Скорость _ ведущая к тебе.

Глава 3       Чимин свернул с грунтовки на темную проселочную дорогу и, наконец, заглушил двигатель в глухой роще, вдали от любых огней. Давящая тишина, нарушаемая лишь тиканьем остывающего мотора и их собственным прерывистым дыханием, обрушилась на них. Первые минуты они просто сидели, прислушиваясь, не донесется ли вдали вой сирен. Но вокруг была лишь ночная тишь. Адреналин начал отступать, оставляя после себя дрожь в руках и оголенные нервы. Чимин опустил голову на руль, его плечи слегка вздрагивали — то ли от смеха, то ли от истерики, то ли от всего сразу. — Черт... — выдохнул он наконец, его голос был хриплым. — Черт.      Чонгук молчал. Он смотрел на его профиль, освещенный лунным светом. На ссадину на его костяшках — след от удара по челюсти Минджуна. — Ты... — начал Чонгук и заколебался, не зная, что сказать. «Ты великолепен»? «Ты сумасшедший»? — Он назвал меня сучкой, — тихо прошептал Чимин, как будто отвечая на его невысказанный вопрос. — Я ненавижу, когда так говорят. — Я знаю, — так же тихо ответил Чонгук. Впервые за все время его голос не содержал ни капли насмешки или злобы. Он был просто... настоящим. Чимин поднял голову и откинулся на спинку кресла, закрыв глаза. — Мой отец... — его голос дрогнул. — Он тоже был гонщиком. Не уличным. Он мечтал о «Формуле». У него не было денег. Он умер на трассе, когда мне было тринадцать. За рулем старого «Лотуса», который чинил своими руками. Он открыл глаза и посмотрел в темное лобовое стекло, словно видя в нем отголоски прошлого. — Мама... она после этого чуть с ума не сошла. Она заставила меня поклясться, что я никогда не сяду за руль. А я... — он горько усмехнулся. — А я в пятнадцать сбежал из дома и нашел Юнги. И банду. И свой «Мустанг». Это была единственная связь с ним, понимаешь? Когда я вел машину... я чувствовал, что он где-то рядом. Что он гордится мной.    Чонгук слушал, не дыша. Все кусочки пазла наконец-то встали на свои места. Его ярость за рулем, его знания, его боль, его ярость, когда тронули вещи отца. — Вот почему... та коробка, — тихо сказал Чонгук. Чимин кивнул, глядя на свои руки. — Да. Это все, что от него осталось. И сегодня... сегодня я снова почувствовал его. На трассе. Это было... — он искал слово. — Страшно? — предположил Чонгук. — Нет, — Чимин повернулся к нему, и в его глазах снова горел тот самый огонь. — Свободно. Я был свободен.       Они смотрели друг на друга в полумраке салона. Вся вражда, все колкости и упреки остались там, на пыльной трассе, вместе с воем полицейских сирен. Здесь же, в тесной кабине, пахло жженой резиной, пылью и их общим страхом, который теперь медленно превращался во что-то иное. — Ты был чертовски великолепен, — наконец сорвалось с губ Чонгука. Признание, вырванное из самой глубины души. Чимин снова улыбнулся, но на этот раз улыбка была мягкой, беззащитной. — А ты... чертовски громко дышишь, когда волнуешься. Мешал сосредоточиться. Чонгук фыркнул, и это был первый по-настоящему естественный звук, который он издал в его присутствии. — Идиот. — Сам идиот, — беззлобно парировал Чимин.     Они снова замолчали, но на этот раз тишина между ними была не колючей, а теплой, живой. Они сидели вдвоем в разбитой машине, скрытые ночью, сбежавшие от всего мира. И впервые за долгое время оба чувствовали, что нашли то, чего так отчаянно искали, даже не осознавая этого. Понимание. И того, кто увидит не маску, а настоящего тебя. Тишина в салоне стала плотной, наполненной отзвуками боли Чимина. Он выдохнул свою историю, и теперь в воздухе висело его горе, такое же реальное, как и они сами. Чонгук смотрел в темноту за окном, его пальцы бессознательно сжимали и разжимали край сиденья. Слова Чимина о папе, о связи через гонки, о запретах... Они нашли в нем глубокий, болезненный отклик. — Она умерла, когда я был еще ребенком, — его голос прозвучал непривычно тихо и хрипло, будто он давно не пользовался этими словами. — Рак. Чимин медленно повернулся к нему, но не перебивал. Он просто слушал, давая ему пространство. — Она... — Чонгук сглотнул ком в горле. — Она была всем. Она смеялась громче всех на моих футбольных матчах, даже