До Луны и до Солнца

~~~       Вот и всё. Пожалуй, если бы его жизнь была книгой, эта глава точно стала бы предпоследней. И, как водится, ему точно стоит подвести итоги… Живые ведь делают так, да? Подводят итоги, выискивая черные песчинки хорошего на лазурном побережье великого зла. Скрупулезно собирают их в ладонь по одной. Методично проползают десятки миль вдоль пляжа в одну сторону, а после и в другую.       Вероятно, существует поверье о том, что весь собранный из песчинок позитивный опыт, может спасти от страдания.       Но, впрочем, есть ведь и люди, которые ещё верят, что боги живы, верно?       Стив вряд ли действительно знает, во что верит или во что верить мог бы. Всё заканчивается. Эта ночь последняя, или этот час последний, но глава… Да-да, если бы вся история его жизни была книгой, она, для начала, была бы очень огромной, а для середины — эта глава стала бы предпоследней. Потому что последняя, будто пиршественный стол на похоронах, будет отведена его смерти.       Итоги, правда, подводить не хочется. Всеми его итогами можно с легкостью сделать тот длинющий чек, который выползает из аппарата на кассе. Они с Баки и правда закупаются так, будто близится война или голодомор. Какая часть суммы уходит на игрушки для собак, Стив так и не считает. Он притворяется, будто не видит их. Баки просто очень нужно, чтобы они купили — и они покупают. Говорят ведь, что на том свете мешки с золотом не нужны, так? Да уж. Люди вообще всякое говорят. И временами слишком много болтают.       На пути к северу Вашингтона ему становится неожиданно мало слов Брока. Ощущение настигает так остро, будто раскаленными щипцами берет за горло. Если бы, если бы, если бы… Иначе никогда не получится. Иначе быть и не могло. Реальность сложилась именно так и она была такова. Что бы Брок ни сказал — Стив никогда бы уже ему не поверил.       От этого, пожалуй, было больнее всего.       — Если предположить, что он не собирается нас убивать.       Баки подает голос за два квартала до выезда на окружную на севере города. Он звучит так же спокойно, как и все часы до этого. Стив — так же не смотрит ему в глаза или просто на него. Теперь уже в ход идут предположения, верно? Они оба существуют в агонии из часа в час, но правда в том, что их агония длится уже две недели. Брок-лжец, Брок-изменщик, Брок-предатель, и в последнюю половину суток им, будто из Kinder’а, достается новый, неповторимый экземпляр — Брок-волк. Удивляться тому, как их обоих ломает, вовсе не приходится.       Удивляться тому, что Баки решается произнести, Стив просто отказывается. И отвечает:       — Значит он глупец.       Выходит чуть грубее, чем хотелось бы. Где-то внутри его тела, под всем плато унижения и разочарования, точно живет злоба, и она прорывается во внешнее пространство на миг. Баки не реагирует. Стив бы ему оду о любви спел и даже не одну, но его хватает лишь на то, чтобы выдохнуть. Все хорошо, хорошо, хорошо… Он так долго ждал смерти и вот она, наконец, придет свидеться с ним, верно?       Баки говорит:       — Это и так понятно, но — если мы предположим. Что тогда?       Все дело в сожалениях. Вот для чего нужны итоги, вот для чего необходимо ползком на коленях пробираться по песку в поисках жалких крошек, которые помогут сдержать волну то ли цунами, то ли разочарования. Из песочных крошек получится, правда, построить лишь песочный замок. Его смоет первой же высокой волной. Но итоги! Они важны для смирения, они важны для принятия, великого прощения и ещё заверения собственного разума в том, что великий и могучий господин Опыт — все переживет.       У Стива итогов нет. Он смотрит в окно на тот Вашингтон, в котором последние пять лет чувствовал себя так же, как почти всю жизнь в Нью-Йорке. Человек без места, человек без почвы или без якоря. Человек, который просто попал однажды куда-то, человек, который просто оказался здесь… Тощий астматик с большими надеждами или крепкий и здоровый Капитан Америка? Мальчишка-консультант, к которому он подходит с просьбой отвести себя на склад, узнает его за половину минуты. Дурная кепка совсем не работает в качестве прикрытия. А большие молодые глаза смотрят с неимоверным восторгом.       Кого они видят? Стив так и не спрашивает. Он старается не смотреть в ответ слишком долго, потому что ему кажется, будто в чужих глазах он действительно видит свое отражение — оно изношенное. Быть может, годами. Быть может, обстоятельствами. Или даже все дело в этом страдании, что длится, и длится, и длится изо дня в день. Он чувствует себя уставшим и состарившимся лет на пятнадцать. У него в коллекции теперь есть: Брок-лжец, Брок-изменщик, Брок-предатель и Брок-волк.       Меньше часа пройдет и к ним добавится — Брок-палач.       А Стив, вообще-то, не хотел эту коллекцию собирать, ясно?! Он не хотел просыпаться, он не желал находить мир, в котором Баки мертв, так же, как и мир, в котором Баки сломан! Весь этот мир, который… Просто Вашингтон. Вот ведь он, мелькает за окнами. Стив даже не до конца понимает, где именно они едут. Он смотрит в пустоту и до, и после, и в тот момент, когда говорит:       — Я не знаю, Бакс.       