До Луны и до Солнца

~~~       В кого он влюбился тогда, чуть больше пяти лет назад? Это, на самом деле, очень сложный вопрос. При том, насколько он прост, при том, насколько он важен… Пожалуй, его привлекла суровая устойчивость, что временами рассыпалась искрами живости. Это было похоже на салют, только без взрывов. Минута, другая, а потом раз — и Брок усмехается.       У него в глазах всегда было припрятано много тепла, когда он смотрел в ответ.       Возможно, оно Баки и покорило.       Но все же вопрос — в кого он влюбляется тогда? Не в изменщика. Не в человека, который зарабатывает очки для своей гордыни за чужой счет, и уж точно не в волка. Он влюбляется не в лжеца, ему лжецы вообще не нравятся по достаточно банальной причине: они лгут. Раз, второй, а после опять, и опять, и опять, и сквозь все обещания о том, что лжи больше не будет… Баки влюбляется не в предателя. Не в эгоиста, распоряжающегося чужими телами, будто вещами. Сегодня примерить на себя эту толстовку, а завтра другую? Самое главное — не повторяться. Это ведь моветон, да?       Баки, пожалуй, влюбляется в Брока. Но, к сожалению, не в того, который существует.       Да-да, тот Брок, в которого он влюбляется… Его нет. Его никогда и не было. А Баки влюбляется. Настолько, что по итогу может и подумать, и произнести — он очень и очень сильно любит.       Их со Стивом вещи не умещаются ни в одну спортивную сумку, ни в две. Зачем они набирают так много вещей, Стив не знает — это незнание, это непонимание Баки читает по его пустым глазам. Но вещи все равно оказываются собраны, хоть какие-то из тех, что принадлежат им и наиболее важны. На сбор приходится потратить почти час. Когда они выходят из квартиры в последний раз, Стив закрывает дверь на все замки, а Баки просто думает — когда Брок съезжает, у него одна сумка, и она почти пустая.       Вообще-то, это некорректно. Они прогоняют его. И он уходит.       Ровно так, как думать об этом было больно раньше, сейчас оно ощущается заслуженным, и это ещё мягко сказано.       — Как думаешь, насколько это приятно?       На улице уже ночь. Солнце садится ещё несколько часов назад. Как много времени остается до рассвета, а, впрочем — Баки старается не смотреть на часы. Они заезжают домой, они собираются вещи и Стив говорит: им нужно в магазин за продуктами. Как будто бы они собираются ужинать, ага… Но Стив говорит, и значит они едут в магазин. Ночь множится перед глазами десятками вероятностей будущего. Баки не смотрит на них, вместо этого прощальным взглядом наблюдая, как отдаляется мотоцикл Стива в зеркале заднего вида. Его они не забирают так же, как и множество тех вещей, которые любят. У них нет места. У них нет времени. Пускай ночь остается тихой и безмятежной, охота уже началась — ее окончание является вопросом времени. Пока Баки просто думает, думает, думает о том человеке, которого полюбил, а ещё задаёт вопрос.       Насколько необходим контекст? Вашингтон спит. Ему, в общем и целом, охренительно плевать на то, что происходит в его границах или за ними. Стив даже не вздыхает. Только плечом поводит так, словно ему противно, а только ведь, куда бы они ни бежали, куда бы они ни пошли, от всего этого им уже не уйти — все те вопросы, найти на которые ответы не получится. Пять лет ведь проходит? Стив не нуждается в контексте. У Брока несколько щенков, или очень много щенков, или даже — Майк является его единственным щенком; но необходимость обсуждения среди пустоты фактов так или иначе возводится в абсолют. Ему не нравится их секс, ему просто не нравятся они оба или не нравится что-то определенное в них, ему хочется, да-да, до банального, до простого ему неимоверно хочется унизить их и разрушить так же, как они разрушают мир одним своим существованием…       Почему — он продает их?       Стив, конечно, не знает точного ответа. Но дело не в точности, которая невозможна. Дело в том, чтобы говорить, говорить, говорить и сквозь каждое произнесенное слово чувствовать — они ещё не потонули окончательно. Они оба ещё барахтаются. И Стив говорит:       — Во время зачатия происходит вязка.       