или же вернее сказать злой-злой волк? Уверенности не существует, но вспоминая об этом сейчас Стив почему-то думает, что Брок спускает на них четверых, парня-исполнителя и трех медиков, волка. Одного-единственного. Взбешенного. И беспощадного… Зачем бы ему заниматься этим? Эта мысль глупа. А Брок — очень хороший лжец.       И все же тогда, посреди больничной палаты, только-только открыв глаза и выслушав всю монотонность чужого отчета, Стив говорит:       — Что ж. Я пришел в себя, так что теперь все в порядке…       Какая-то угроза его жизни, какая-то угроза его безопасности, какое-то там состояние при смерти — Брок действительно говорит много и долго. Стив слушает в половину уха и кивает, будто отупевший болванчик, притворяясь, что не у него к горлу подкатывает эта вязкая, тревожная тошнота. Опять больничная палата? Опять анализы, опять тяжелые вздохи врачей, опять расстроенные глаза матери и сурово поджатые губы отца… Стив уже умирает или ещё нет? Правда в том, что — он ненавидит больницы. Всех суровых медсестер и всех сердобольных сестер-монашек. Травки, таблетки, настойки, уколы и десятки иных способов то ли убить его поскорее, то ли превратить его жизнь в страдание.       А ещё — расставание с Баки.       В этот раз на неделю? В этот раз на месяц или два? Конечно, здесь стоит говорить откровенно и без лжи — к середине подросткового возраста его положение значительно улучшилось. При нем осталась только астма, слабый иммунитет и редкие мышечные боли. Но все остальное детство… Стив просто смотрит на Брока. Стив слушает его отчет, кивает снова и снова, пока собственными мыслями пытается изо всех сил утихомирить этот бездарный ужас — жить в этом веке уже испытание, так и куда же больше? Когда у Брока заканчиваются слова, Стив отвечает ему, тянется правой рукой к краю простыни, чтобы откинуть ее в сторону и встать, но ему ответом становится легкий рывок и металический звон.       Естественно, Баки пристегивает его наручниками к поручню больничной койки. В том, что это делает именно он, сомневаться не приходится. Опустив глаза к собственному запястью, Стив разве что закатывает их — он пытается выглядеть нормальным. Безмолвный пульс, нитью скачущий по экрану монитора, конечно же, отказывается лгать вместе с ним, но… Нет-нет, теперь уже эта частица здесь совершенно неуместна. Брок чувствует его запах тогда. И Брок знает — ему страшно.       Теперь уже, вспоминая об этом или о чем угодно другом, избавиться от ощущения унижения почти невозможно. Во все времена из тех, когда Стиву так нужно было спрятаться на виду, Брок видел его насквозь. Брок все понимал. Брок все знал. И продолжал притворяться, будто все в порядке, будто он просто чрезвычайно умный или охренительно догадливый, и это… Унижение, вот как это называется. О чем бы Стив ни вспоминал, он чувствует себя идиотом в каждом или почти в каждом воспоминании, где присутствует Брок. Ни о каком доверии не может идти и речи.       Но все же именно тогда… Это случается полтора года назад, верно? Они тогда уже три с половиной года как вместе. Брок знает, что Стив любит фэнтези, а ещё знает, что Баки любит собирать модельки автомобилей. Это, конечно же, не единственное из всего. Но то, как ловко они прячут от него пиксельную ферму с осликами или же правду, легче не становится — в сравнении с остальным, с тем, что они отдают Броку в руки, это лишь песчинки. Отдавать ему правду о ненависти к больницам или об ужасе перед ними Стив не собирается. Он замечает наручники, слабенькие, полицейские, которыми Баки пристегивает одну его руку к перилам больничной койки — он же лишь в этом момент замечает и всю остальную палату. Окон нет, но места много. Свое кресло Брок сдвигает в самый угол помещения, выкрадывая его из пространства посередине противоположной стены. Там остается второе кресло и небольшой столик с какими-то журналами, лежащими поверх. В том, что к ним никто не прикасается, сомневаться не имеет смысла — на глянцевой поверхности мирно полеживает тонкий стой пыли. Ей дней десять, пожалуй. А может и две недели.       