Если они только предположат, что Брок не собирается их убивать, верно? Все рассыпается. Пожалуй, та реальность, где Брок не убьет их, будет даже хуже той, где к рассвету кто-то умрет. У мальчишки-консультанта в черных, огромных от восторга зрачках ему видится собственно отражение — это старик. Проигравший. Видевший конец мироздания и оказавшийся не в силах его предупредить. Пусть даже Баки произносит уже:       — Или ты не хочешь думать об этом?       Его голос звучит тише. У Стива нет для него надежды. И впервые, пожалуй, за всю прошедшую половину суток ему неожиданно хочется просто зарыдать. Все рассыпается. Они могут потратить время на поездку в лес, они могут потратить его на сбор вещей ради неосуществимого побега или на поход за продуктами ради больной, безумной идеи, которая так и не звучит вслух — но. Впереди ничего нет. В его нагрудном кармане должна так и лежать книга, которую Пегги ему никогда не дарила, но ее Стив перекладывает на дно спортивной сумки.       До того, как окончательно спускается на первый этаж, чтобы покинуть квартиру, он заходит в свой кабинет. Берет из сейфа оба пистолета. Берет из сейфа один-единственный шприц. Баки об этом еще не знает. Нет-нет, Баки не стоит об этом знать, потому что, ну… Стив никогда не произнесет вслух, что у него уже есть план, так же, как никогда не согласится с этим мысленно. Он просто забирает их сейфа шприц. Это экспериментальный образец, сделанный Тони. Это волчья смесь. И это же — конец всего.       Хочет ли он думать об этом? Вот что Баки спрашивает. Стив прикрывает глаза так, будто это спасет его от боли. Но, будучи честным, это не спасает даже от тех уличных фонарей, что мелькают за окнами автомобиля. Стив просто признается:       — Или не хочу знать.       Что Брок запланировал? Что он будет делать? Чем завершится — эта самая ночь? Дело не в том, что неведение лучше. Он просто не получит правдивых ответов. А ещё неведение и правда лучше. Если Брок не хочет их убивать, Стив убьет его сам, чтобы только не ступать и единого шага в то будущее, которое ему давно уже не по силам. Где-то на дне спортивной сумки с его вещами лежит книга, которую Пегги ему не дарила, и в той книге спрятана фотография, на которой она изображена. Фотография не содержит в себе улыбки. Это обычная Пегги. Это далекая, незнакомая Пегги. Знает ли она, что они проиграли? У нее, вообще-то, не было на него больших надежд, но постепенно в ее глазах появлялось все больше и больше веры.       Ведь Стив справится, да? Ведь если не он, то…       Нет, не он. Все рассыпается. Они проиграли в прошлом веке или же они проиграли в этом, но проигрыш очевиден по одной-единственной причине — он больше не способен ни на что. Он устал. Он рассчитывал, что война закончится и они с Баки продолжать жить свою чудную, долгую жизнь, а после случайно понял — война закончится, но Баки уже мертв и сам Стив стремится на полной скорости в самую сердцевину льдов.       Что ж.       Пусть так.       Главное, что война закончится, верно? Она не закончилась. Она все еще здесь. Будто обнаглевшая, избалованная гостья, которая не желает уходить, но, впрочем — ее никто и не гонит. Стив же просто наблюдает за тем, как она ходит из комнаты в комнату, как она гуляет по этому мировому особняку и топчет всю живность, что попадается под ее каблук.       Да-да, чем больше они с Пегги общались, тем больше в ее глазах появлялось веры, но даже будь ее в сотни раз больше, это ничего бы не значило. Они проиграли, потому что Стив проиграл.       Баки отмалчивается. Чувствует, наконец, что Стив не станет поддерживать его очередной проблеск надежды, и даже не вздыхает. Тех воспоминаний, о которых хотелось бы думать или же которые хотелось бы выжечь, не остается. Граница города приближается, приближается, приближается — они пересекают ее и сознание очищается само собой. Стив вдыхает. Поводит плечами, слыша, как одновременно с ним Баки ерзает и тоже подбирается. Если Брок думает, что они приедут к нему такими же жалкими, какими являются изнутри, то он ошибается.       Впрочем, уверенности в том, что он думает о них, не существует. Скорее всего, он думает лишь о том, как будет их убивать.       Путь по окружной оказывается коротким и быстрым. По мнению Стива, они вообще как будто слишком сильно торопятся. Или же наоборот очень медлят? Им нужен север Вашингтона. Им нужен волчий лес. Им нужен тот паршивый дом, что стоит у его границы… Если Брок все еще дремлет, значит проснется, когда они подъедут. Если Брок уже ждёт их на крыльце, значит драка будет полегче и после того, как она закончится, можно будет даже остановиться в чужом, непострадавшем доме на ночь. На съезде с окружной нет ни одного указателя. Только асфальтированная трасса, ведущая в далекие дали. Баки предает ее почти сразу же, как замечает слабо протоптанную дорожку в траве.       