Баки просто кивает. Откликается очередным пустым вопросом:       — С узлом?       У него все еще немного болят глаза, но кома в горле уже нет. Пройдет ещё полчаса, а может и час — ни единого следа от прошедшего рыдания не останется. Хотелось бы солгать себе, что воспоминание об их первом свидании удается вычеркнуть из памяти, но солгать настолько нагло не получается. Баки не говорит Стиву ничего. Баки отказывается смотреть внутрь собственной головы, вместо этого собирая вещи, а после, да-да, теперь уже — следя за дорогой.       Машин, правда, на улице нет. И Стив подтверждает:       — С узлом.       Иначе и быть не может. Вопрос был очевидно глупым. Но Стив его не осуждает, даже его голос звучит привычно — посмертно, — ровно. Качнув головой, Баки выкручивает руль и сворачивает на перекрестке, вопреки запрету светофора. Откликается негромко:       — Променять отношения на узел… Настолько хорошо значит, да?       Ему не хочется сокрушаться. Ему не хочется чувствовать разочарование, боль или унижение, а ещё — не хочется чувствовать вовсе. Оно так, конечно, не работает. Да и все эти мысли… Их первое свидание, да? Много хуже. День рождения Стива. Тогда, чуть больше двух лет назад. Именно оно почему-то скрежещет даже сильнее, чем первое свидание. Но Баки — не думает, не думает, не думает.       Стив говорит:       — То, что у него были командировки, не является ни подтверждением, ни опровержением. Возможно, он ездил проведывать своих щенков.       Конечно же, на прямой вопрос он не отвечает. Времена изменились. А, впрочем, и раньше у Баки ведь не было этой привычки… Они обсуждали это однажды и на том обсуждение кончилось. У них со Стивом начались отношения. Прошлое — отдалось прошлому, и в нем же осталось. Лениво качнув головой, он прочесывает улицы взглядом больше по привычке, чем по необходимости. Улица молчит так же, как и весь Вашингтон. Это молчание даже не звучит зловеще, будто бы издевается над ними обоими. Чем же, чем же, чем же закончится эта ночь? Поведя носом, Баки подытоживает что-то промежуточное и все равно беспомощное:       — У нас нет доказательств этому. И у нас нет аргументов против этого.       Каждый перекресток четырех дорог ведет в никуда. Обсуждение ничего не даст, но поможет продержаться подольше. Он может себе позволить завыть Стиву в плечо, но — не умирать, не тонуть, не скулить. Пройдет полчаса или даже час, и его глаза перестанут болеть. К моменту, как он перешагнет порог дома Брока, на его лице не останется ни единого следа… Что-то случилось? Что-то произошло? Брок Рамлоу накликал себе смерть. Как бы ни любил жизнь, а все равно — он привлёк ее.       Он сделал все, чтобы она пришла за ним.       И не сделал ничего, чтобы от нее спастись.       Хотя… Письмо? Нет-нет, быть может, договор купли-продажи собственной туши по цене стаи? Нет-нет, скорее уж горделивая, показательная драка с безумными волками, случившаяся в прошедший рассвет! На самом деле ничего из этого — его не убережет. На самом деле ничего из этого — ему не поможет. А Стив неожиданно вздыхает. Они ведь едут в магазин, так? И все же он смотрит в окно тем же пустым взглядом, каким смотрел в него и до этого. Теперь, правда, все немного лучше, потому что они разговаривают, они обсуждают произошедшее, а ещё Баки совсем не хочется орать. Чего хочется, он не знает. Наверное, вернуться в то место, что было ложью, но ведь в том месте был тот самый Брок, в которого Баки однажды… Этот Брок был выдумкой. Стив вздохнул и произнёс:       — Мы в своем роде тоже коты Шрёдингера. Я не уверен, что понимаю, жив я или мёртв.       Не будь у Баки такой хорошей реакции, он бы, наверное, ударил по тормозам. Это никого не убило бы, тут никого уже нет, только пустые улицы да молчаливый Вашингтон, но сам факт… Их со Стивом точно мотнуло бы вперед так, как Баки временами хотелось схватить его за плечи и встряхнуть. Метод был паршивый. Не использовался ни единожды. Да и сейчас не приводится в исполнение — Стив говорит, и Баки просто продолжает вести машину. Они едут в магазин. Все хорошо, хорошо, хорошо. Только наружу, меж мышц стиснутой болью глотки все равно вырывается самовольное:       — Я слышал волки питаются котами.       