Рядом с койкой Стива, впритык к ней, стоит вторая. С еле заметным следом тела Баки на простыни. Притворяясь, будто все в порядке и в происходящем нет ничего, ничего, ничего страшного, Стив поднимает глаза к Броку и говорит:       — Дай угадаю… Баки сказал, что я сбегу, как только очнусь? — он усмехается. Усмешка выходит почти искренней, потому что его ложь хороша. Но Брок не реагирует. У него мрачный взгляд, весь он выглядит, выглядит, выглядит воплощением… Чего именно? Чего-то определённого? У Стива не находится тогда предмета для сравнения. Сейчас — его не оказывается тоже. А взгляд ведь у Брока звериный, и теперь уже это очевидно настолько, что стоит и взвыть, и рассмеяться зловещим хохотом. Стив молчит. Книга, которую Пегги ему не дарила, пригревает где-то напротив сердца призраком, призраком, призраком того прошлого, где ещё была какая-то надежда.       Но Пегги мертва. И они проиграли. И Стив — проиграл побольше других.       А Брок тогда произносит:       — А ты разве не собираешься сбегать?       Его голосу не достает насмешки. Ее количество просто не добирается до нужного уровня. Он говорит, и говорит, и говорит, но — парня-исполнителя они упустили так же, как и трех медиков, которые сделали яд. СТРАЙК упустил, да? Брок Рамлоу упустил, верно?       Он отпустил их — или же он сожрал их звериной пастью. Вспоминая об этом сейчас, Стив бы поставил на второе, но у него в руках больше нет никаких ценностей из тех, которые приняли бы в этом казино реальности. Да и ставка проигрышная. Волку верить — жизнь не беречь. Но тогда он об этом даже не думает. Все, что занимает его, так это больничная палата, больничная койка, а ещё ближнее будущее… Брок ведь не посмеет не выпустить его, так? Стив даже не уверен в том, хорошо ли себя чувствует. Ему просто нужно уйти — это все, что он знает. Мягко, без лишней нервозности дернув рукой, он разрывает хлипкую цепочку наручников и уже говорит:       — Это нелепо, Брок. Я в полном порядке, да к тому же мне нужно… — у него есть дела. Он есть Капитан Америка. И он не истерит, нет-нет, с ним всё хорошо, ему просто нужно одеться во что-то, что прикрыло бы его задницу лучше больничной рубахи, а ещё найти Баки. К слову о нем — в палате его нет. Стив бы прислушался к звукам коридора, но всё внимание сужается до жизненной необходимости побега. Он, наконец, тянется к простыни, которой накрыт, он, наконец, откидывает ее край прочь… Его руки свободны. Даже если он не сможет идти, Брок поможет ему, потому что — не посмеет держать его тут насильно. Он ведь говорил, что любит его, да? Под простыней оказывается пять широких ремней. Пара на бедрах, пара на животе и груди, и ещё один поверх голеней. Если не двигаться, то их и не почувствовать, потому что они не давят — они существуют, чтобы сдержать любое возможное телодвижение в сторону побега. Уперевшись пустым взглядом в ремни на собственных бедрах, Стив говорит тогда: — Что это?       Он и так знает, что это. Вопрос глуп. В его голос пробирается нота ужаса. Бояться ведь нечего? Самое лучшее, что случилось с ним после сыворотки — прошлая жизнь закончилась. Каждая болезнь, каждая хворь, каждая дрянь, которая могла опустить его на колени болью или в очередной раз упечь в одну из этих отвратительно белых палат… Оно кончилось. Этого больше нет.       Теперь — он есть суперсолдат.       