если я просто стоял на поле. Она разрешала мне залезать к ней в кровать, когда мне снились кошмары. И пахла... пахла ванилью и тем цветником, что сажала под моим окном. Он замолчал, собираясь с мыслями. — А потом ее не стало. И в этом доме... все стало серым, пустым и тихим. Отец... — его голос дрогнул, — он просто ушел в работу. С головой. Как будто вместе с ней похоронил и все остальные чувства. Он обеспечивал меня всем, кроме... ну, всего остального. — И ты начал все рушить, — тихо сказал Чимин. Это была не констатация, а понимание. Чонгук кивнул, сжимая веки, чтобы сдержать внезапно нахлынувшую влагу. — Да. Сначала просто плохие оценки. Потом драки. Потом первые гонки. Чем громче был скандал, чем больше он злился... тем больше я чувствовал, что хоть что-то происходит. Что он вообще замечает, что я существую . А гонки... — он открыл глаза и посмотрел на Чимина, и в его взгляде была та же самая, знакомая тоска. — Там, за рулем, на бешеной скорости... ты не чувствуешь этой пустоты внутри. Ты не чувствуешь ничего, кроме ветра и рева мотора. И это лучше, чем тишина. Лучше, чем ничего.     Он снова отвернулся, ему было стыдно этого признания. — Я стал грубым. Злым. Иногда я смотрю на себя в зеркало и не узнаю того, кто смотрит в ответ. И мне... мне самому себя страшно. Это была самая честная фраза, которую он когда-либо произносил вслух. Салон снова погрузился в тишину. Затем Чимин мягко сказал: — Я не боюсь тебя.    Чонгук резко обернулся. В глазах Чимина не было ни жалости, ни осуждения. Было лишь спокойное принятие. — Когда ты грубый и злой — да, ты невыносим, — продолжил Чимин, и в уголках его губ дрогнула улыбка. — Но я видел тебя другим. Того, кто принес новую коробку. Того, кто прыгнул в бассейн. Того, кто только что слушал. Этот парень... он мне не страшен.     Чонгук не нашел слов. Груз десятилетней боли, одиночества и гнева, который он так тщательно носил в себе, вдруг стал чуть легче. Потому что кто-то другой увидел его. Не монстра, не проблемного подростка, а просто... человека. Сломленного, но живого. Он медленно протянул руку и коснулся ссадины на костяшках Чимина. Легко, как перышком. — Спасибо, — прошептал он. Всего одно слово. Но в нем было больше, чем в тысячах других.      И в тесном салоне разбитой машины, скрытые ночью, два одиноких мальчика, наконец, нашли то, что искали всю жизнь — того, кто понимает твою боль, потому что носит свою. И в этом понимании рождалось нечто новое, хрупкое и невероятно сильное.         Когда Porsche Чимина бесшумно подкатил к дому, их встретило зрелище, вышибающее весь воздух из легких. У ворот стояли два полицейских автомобиля с мигалками, а на пороге, под перекошенным от ярости лицом господина Чона, стояла его мать — бледная, с заплаканными глазами и сжатыми в комок губами. Полиция уже уходила, кивая на прощание с каменными лицами. Они успели уловить лишь концовку: «...штраф за нарушение общественного порядка и организацию нелегальных гонок будет выслан... Машина эвакуирована на штрафстоянку...» Как только полицейские машины скрылись из виду, господин Чон обернулся к ним. Его обычно спокойное лицо было искажено таким бешенством, которого Чонгук не видел никогда. — ГДЕ ВЫ БЫЛИ?! — его голос прорвался оглушительным раскатом, эхом отозвавшись в ночной тишине. — Мне пришлось выслушивать от полиции, что мой сын и... и мой пасынок участвовали в уличных гонках! Дрались! УБЕГАЛИ ОТ ПОЛИЦИИ! — Пап, я могу все объяснить, — начал Чонгук, делая шаг вперед, пытаясь принять удар на себя.     Но это было ошибкой.Господин Чон , не помня себя, резко шагнул вперед и с такой силой ударил Чонгука по лицу, что тот отшатнулся и едва удержался на ногах. Звук пощечины был коротким и оглушительно громким. — ОБЪЯСНИТЬ?! — закричал он, его тело тряслось. — Ты потащил Чимина в свою грязь! Я ТЕБЯ ПРЕДУПРЕЖДАЛ! Я ТЫСЯЧУ РАЗ ТЕБЯ ПРЕДУПРЕЖДАЛ!     