Баки собирается сказать не это. Баки, вообще-то, не желает говорить о том, что Брок убьет их, или они убьют Брока, или кто-то просто умрет к рассвету. Вернуть слова назад уже не получится. Стив просто говорит правду — дело не в том, что Баки не чувствует себя живым или мертвым, Баки не чувствует просто.       Ничего, кроме боли и унижения.       Ничего, кроме рыдающей злобы.       Ничего, ничего, ничего — кроме необходимости. Он проклят. Он благословлен. Ему на роду написано — Стива любить. И защищать. И беречь. Придется ли ради этого делать непосильный выбор? На самом деле, он оказывается сделан глубинным нутром ещё в прошедший рассветный час. Баки знает, что он выберет. Согласен он, желает ли отказаться… Он проклят, он благословлен, он помечет — божественным знаменем великой любви. И, как бы ни были мертвы боги, ему на роду написано — Стива беречь и защищать, а ещё любить.       Но Стив говорит:       — И трупный яд им не вредит.       Эти злые-злые волки… Брок ничего не теряет. Да-да, вот какая ситуация складывается на самом деле. Брок остается при своем, Брок жив, Брок здоров, а ещё у него все в порядке. Ему сейчас, вероятно, чрезвычайно весело думать о том, как сильно они мучаются и как им больно. Но ведь — он любил их? Ой ли. Ха. Нет-нет, даже не так. Ха, ха, ха — вот так будет лучше. Тройное «ха» всё переживет и всё пересилит. Поверить ли в его письмо, поверить ли Джеку, который говорит, что он посмертное, а может поверить в то, как Брок предлагает сделку посреди допросной, или даже в его дом на краю волчьего леса… Нет в этом, живом и дышащем, мироздании ничего, что заставило бы Баки поверить ему.       Ради этого Брок старался все прошедшие пять лет. И он оказался чрезвычайно хорош.       Они проезжают разве что квартала два, когда Стив неожиданно произносит:       — Как думаешь, сколько волков на его счету?       К слову об этом. К слову, к слову, к слову — обо всем вообще. Как держать это в голове или же как мыслить здраво? Пять лет — Брок лжет им. Пять лет — они живут с ним бок о бок, влюбляются в него, любят его и отдают ему свои слабости вместе с трещинками. Они заботятся о нем. Он — ставит мысленные галочки глупых побед эго. А ещё… Убивает волков? Баки даже задумываться не желает. Выкрутив руль вновь, чтобы свернуть на соседнюю улицу, он произносит:       — Сотни. Или сотни тысяч. Или сотни сотен тысяч. Или…       Мерная интонация ведет счет. Таузиг говорит, что патрули были пустышкой, но ни ему, ни всему СТРАЙКу веры теперь уже нет. Они, да-да, они все, вообще-то, очень классно, профессионально работают — Баки даже не замечает, как сам спрыгивает в эту волчью яму. Стив спускается то ли следом, то ли перед ним. Они уже пойманы. Они уже проиграли, потому что однажды, именно тогда, больше пяти лет назад, им показалось, что Брок может оказаться хорошим вариантом для того, чтобы полюбить его и подпустить ближе.       Стив посто перебивает кратким и лаконичным:       — Ага.       Из этой ловушки нет выхода. Во что бы они ни поверили, они уже на прицеле. Им нужно всего лишь — оказаться умнее. Им нужно разве что — напасть первыми. Никаких других вариантов здесь нет и рассматривать их бесполезно. Стив говорит, что даст отмашку, убивать Брока или нет, и Баки соглашается с пометкой о нюансе. Если отмашка задержится на долю секунды, он кинется. Никакой жертвы во имя надежды здесь не будет, потому что жертвовать не за чем. Надежды нет. Вокруг только ложь, и вранье, и мутные, отравленные воды чужих слов, что сказанных, что написанных.       А все же… Около двух лет назад это было, да. Приближался день рождения Стива. И Баки взбрело в голову просто неистовое сумасбродство — арендовать весь остров Статуи Свободы. Чтобы подняться на самый верх. Чтобы поцеловать Стива там, на самом верху, именно так, как они хотели когда-то в прошлом веке.       