И превращение в это подобие бога или насмешку над его существованием было последней адской болью, которую ему нужно было пережить.       Стив чувствует, как воздух заканчивает весь и разом. Если он приложит достаточно сил, да-да, если он приложит все свои силы, конечно же, сможет ремни порвать, но, для начала, он не знает, как много у него тех сил, а для середины — ему нельзя ни в коем случае признаваться, как к горлу медленно подкатывает ком паники. Они ведь всего лишь три с половиной года вместе, так? Черт с ним, с Броком, Стив вместе с Баки с прошлого века, но и перед ним не собирается позориться настолько, чтобы становиться буйным пациентом… Ему просто нужно уйти отсюда как можно дальше. В этом нет ничего сложного. У него дела, работа, служба в конце концов!       А Брок говорит:       — Меры безопасности. Мы с Джеймсом, знаешь ли, временами любим ходить пописать, — его голосу не достает не просто скептичности или насмешки, его голосу просто не достает живости. О чем он думает тогда? И действительно ли упускает парня-исполнителя вместе с тремя медиками? Стив не сразу замечает, как он поднимается с кресла. Слышит тяжелый вздох. Точно слышит, как расстегивается молния форменной куртки и как Брок снимает кобуру с груди. Что он собирается делать? Медленно подняв к нему глаза, Стив говорит сталью, сталью, сталью:       — Расстегни меня, — на самом деле, нет. Его голос звучит отрешенно и каменно. Вместо одной ноты паники в него прокрадывается уже две. Брок просто сбрасывает свои вещи на кресло и поводит плечами. Говоря откровенно, на миг, да-да, на одно-единственное мгновение Стиву тогда кажется, что он все узнал, что он уже все выяснил и что отослал Баки прочь специально, потому что… Забава. Нет-нет, Брок бы не убил его. С чего бы ему, а? Он был командиром СТРАЙКа, он был волчьей смертью, он был линчевателем и грозным убийцей волков — но взгляд у него в моменте был такой, будто он уже знает, что Стив предал его задолго до их знакомства. На миг показалось, будто бы это конец. Но у мозга не нашлось лишнего места, чтобы это ощущение переварить. Видя, как Брок делает медленный шаг в его сторону, Стив просто говорит вновь: — Расстегни меня сейчас же, Брок.       Ему нужно контролировать голос — ему нельзя показывать слабину такой величины. Ему необходимо звучать, звучать, звучать грозно — ему ни в коем случае нельзя позориться. А все-таки, для чего Брок сбрасывает и куртку, и кобуру прежде, чем подходит? Стив бы и хотел верить, что три ноты паники в его голосе будут последним возможным максимумом, но думать об этом не получается. У него сводит грудину ужасом, ужасом, ужасом, и после Баки, конечно, извинится, после Баки расскажет ему, что это — все эти ремни, — тоже была его идея, потому что он знатно перепугался, но в моменте предположить что-то подобное оказывается немыслимо.       Есть только палата без окон и без будущего.       Есть лишь белые стены, стерильный запах без запаха, а ещё Брок.       Тогда он является волком так же, как и в любой другой момент времени. Вероятно, для него пространство пахнет не стерильностью, а тем ужасом, который медленно заполняет Стива снизу и доверху. Как в Лило и Стиче, да? Там был уровень зла. Посреди палаты — остается только уровень ужаса. Подойдя к больничной койке, Брок опускает ладонь на его бедро, еле прикрытое больничной рубашкой, и говорит:       — Я-то расстегну, но ты останешься лежать тут. Договорились? — у него теплая ладонь. Стив бы ему врезал, но ему нельзя позориться настолько, потому что разгрести последствия этого позора у него не получится. А Брок ведь просто предлагает, да? У его мрачного «договорились?» нет альтернативы. Стив смотрит на него, не моргая. Стив очень пытается собрать буквы в слова так, чтобы получилось что-то кроме крика или банального — пошел ты нахуй. Стоит ли, впрочем, Брока винить? Он ничего не понимает. Он ничего не знает. Стиву просто нельзя — здесь быть. Стиву просто необходимо — убраться отсюда прямо сейчас. Молчание затягивается так сильно, что в какой-то момент Брок говорит вновь: — Я могу полежать с тобой, если…       Стив просто отвечает:       — Да.       