Дорога ведет на север. Прямиком к черному, возвышающемуся у линии горизонта лесу.       На ней ведь есть следы мотоцикла Брока, верно? Проверять не имеет смысла. Острое зрение улавливает отблеск света, горящего в двухэтажном доме. Баки сбавляет скорость и проезжает минуты две, прежде чем тормозит полностью. Он выключает дальний свет, гасит ближний и всё затихает. Четкой границы между двумя соседствующими мирами не существует. Человеческое вторгается в волчье, волчье сливается с человеческим, но Баки все равно тормозит за четверть мили до момента, когда движение их машины будет слышно для волчьего уха. Они встают на пороге. Ради времени на подготовку или же ради того, чтобы обсудить окончательный план? К черту все это. Пусть будет так.       Пусть будет — как есть.       Потянувшись к карману бомбера, Баки вытаскивает упаковку с собачьим свистком. Стив на самом деле не смотрит на него, но догадаться, что он делает, не так уж сложно. Скрежещет картон. Рвется пластик. Там, вообще-то, можно и аккуратнее все открыть, но Стив отмалчивается. Он смотрит лишь вперёд, вглядывается, будто коршун, в мелкую точку мягкого, желтого света, льющегося из окон чужого дома. По случайности замечает — на крыльце сидит Брок. Быть может, Стиву это только кажется, да-да, быть может, это просто ворожба или видение, но сознание откликается мгновенно.       Это не Ромео и Джульетта. Это не первый акт, это не балет Прокофьева. Густая мелодия, что должна бы быть величественной, но оказывается чрезвычайно тоскливой. И песня… Жаль, слова вспомнить не получается. Повернув голову к Баки, уже отбросившему упаковку от свистка на задние сиденья, Стив говорит негромко:       — Помнишь, как там было…? — он напевает мелодию, и Баки задумчиво поджимает губы. Казалось бы, у кого из них тут идеальная память? Все рассыпается. Все забывается. И все сгорает, сгорает, сгорает — дотла. Баки молчит почти половину минуты. Думает, вглядывается в далекую точку света, льющегося из чужого дома, а ещё поводит носом. Хороший он, этот Баки. Стив его очень и очень любит.       Мягко щёлкнув пальцами, Баки, наконец, откликается:       — And if the night is burning I will cover my eyes… — напевать он даже не думает. У него вообще с песнями туго. И голоса нет, и слуха, а ещё — они ведь так ни разу и не сходили в караоке. От этой мысли почему-то становится грустно. Какая глупость. Им через полчаса умирать, а Стив думает о караоке… На самом деле — о сожалениях. Об утерянном. О том, что так и не получилось обрести. Как много всего они отдали Броку? Это ненасытное волчье отродье не стало беречь ничего и просто пожрало одну вещь за другой. Но Баки вспоминает верно. Даже строчку нужную произносит. До того, как Стив кивает и отворачивается, звучит: — Он не дракон.       Это, конечно, резонно. И достаточно правдиво. Поведя плечом, Стив возвращается взглядом к далекой точке света. Все-таки кивает. Только говорит другое:       — Но у него есть то, что он украл, — и по этому, украденному, можно бесконечно долго лить слезы. Это можно оплакивать. За это можно злиться. Вот чем они занимаются из часа в час почти весь прошедший день. Но время — истекает. Оно уже кончилось. У них впереди битва, драка, маленькая война или казнь. Какое бы название ни было выбрано, исход будет одинаков. Брок ведь рассчитывает увидеть их жалкими? Стив не выбирает план даже мысленно, потому что их слишком много. Все они — то ли в его размышлениях, то ли внутри боли. Действие по ситуации будет самым лучшим вариантом, но по итогу все, вероятно, придет к одному. До выезда из квартиры он заходит в своей кабинет и, помимо прочего, забирает из сейфа шприц. Это разработка Тони. Экспериментальный образец. Выдержав мелкую паузу тишины, Стив добавляет: — Вопрос лишь в том, как яростно он решится это защищать.       Он будет биться с ними? Он действительно решится напасть? Кем бы он ни был, он является врагом и это уже никогда не изменится. За все отданное ему, за все украденное и разрушенное им… Стив даже не замечает, как сама собой меняется интонация его голоса. Но замечает, как голос Баки становится иным. Когда он говорит:       — Не яростнее, чем я — тебя.       Это голос возмездия. Он грозен ничуть не попусту. Он зол, потому что был ранен, но — он никого не трогал. Вот в чем правда. Если убрать весь контекст реальности, если просто взять и отвернуться от него, они никогда не были жестоки с Броком, нет-нет, они любили его, они доверили ему столь многое… Они не трогали его.       Он же — кинулся на них первым.       Вот и всё, верно? От начала и до конца. От истоков и до устья. Стив просто хмыкает Баки в ответ и, медленно подняв руку, машет. Безмолвный приказ вернуться к движению считывается тут же. С негромким рычанием заводится двигатель. Стрелка спидометра вздрагивает, поднимаясь на одну из малых отметок. Чем же, чем же, чем же закончится эта ночь? Чем бы она ни закончилась, Брок не заберет у них ничего больше.       И веры ему не будет уже никогда.