Тогда это было невозможно, конечно. Им и так приходилось прятаться. Скармливать реальному миру всякую ложь о том, что они — самые лучшие друганы, которые отлично уживаются вместе. Возможно, кто-то и подозревал их, но, в общем и целом, все было очень мирно. А после пришла война… Баки собирался. Честно-честно, он собирался как-нибудь умудриться провернуть этот абсолют романтики, но время обрубило собственный хвост. Его не хватило — ни на то, чтобы пожить, ни на то, чтобы любить века на пересчет.       Около двух лет назад он вспомнил об этом случайно. По телевизору крутили какой-то новостной сюжет, и, конечно, на канале новостей у них в доме включенный телевизор никогда не задерживался, но краем глаза Баки уловил, но он вспомнил, но — по его душу пришла Госпожа Бюрократия. Арендовать целый остров — слишком популярный у туристов, по его мнению, — было задачей не просто сложной. Это было что-то из разряда невыполнимой миссии, потому что никому не нужны были его деньги, как бы высоко он ни задирал ценник, потому что милые секретарши из мэрии Нью-Йорка обещали ему поговорить с теми людьми, с этими людьми, с любыми существующими людьми и после перезвонить, а ещё потому что Стив был постоянно рядом.       Баки целую неделю напролет просыпался одновременно с ним, дожидался, пока он уйдет на пробежку, а после, как только приходил рабочий час, начинал названивать. Говоря откровенно, ни до, ни после он никогда в своей жизни не думал так много о Сизифе и его любимых камнях. Каждая попытка рано утром выторговать не день даже, пару закатных часов, на острове Статуи Свободы, каждая попытка выторговать их среди дня, спрятавшись от Стива в одной из кладовок Птичника, каждая, каждая, каждая попытка… Пару раз он даже пытался дозвониться до секретаря президента, но имя Капитана Америка в исполнении Баки было бессильно.       Ведь если Капитан Америка хотел арендовать остров Статуи Свободы, он мог позвонить сам, верно?       В какой-то момент Баки почти удалось договорится, о да, это было день на седьмой, он даже успел подумать, что само божественное провидение сошло на него, а после был назван ценник… Конечно, его муж был самым богатым человеком в Вавилоне, бесспорно, и все же просить у него денег на то, чтобы сделать ему подарок — сама мысль об этом выглядела нелепо. До дня рождения Стива оставалось три дня. Вместо того, чтобы отказаться от брони Статуи Свободы, Баки просто сбросил звонок. При всем обилии матерного словаря, даже его оказалось недостаточно.       Это было раннее утро. Стив должен был вернуться с пробежки через полчаса или вроде того. Да-да, это было около двух лет назад, и Баки не помнил, когда бы в последний раз чувствовал себя так, будто проебал вообще все, что мог проебать.       Немного заспанный Брок просто зашел в кухню. Щетинистый, почесывающий голый живот Брок просто спросил:       — Что делаешь?       Для начала, стоит учесть, что Баки вообще не очень понимал, как рассказать Броку о своей идее. Не то чтобы он действительно надеялся, что Брок просто испарится ровно на сутки дня рождения Стива, конечно, нет, ведь такой магии вроде как не существовало… Или даже до сих пор не существует… Тем не менее — он собирался поставить его в известность, если это так можно было назвать. Как только все дела с бронью острова Статуи Свободы будут улажены, как только пройдет оплата и можно будет планировать перелёт — Баки собирался придумать подходящие слова и просто сообщить ему. Так и так, они, конечно, вместе, это да, но у него и Стива есть важное дело, важное и романтичное дело, которое они не сделали в прошлом веке.       Может ли Брок просто постоять в сторонке и не отсвечивать?       Для середины, стоит учесть, что Баки вообще не имел ни единого понятия, какие слова могут быть более уместными. С одной стороны это и правда было их со Стивом личным и Броку как будто не было там места, в то время как другой — вряд ли случилось бы что-то плохое, если бы они взяли его с собой… Совет Стива был бы в той ситуации очень кстати. Но так исторически сложилось, что Стив был буквально единственным, кто не должен был знать об этом сюрпризе как можно дольше.       