Полтора года ведь уже прошло, верно? У него до сих пор нет уверенности, что тогда ответил именно он. Что-то внутреннее, что-то глубинное и неосознанное… Времени на размышление о том, какой вариант пребывания в этом месте будет более предпочтительным, не оказывается. Ему нужно убраться прочь как можно быстрее — возможно, у него получится остаться, если только он не останется меж этих выбеленных, кафельных стен в одиночку. Брок так и не договаривает. Конечно же, Баки предупреждает его, что — Стиву не нравятся больницы. Конечно же, Баки отмалчивается — насколько сильно. Но Брок всё понимает и так. Нужно ведь быть крайним идиотом, чтобы ничего не понять в присутствии ремней и наручников, да?       Ох, нет. Брок не идиот. Он не был им тогда. Он не является им до сих пор. Где кроется правда? Стив никогда, никогда, никогда этого не узнает, но ему вспоминается та ночь — она пахнет стерильностью, острым ужасом и очень мрачным взглядом, который сулит лишь беду. Вот какой это взгляд, точно! Его имя есть Беда. Его суть есть Беда. И все, из чего он состоит… Брок просто кивает. С легкой, будто удивленной задержкой. А после приседает на корточки. При том, что ремни не впиваются в плоть, притискивая Стива к койке, по мере того, как расстегивается каждый новый, дышать становится легче.       В какой-то момент не остается ни одного.       Стив может — уйти.       Но, вместо побега, сдвигается на правый край… Дает ли он хотя бы одно обещание не бежать? Клянется ли он? Когда внешняя сила велика, внутрення слабость — глубже Марианской впадины. Она может быть глупой, о да, ее временами очень легко высмеять, но, будучи слабостью, она останется ею на века и тысячелетия. Разделить ее с кем-то значит чужой рукой приставить себе дуло меж глаз.       Стив так и не делит. А ещё — не делится. Он дожидается пока Брок опустит поручень, дожидается, пока он уляжется рядом на больничной койке. Места оказывается не так уж много, — да и стоит ли говорить, что Брок так и не разувается, как только Хелен его терпит, — но они помещаются. И вся выбеленная чистотой палата неожиданно оказывается много больше, чем ощущалась до сих пор. Окон в ней все еще нет. Но Стив переворачивается на бок, укладывается головой у Брока на груди, когда тот поднимает руку в качестве приглашения. А ещё говорит:       — Будь здесь, когда я проснусь.       С просьбами в той ночи у него сдружиться не получается. То ли приказ, то ли мольба… Как много нот паники в голосе? Стив отказывается считать. Он вслушивается в мерное, ровное сердцебиение, доносящееся с левой стороны груди Брока. А ещё — не собирается спать. И Брок говорит только одно:       — Буду.       Он не врет тогда. Пару минут молчит, следом — рассказывает о том, куда ушел Баки и как скоро вернется. На то, чтобы спросить о нем, у Стива не находится мыслей. Среди тусклого света потолочных ламп он вглядывается в одну-единственную точку пространства, в ту самую, где на кресле остаются валяться форменная куртка и кобура с оружием. В его голове кружится на месте только одна мысль — Брок не уйдет, не уйдет, не уйдет.       Когда Стив проснется утром, он будет здесь. И Баки к тому моменту тоже вернется. Он заберется на соседнюю койку, развернется спиной к Стиву и лицом к двери входа. Весь этаж оцеплен? Внешняя угроза зачастую не так страшна, как та, что существует внутри. Все будет, будет, будет… Брок целует его в макушку, вот что Стив запоминает последним в той ночи.       Он не собирается спать, но в следующий раз открывает глаза уже утром. Потолочные лампы, казавшие такими ужасающе яркими в ночи, горят совсем тускло. Хелен стоит у монитора, записывая какие-то данные стилусом на планшете, и негромко чихвостит Брока за то, что он взгромоздился на больничную койку в обуви. Брок ничего не отвечает. Заподозрить его в дреме оказывается просто — лишь до момента, в котором его пальцы не прочесывают волосы Стива вновь. Он так никуда и не уходит. Откуда-то из-за спины доносится звук отхлебываемого Баки чая.       К полудню Стив возвращается домой.       Но прошедшая ночь все равно врезается ему в память. Не мрачным взглядом, не долгим, монотонным отчетом, который Брок отдает ему, и даже не паникой… Лишь это короткое, верное почти по-собачьи:       — Буду.       Той ночью Стиву снится мерный бой его сердечного ритма. Он не думает о том, что это сердце точно человеческое, просто потому что оно принадлежит Броку. И все равно — оказывается волчьим. Медленно, глубоко вдохнув, он поводит плечом и зачем-то прячет обе руки в карманах куртки. На самом деле рука тянется за зажигалкой по резвой, острой нужде просто поджечь — и эту гостиную, и эту квартиру, и весь этот мир. Да-да, Брок их убьет, сомневаться в этом не приходится и, в общем-то, сомневаться совершенно не хочется, даже вопреки тем фотографиям с дрона, которые успевает прислать Тони. Да-да, Брок убьет их, Брок сожрет их живьем — но.       Ему негде будет доживать свой волчий век, если Стив сожжет весь мир перед своей смертью.       Это, конечно, глупость. Простой порыв, простое разочарование и простая, утонченная жажда возмездия — он ничего не сделает. Его смерть знаменуют духовые, напевающие Dance Of The Knight. Баки умрет у него на глазах вновь, но теперь по-настоящему. Будет ли Брок доволен? Будет ли после хвалиться другим волкам какую крупную дичь завалил? Качнув головой, Стив разворачивается на пятках и выходит из гостиной прочь. Выключает за собой свет. Оставляет за спиной — всю эту жизнь.       Пять лет проходит. Всё заканчивается. Но если закрыть глаза на всю ненависть Брока к волкам, которую Стив наблюдал все прошедшие годы, то, пожалуй, эта жизнь была хороша.       Настолько же, насколько хороша могла бы быть мирная жизнь с Баки после окончания второй мировой войны.       И все-таки, возвращаясь к Баки… Стив и правда возвращается. Пустым взглядом оббежав прихожую, он поднимается на второй этаж, а ещё между делом одергивает полы куртки. Так ведь книга будет незаметна, верно? Ее присутствие или отсутствии уже больше пяти лет как не играет никакой роли. Пегги становится той, к кому Баки ревнует Стива сильнее всего, и она же оказывается последним поводом для ревности. С Броком так не получается. Теперь уже, зная всё и говоря откровенно, стоит вообще-то отметить — с Броком наперекосяк идет всё.       Но этот ход оказывается во многом благостным, позитивным. Или, по крайней мере, он получился бы таким, если бы Стив умер еще недели две назад. А может и три.       Баки все ещё собирает вещи. Стив сталкивается с ним на пороге спальни, но замереть друг напротив друга не получается. Баки пропускает его внутрь. Баки выходит прочь сам. Он точно направляется в сторону гардеробной, но за спину себе бросает малое, совсем крошечное:       — Сквозняки?       Стив так и застывает посреди спальни. Смотрит на застеленную постель — поверх покрывала лежит спортивная сумка, набитая парой запасных комплектов формы и оружием. Рядом с ней валяется пустая, та, которую Баки достает для самого Стива. Им ведь не понадобятся все эти вещи, так и зачем… У всего есть смысл. В особенности тогда, когда его совершенно не видно. Качнув головой вновь, не отказом, лишь попыткой сбросить какую-то тяжесть, Стив отвечает так же негромко:       — Враньё.       