Тогда, около двух лет назад, Баки подумал бы, что более патовой ситуации придумать невозможно. Сейчас у него, конечно, было уже совершенно другое мнение, но Брок спустился в кухню тогда настолько же неуместно, насколько вовремя пришел. Выхода не было. Да, Баки дозвонился, да, Баки почти-почти договорился, и нет, никто даже думать не собирался о том, чтобы сделать скидку в виду его крайне пенсионного возраста. Разве же ему было нужно так много? Скидки процентов на пятьдесят хватило бы сполна. Ну или хотя бы — на сорок пять.       Естественно, последнее, что ему оставалось, это просто пожаловаться Броку. На бюрократию, например. На тупую Статую Свободы, на тупой аппарат президента и самую малость на того же Стива, который всю прошедшую неделю был даже более вездесущим, чем обычно. Более патовой ситуации тогда, около двух лет назад, придумать было просто невозможно! И все-таки как же прекрасны были те времена в сравнении с нынешними…       Сейчас даже думать о том утре было сложно. Ладно бы все те дни, пока он старался организовать всю днерожденную суету. Ладно бы и сам день рождения. Но именно то утро — Брок просто поставил на плиту турку с будущим кофе, пока выслушивал его разочарование, а после достал телефон.       Он набрал номер.       Он зажал телефон между плечом и ухом, а после выждал с минуту гудков.       И он сказал, лениво выбив сигарету из полупустой пачки:       — Доброе утро. Очень нужна твоя услуга.       Пожалуй, Баки ожидал чего угодно. В какой-то момент, да-да, на долю секунды ему даже показалось, что Брок звонит самому президенту. Не то чтобы у него когда-либо были подобные связи, но, говоря откровенно, Баки искренне нравилось быть влюбленным в него и добавлять его образу пару-тройку лишних очков привлекательности. Или даже пару-тройку сотен… Он определённо ожидал чего угодно, но с той стороны линии связи прозвучал всего-навсего чуть раздраженный голос Наташи:       — Если это не вопрос жизни и смерти, я тебя загрызу.       Брок сказал ей, что это — как раз тот самый вопрос. Пока Баки просто сидел за обеденным столом, чуть ли не закопавшись в ворохе заметок с номерами, именами и выписками с собственного счета, да-да, пока он сидел там, в какую-то утреннюю, столь любимую Стивом срань, пока он чувствовал, как разочарование медленно заполняет его и как сам собой в ошарашенном выражении открывается рот — Брок решил вопрос за пять минут одним звонком Наташе. Кому звонила она, Баки так и не узнал, но ровно через пять минут после того, как Брок сбросил вызов, ему на телефон перезвонила одна из первых секретарш. Кажется, она занималась вопросами туризма, а может и вопросом самой Статуи Свободы. От невозможности происходящего Баки забыл ее имя, забыл поздороваться и просто промямлил свое:       — Хорошо, я вас понял, — как только из трубки прозвучало подтверждение брони всего острова Статуи Свободы на два вечерних часа.       Никаких разговор о цене. Никаких обещаний перезвонить. Ни-че-го. Просто один-единственный — Брок Рамлоу. Он ни о чем не спросил, посмеялся даже, между делом сказав, что, если Баки так и продолжит сидеть с открытым ртом, то птицы совьют в нем гнездо, а ещё… А ещё… Кем он был, этот человек? Ладно бы человек, черт с ним — кем он был, этот волк? У Баки не получилось произнести благодарность. Он просто сказал, что очень сильно его любит. Брок потрепал его по волосам, проходя мимо, и спросил, будет ли он завтракать.       Вряд ли тот раз был единственным. А, впрочем, может он и был таковым. Но Брок, да-да, именно он… У Баки не было определения для этого. Черта ли характера, манера жизни или ещё что-то — Баки просто влюбился в него по случайности и ровно так же, как когда-то давно влюбился в Стива.       И без одного, и без другого он точно смог бы жить. Но с каждым из них жизнь была определённо приятнее.       А день рождения Стива прошел просто отлично. Естественно, он догадался, куда они летят, почти сразу. Но ради сохранности самомнения Баки притворился, будто очень сильно удивлен. Все последние дни перед этим, важным и значимым, Баки пытался подобрать какие-то слова, да-да, осторожные, корректные и уместные слова о том, что Брок, в общем-то, может просто подождать их внизу, Брок может не идти следом… Слова Баки так и не нашел. Было бы правильнее взять его с собой, было бы правильнее попросить его остаться внизу — ему нужен был совет Стива, но на это рассчитывать не приходилось. Только если на удачу? Или божественное провидение? Конечно, все боги давно уже были мертвы, но на подходе к статуе Брок просто сказал:       — Я подожду вас тут.       