Мысленного вопроса о том, зря ли он сжигает письмо, так и не рождается. Да и к Баки вопросов тоже не оказывается. Он успевает забыть прочитанное? Он выжигает это из памяти собственноручно? Все это — лишь необходимость в подтверждении.       Реальность такова. Другой нет, не было и не появится.       А Брок просто лжет им снова, и снова, и… Самое важное — взять с собой пару сменных комплектов формы и оружие. Встряхнув пустую спортивную сумку, которую Баки достает для него, Стив первым делом прячет книгу, которую Пегги ему не дарила, в боковой карман. Он, этот малый том в мягкой обложке, не является всем, что ему нужно, но что-то ещё взять просто не получится. Пока Баки ходит туда-сюда из гардероба в спальню, Стив скатывает валиками пару водолазок, пару тактических брюк.       И звучит вопросом:       — Лазерная коррекция шрамов?       И в ответ раздается:       — Враньё.       Легче, пожалуй, было бы перечислить все и сразу, но Стиву не хочется давить на Баки. Он здесь — громоотвод. Он здесь — понятная, бессмертная константа. Нет ничего, что весило бы больше, чем его слово, но оно же может быть неподъемным. Поэтому Стив молчит. Стив собирает вещи, в какой-то момент тоже начиная ходить из спальни в небольшую гардеробную и обратно. Стив ждёт — Стив дожидается.       Потому что звучит:       — Долгие больничные?       И в ответ рождается:       — Враньё.       А ведь это даже немного забавно. Нет-нет, конечно, если раскапывать всю суть, что хранится на глубине, ничего веселого найти не получится, но тем не менее — к Броку Баки его не ревнует ни единожды. Они даже обсуждают это. В тот самый день, когда посреди пустого кабинета Капитана Америка Баки неожиданно спрашивает:       — Тебе нравится Брок, да? — его голос звучит так, будто бы он констатирует факт и лишь ради приличия прикрывает его прозрачной тканью вопроса. Стив, конечно же, застывает. Поднимает голову от поверхности стола. Смотрит на Баки в упор, пытаясь собрать именно те слова, которые будут честны и при этом не станут ранить. Раньше, чем они находятся и попадают в его руки, Баки говорит: — Ты улыбаешься ему временами так, как мне улыбался, когда мы только начали. Я эту улыбку никогда не забуду.       У Стива не находится тогда ничего для ответа. Слова или мысли, суждения, размышления или больная правда — он просто молчит и смотрит на Баки. Минуты полторы спустя тот неожиданно фыркает. И смеётся. Он говорит, что Стив выглядит так, будто только что увидел, как волчий щенок насрал ему под дверью. Он говорит, что хотел бы помучить его дольше, но не сдержался — уж очень смешно Стив смотрит в ответ.       До момента, пока Баки не признается, что Брок ему тоже приглянулся, Стив просто сидит. И чувствует, как тонет в великом, безбрежном океане боли — ГИДРА выламывает личность Баки, а в ту, что собирает из осколков, вносит коррективы. Баки больше не ревнует. Еще до того разговора про Брока, да-да, самого первого разговора про него и про симпатию, чьи имена оказываются в одном предложении, Баки однажды в ночи просто рассказывает: он бы и умер, когда все только начиналось, но ему было за что держаться.       Среди всех операций. Среди всех выжигающих разум пыток и экспериментов. Среди всего того, что никогда не должно было быть выдумано ни единым существом и через что Баки пришлось пройти.       Ему было за что держаться. Это был Стив. И вся та любовь к Баки, которая в нем когда-либо жила.       Поэтому Пегги становится последней. Благодарность ГИДРе Стив никогда не произнесет. И до того, как к Броку прийти, они, конечно же, многое, многое, многое обсуждают, но — Баки говорит, что его радует та улыбка, которая появляется у Стива в глазах, когда рядом оказывается Брок.       Баки говорит, что эта улыбка похожа на знамение, предвещающее времена, когда Стив не будет так неистово жаждать смерти.       Они ведь близко, да? Они ведь скоро придут, эти восхитительные, мирные времена? Вот, что от них двоих остается — ему не спасти Баки уже никогда, ровно как и Баки не спасти его. Они подхватывают друг друга. Они отлично справляются.       Брок походит на крепкую земную твердь. Она выжжена злобой и ненавистью к волчьему роду, она смердит гарью, делая дыхание тяжелым и больным, но — на ней можно стоять прямо и твердо. И чего же ещё желать? Уже это становится важным подарком. Он сомнителен по многим параметрам, но благодаря ему появляется та устойчивость, которой им не хватает ни в самих себе, ни друг в друге. Жертва бесчеловечных пыток с посттравматическим синдромом вместо любых наград и ветеран войны, который с нее так и не возвращается — рассматривая все последние пять лет с этой стороны, и правда появляется так много вопросов о том, почему же Брок на них соглашается.       Но прибывает правда, и все вопросы оказываются смыты отливом волны цунами, что набирает силу. Брок есть волк. Брок любит жить. Брок влюблен в то, как ловко ему удается выставлять эти мысленные галочки — раз победа, два победа, три…       Его, Стива, унижение и разочарование, его, Стива, метка преданного глупца.       И запертый среди собственной боли Баки, которому злиться за Стива легче, чем согласится, что Брок предал его тоже.       Тони присылает фотографии, сделанные дроном, ещё больше получаса назад. На тех фотографиях рядом с волчьим лесом стоит волчий дом. В том волчьем доме мирно дремлет волк — Стив бы поверил, но ему больше не хочется глупить. Брок их убьет, потому что все его мысленные галочки уже выставлены. Он победил главного волчьего врага. Он низверг того врага на дно бесчестия и позора. Теперь остается лишь предать его тело земле, чтобы не бежал хвостом и не мозолил глаза. А Баки… Что ж. Он пострадает просто за компанию. Как и всегда.       — Подожди… Магнитные бури? Ну, его мигрени?       Новый вопрос рождается ожидаемо и одновременно с тем неожиданно. Стив замирает над второй, почти полной сумкой со своими вещами. Он на самом деле не знает, зачем собирает их, потому что не желает ни признаваться, ни решать что-либо — в его будущем нет того мгновения, в котором Брок умирает от его руки или же от руки Баки.       Потому что Стив просто не может выдумать его.       Медленно, тяжело вздохнув, он поднимает глаза от раскрытого зева сумки. Баки замирает в дверном проеме спальни. Одной рукой хватается за косяк. Он собирался вновь зайти в гардероб, или сходить на кухню, или… Он возвращается. В его глазах так много растерянности, что на него больно смотреть. Стив шепчет:       — Бакс…       Он не знает, что сказать. В плечах появляется песочная тяжесть сотен пляжей из тех, куда они так и не доехали. В его плечах рождаются все те фотографии, которые они так и не сделали, а ещё все длинные метры тех фильмов, которые не успели посмотреть. Они умрут к рассвету, но зачем-то собирают вещи. Они очень, очень, очень — похожи на всех тех людей, которые… На любых людей. Потому что они не хотят умирать. Где-то там, в самой темной глубине своего тела — этого не хочет даже сам Стив. А Баки дергает головой, вскидывает ладонь, пресекая любые его слова. И восклицает с отчаянием:       — Нет, подожди, чёртовы магнитные бури тоже?!       