Баки подумал тогда, что стоило бы улыбнуться ему благодарно, но с улыбкой не получилось так же, как со словами. В этом точно было что-то неправильное. Что-то непропорциональное, не подходящее реальности. Стив думал об этом вряд ли. Это ведь был его день? О да. И Баки было на роду написано — его любить. Хотя бы за то, как тонко временами он чувствовал единственный верный путь.       Потому что, обернувшись к Броку, Стив произнёс с мелкой усмешкой:       — Старость не позволит подняться с нами или прокуренные легкие?       Конечно же, Брок поднялся с ними. Молчаливой, но слишком плотной, почти осязаемой тенью стоял рядом, пока они привычно обсуждали какие-то мелочи прошлого и пока целовались. Именно так, как хотели, верно? Да. Но будто бы совсем по-другому. Они все ещё были вместе, но к тому моменту с ними был Брок. И он улыбался. Говоря откровенно, когда Баки спросил, что его так забавляет, он рассчитывал услышать в ответ что угодно. Про возраст. Или про то, что они оба очень дурные. Или даже про то, что Баки никогда бы не организовал все это без него и Наташи.       Но Брок просто сказал:       — Люблю видеть вас счастливыми.       В его улыбке была не забава. Да и смеха там не было. Только мирная, верная радость… Вот в кого Баки влюбляется. В этого — человека. В этого — прожженного солдата. В этого безумца, который отказывается унывать и продолжает продумывать, продумывать, продумывать пути до бесконечности — так, будто совсем не желает проспорить госпоже Жизни. Или ее верной, смиренной подруге.? В его интонации живут непосредственность и забава, да-да, в его глазах то и дело блестят эти искры насмешливости, будто его обойдет любая госпожа Беда, будто ему все ни по чем — он просто поспорил. Он просто не желает проиграть. И он же воплощает собой серьезную весомость. Баки не знает, как это сочетается в нем. Тогда, в самом начале, он и правда беспокоится, что Брок окажется одним из тех самых вояк.       Но Брок оказывается просто Броком.       Дернув плечом от неожиданности, о резвого укола столь важного и сумасбродного ощущения, Баки чуть не дергает руль в сторону следом. Он хочет повернуть к Стиву голову, посмотреть ему в глаза, а ещё передать этим взглядом… Это укол — надежды. Это — ее бесполезная искра. И Баки говорит еле слышно:       — А если ни одного? Представляешь, если у него на счету никого из волков…       Кто он такой, этот Брок Рамлоу? Баки влюбляется — не в него. Того Брока, который существует сейчас и который прятался рядом все прошедшие пять лет, Баки не знает вовсе. Его шепот смердит желанием верить, но оказывается перерублен, будто тонкая нить, когда Стив произносит свое великое:       — Ага.       На самом деле это отказ. Они ведь должны были поверить в якобы посмертное письмо? Они ведь должны были поверить в предложение о сделке? Или все-таки им была уготована вера в слова СТРАЙКа? Великаны давно уже вымерли, — если вообще когда-нибудь существовали, — но распределение вещей ныне таково: они со Стивом слишком малы, чтобы перебить хребет этому волку, что в холке ростом до самых небес. Они смотрят на него — снизу вверх. Они мельтешат прямо у него под лапами — пытаясь подгадать каждый новый момент так, чтобы не быть раздавленными.       Стив просто возвращает Баки в реальность, вырывая прочь из лап пустой надежды резким движением за руку. Рука не отрывается, не отрывается, не отрывается — лишь потому что Баки шепчет, словно бредя:       — И если за последние пять лет у него на счету никого из волчиц…       Если только все это правда, что тогда? Он любил их. Да-да, он влюбился в них, он полюбил их, а ещё ему нравилось наблюдать за ними, счастливыми. Он защищал их много больше пяти лет. Он спас их — прошедшим утром, прямо посреди севера Миннесоты. Но Стив поворачивает к нему голову уже. Это движение очень медленное, не осторожное, лишь зловещее. Баки бы посмотрел на него в ответ — ему просто не хочется чувствовать себя ещё более глупо, чем он чувствует уже. По капле, по капле, по капле… Какие же они дурни, да простят их мертвые боги! Малые, совсем крошечные и столь сильно желающие почувствовать, как гроза завершается.       