Времена меняются и его разум остается все так же остер, как и в прошлом веке, но теперь с условием. Оно включает в себя необходимость искать подтверждения и сверяться о том, как выглядит реальность. Оно включает в себя эту задержку с осознанием… Что-то случилось? Что происходит? Как так вышло? Стив смотрит на него, чувствуя, как на сердце крутит болью спазмировавшихся мышц. Ему бы радоваться, что Баки умрет много раньше, чем, наконец, увидит, что Брок сделал именно ему, но радоваться не получается. Распрямившись полностью, Стив отступает в сторону от постели и говорит:       — Скорее всего, это была слепая луна. Я не сильно хорошо разбираюсь в этой части… В этом. Но мое предположение таково.       Ему стоит сказать «в этой части волчьего организма». Заминка случается сама собой. Мозг просто предлагает не называть вещи своими именами и даже не пытаться напоминать о Таузиге, который говорил то же самое, про слепую луну. Мозг просто считает, что это поможет уменьшить урон. Да к тому же и так ведь очевидно, что они говорят про волков? Про одного определенного волка. Он их ещё не убил, это только впереди, но они оба все равно уже выпотрошены. Опустив взгляд в пол, Баки качает головой и бормочет:       — Он уламывал меня на секс, черт побери… — Стив просто отмалчивается. Он медленно обходит постель, бесшумным шагом подступает к дверному проему. Баки трет лицо ладонью, исправляясь самостоятельно: — Ладно, не секс, но. Массаж..? Я делал ему массаж, ты понимаешь?       Его голос заполняет разочарованием и то переваливается через край. Дамба отказа видеть реальность настоящей стоит долго и оказывается крепкой, но чувств много больше — они обрушиваются вниз водопадом сиплого шепота. Баки просто качает головой вновь. Вдыхает, выдыхает, а после… Имя ей ГИДРА. И вряд ли кто-то умеет использовать других лучше, чем она. До того, как Баки хотя бы попытается провести параллель, Стив произносит с натянутой, непосильной усмешкой:       — И если бы у него не было мигреней, ты бы, конечно же, никогда в жизни не притронулся к его спине.       Самое главное — увести вектор внимания. Возможно, у него получается. Возможно, он проигрывает. По лицу Баки понять что-либо оказывается невозможно. Он опускает руку, когда Стиву остается шага три до него. Растерянный, расстроенный и смотрящий так глупо, непонятливо… Брок использовал их? По Стиву бьет тоже, но правда в том, что они с Баки не в равных положениях.       На этой планете вряд ли найдется человек, которого волки ненавидят сильнее, чем Капитан Америка.       В сравнении с ним, Баки — разве что безобидное перекати-поле.       И все же он шепчет:       — Первое свидание… Наше первое свидание тоже, да?       Вот так. Глядя прямо Стиву в глаза. Глядя на него с нуждой услышать — ложь, заверения или надежду. А их первое свидание ведь было хорошим. Романтичный, милый вечер. Вкусная еда. Спокойный Баки и улыбающийся Брок. Стив подступает ещё на пару шагов и медленно поднимает руки. Без резких движений, без лишней, неуместной эмоции… Будто с диким зверем? Баки просто расстроен. Это допустимо сейчас, но у них впереди ещё целая ночь и они должны быть собраны, они должны быть внимательными и крепкими.       Расшатывать Баки ещё сильнее сейчас недопустимо. Но соврать ему у Стива тоже не получается. Обняв его растерянное лицо ладонями, Стив мягко гладит его по щекам большими пальцами, а после прижимает к себе. Чтобы не видеть его глаза, чтобы не чувствовать, как рвется сердце от его реакции… Стив шепчет:       — Я не знаю, Бакс. Я просто не знаю.       Гробовая тишина воцаряется почти на минуту. Баки не дышит. И все-таки вздрагивает, а следом хватается за него. Стискивает бок живой ладонью, металлической пытается зацепиться за его спину так, будто вот-вот упадет. Стив забирает его вес на себя, не давая ему, пошатнувшемуся, упасть, и просто жмурится.       Баки не плачет. Лишь надрывно воет, впившись зубами в плечо его кожаной куртки.