Желающие увидеть своими глазами — плотные, мглистые тучи реальности расходятся, обнажая ночной и звездный небосвод.       Стив просто спрашивает:       — Хочешь сказать то, о чем я думаю?       Конечно, он тоже об этом думает. Если только — все это является правдой и Брок не лжет. Что делать тогда? Это обычная волочь яма. Это обычная русская рулетка. Это просто покер, но ставка здесь — сама жизнь. Проверить, где кроется ложь и где еще осталась правда, не получится. Что бы Брок ни сказал, он соврет. А третьих лиц нет, тут вообще нет никого, кроме них — сам Баки, страшный Стив и один-единственный лжец, который сжег их малый, хрупкий мирок жизни посреди апокалипсиса.       Этот лжец является волком. У Баки так и не вырос мелкий, крученных хвост, — он, в общем-то, и не должен был вырасти, — но он все равно чувствует себя так, словно очень знатно проебался, когда выбирал — из чего бы ему построить свой дом.       Естественно, он выбрал кирпич для постройки. Естественно, волчья пасть раскрошила тот кирпич в песок.       Медленно, глубоко вдохнув, Баки отворачивает голову в противоположную сторону от Стива. И произносит негромко:       — Нет. Просто так говорю.       Стив молчит. Уводит взгляд назад к своему боковому окну. И разве что руку тянет — его ладонь ложится Баки на бедро, будто для нее там единственное возможное место. Их разговор ни к чему не ведет. Но даже Вашингтон отмалчивается так, будто понимает: вероятно, это последний их разговор. Так пусть же льются слова! Так пусть же царствует, царствует, царствует — обсуждение! Ничего больше у них нет. Стив говорит, что даст отмашку, пока Баки пытается убедить себя, что не станет ее ждать, и все же чувствует — он не знает, что сделает. Он вообще не знает, как среагирует в моменте.       Брок будет выпотрошен? Брок загрызет его первым, чтобы он только не видел, как умирает Стив?       Баки очень хочется сделать крюк до гипермаркета, да-да, крюк протяженностью со все дороги этого мира, и все-таки он удерживается. Убеждает себя в том, что под пологом ночи сбежать будет проще. Слежки за ними вроде бы нет, но когда она появится… Все это — лишь вопрос времени. И хочется верить, что существует параллельная вселенная, где Брок не лжет, глядя им прямо в глаза, но Баки знает правду. Этой вселенной нет. Тут только одна реальность. В багажнике его машины четыре сумки с вещами. Какая-то одежда, запасные комплекты формы, оружие и…       Они теряют — столь многое.       Их скитания — будут вечными.       Потому что, даже если они найдут для себя дом, у них никогда не получится сбежать от той смерти, которая случится ещё до рассвета.       На парковке гипермаркета оказывается тихо и пусто. Ближе ко входу стоит несколько автомобилей, десять или около того. Чем дальше от входа, тем более тускло светят фонарные столбы. И без них, конечно, света тут предостаточно — вывеска гипермаркета сияет чуть ли не ярче солнца. А они ведь так и не съездили… Столько мест, где их никогда уже не будет. Столько общих на троих дел, которые не случатся. Разговоры, смех, секс, пробуждения и уход ко сну, ужины, завтраки, отпуска, перелеты и поездки, подарки, праздники, а ещё — вся та жизнь во всем ее величии и во всей ее слабости. Будущее оказывается перерублено невидимым мечом так же, как Стив перерубает тонкую, случайную нить надежды.       Что если — Брок не является злым-злым волком? Этот вопрос ведет в никуда. Баки паркуется достаточно далеко от входа, но совершенно не знает зачем. Гаснут фары. Они оба остаются просто сидеть в машине, и каждый смотрит в свою собственную пустоту. Стив говорит чуть громче шепота:       — Он никогда не был жесток.       И теперь уже Баки оказывается то ли сильнее всех страхов, то ли просто безрассуднее. Он поворачивает голову. Он смотрит в упор. Стив просто не двигается. Только смотрит на свою ладонь, лежащую у Баки на бедре. Простое, близкое прикосновение без подтекста, но с контекстом — длинной с целую жизнь. Баки поворачивает к нему голову, только ладонь поверх его ладони не опускает. Здесь страх перевешивает. Получается только произнести:       — Тебе напомнить, как мы грызлись? Или как вы грызлись?             В его голосе нет наезда. Он не высокомерен, не грозен и по самую крышку заполнен необходимостью схватить Стива до того, как он начнет тонуть. Это крышка банки? Это крыша бассейна? Почему-то лишь сейчас Баки понимает — ему стоило написать психотерапевтке, что они больше никогда не увидятся. Следующую сессию нужно отменить. Все будущие — тоже. Но он просто забывает. Разозлиться на себя за безответственность не получается, потому что любая злость на себя ощущается, будто удар тяжелым сапогом по голове малого, уставшего котенка.       Котята такого не заслуживают.       Стив говорит:       — Я помню.       Он все еще смотрит на свою ладонь. В сумраке салона его взгляд выглядит всё таким же страшным и отрешенным. Баки просто откликается:       — Ну, вот.       Ему хочется верить, что разговор закончится здесь и сейчас. Он знает — к чему Стив ведет. Он не желает — думать об этом. Истинна жестокость, да? Конечно же, они ругались и не единожды. Они пять лет были вместе, они жили вместе и, да простят их мертвые боги, у них было просто дохренища поводов для конфликтов. Вряд ли они использовали каждый, однако… Баки не желает думать о том, к чему Стив ведет. Но у этой взаимовыручки, у этой взаимопомощи и любви, есть оборотная сторона.       Если они не хотят утонуть, им придется признать, что они — потеряли. Медленно подняв к нему глаза, Стив говорит:       — Но я говорю не об этом. Я говорю о жестокости, Бакс. О настоящей жестокости.       У Баки режет по сердцу и спирает дыхание. Что может быть самым страшным? Его беспокоило тогда, больше пяти лет назад, что Брок окажется одним из тех самых вояк. Конечно, они со Стивом обсудили это, они пришли к общему, единственному возможному мнению на счет подобной ситуации, и все же — Баки боялся, что это случится. Его хрупкие, с таким усердием собираемые модельки автомобилей, его хрупкий Стив с таким большим депрессивным расстройством, его, Баки, хрустальные мечты и планы, его страшные ночные кошмары, вся его слабость, вся его нежность, вся та любовь, что в нем есть… Брок придет и Брок скажет, что для солдата это непозволительно, а после втопчет всё, чем является сама госпожа Жизнь, в земную твердь — вот что было самым страшным. Уж в их-то сфере это не было чем-то удивительным. Тут все поголовно были больными, уродливыми сердцем ублюдками. А исключения, да-да, те, кому удавалось разделять — они были редки так же, как золотые рыбки, исполняющие желания.       За рабочей усмешкой Брока могла скрываться гниль и злоба души, поражающая все личное чумой страдания. Но за ней не скрывалось ничего.       Кроме волка, и изменщика, и лжеца, верно?       Отрешенно качнув головой, Баки откликается кратким:       — А…       Он притворяется, будто понял сейчас, а до этого не понимал. Отводит взгляд прочь. Вдыхает. Прикрывает глаза. Мягко, будто в желании успокоить, похлопав его по бедру, Стив произносит почти шепотом:       — Ага.       И Баки вторит ему своим, тяжким:       — Ага.       Столько воспоминаний, столько моментов, столько любви и все это — оказывается ложью. Отняв ладонь от его бедра, Стив выходит из машины. Дверью не хлопает. Только крепче запахивает кожаную куртку, надетую поверх толстовки, и закуривает. Баки остается сидеть. Его взгляд упирается в сухую, точно холодную поверхность асфальта парковки. Его взгляд упирается — в череду дней, месяцев и лет. Так много всего, а теперь уже не найти ни одного ответа, хоть большого, хоть малого… Какая глупость. Но Стив говорит правду.       Той самой жестокости, бесчеловечной и вопиющей, насильственной, да-да, той самой жестокости, которая не могла быть допустима среди личного… Ее никогда не было. Возможно, Брок не ненавидел их. Вряд ли любил, но, возможно, он и права не ненавидел их.       А, впрочем. Он был обычным лжецом. И в своей лжи он оказался чрезвычайно хорош.