Чимин застыл на месте. Он видел, как заалел след от ладони на щеке Чонгука, видел, как тот стиснул зубы, не проронив ни звука, но боль, которая пронзила его собственное сердце, была острее и реальнее любого удара. Он почувствовал это унижение, эту несправедливость так, будто ударили его самого. И тогда заговорила его мать. Ее голос был не громким, а ледяным, тонким как лезвие, и от этого — в тысячу раз страшнее. Она смотрела на Чимина, и в ее глазах не было ни капли тепла, только разочарование и ужас. — И ты, — она покачала головой, и ее слова падали, как камни. — Я дала тебе все что только могла. Новый дом, новую жизнь. А ты... ты опять за свое. — Ты выбрал грязь, машинное масло и эти долбанные машины. Ты стал таким же, как твой отец. И я, кажется, никогда не смогу тебе этого простить.    Она произнесла это. Самую страшную фразу, которую только можно было придумать. Фразу, которая перечеркивала все их прошлое, всю их любовь, всю его боль от потери отца.    Чимин отступил на шаг, будто от физического удара. Его лицо побелело. Мир сузился до щемящей боли в груди и ледяного безразличия в глазах самого близкого человека. Господин Чон , оглушенный и своей вспышкой, и словами жены, беспомощно опустил голову. А Чонгук стоял, сжимая кулаки, с пылающей щекой, и смотрел на Чимина. И впервые за долгие годы в его глазах была не злоба. Была ярость — не за себя, а за него. За того мальчика, которого только что ранили самым жестоким образом. И в этой тишине, повисшей после материнского проклятия, родилась новая, безоговорочная и яростная решимость — защищать его. Всегда.     Повисла тяжелая, гробовая тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием господина Чона и тихими всхлипами матери Чимина. Чонгук, сжав кулаки, резко развернулся и молча, не глядя ни на кого, ушел в дом. Его спина была прямой, но каждый мускул был напряжен до предела. И тогда заговорил Чимин. Его голос был тихим, но каждое слово падало с весом свинца, прорезая ночную тишь. — Господин Чон, — он повернулся к отчиму. В его глазах не было ни страха, ни подобострастия, лишь холодная, взрослая ясность. — Я вот что хочу у вас спросить. Вы говорите, Чонгук позорит вас. А хоть раз вы пытались его понять? Услышать, что у него внутри?    Отчим поднял на него взгляд, все еще полный гнева, но теперь с примесью растерянности. — Ему не нужно ваше богатство, — продолжил Чимин, и его слова звучали как приговор. — И уж тем более не нужна ваша сила. Ему нужна была ваша любовь. И понимание. А вы дали ему только кошелек и пощечины. Поздравляю.      Прежде чем господин Чон успел что-то ответить, Чимин медленно повернулся к матери. И вот тут его голос дрогнул, но не от слабости, а от накопленной за годы боли. — А ты... — он посмотрел на нее, и в его взгляде была такая глубокая рана, что она невольно отступила на шаг. — Никогда... Слышишь, никогда не смей снова так вспоминать отца. Гонки — это память о нем. Единственное, что у меня осталось от него. Единственное, что заставляло меня чувствовать себя живым, когда весь мой мир рухнул.      Слезы, наконец, выступили на его глазах, но он не смахнул их. Он смотрел на нее, и его слова были полны горькой правды. — Ты счастлива? Да, я вижу, что счастлива. У тебя есть новый муж, новый дом, новая жизнь. — Он сделал паузу, давая ей прочувствовать каждый слог. — Так вот, будь ей. А меня... и память об отце... оставь в покое.         Сказав это, он больше не смотрел на них. Он просто развернулся и пошел в дом. Его шаги были тихими и твердыми. Он просто ушел, оставив их стоять в ошеломленной, пристыженной тишине с грузом его слов, который давил на плечи тяжелее любого штрафа. Он не видел, как за темным углом на втором этаже, стоял Чонгук. Он прижался лбом к холодной стене, и его тело сотрясала тихая, беззвучная дрожь. Он слышал все. Каждое слово. И слезы, которые он так яростно сдерживал все эти годы, наконец, покатились по его щекам, смешиваясь с жаром отцовской пощечины. Впервые после смерти мамы  , кто-то встал на его защиту. Кто-то увидел его боль и назвал ее по имени. И этот кто-то был им — парнем с глазами полными бури, который только что своей хрупкой, но несгибаемой волей сокрушил стену непонимания, которую Чонгук не мог пробить годами.     Чимин поднялся в свою комнату, но не остался в ней. Его сердце все еще бешено колотилось от выплеснутых эмоций, а в ушах стоял эхо его же собственных слов, сказанных матери. Но самой яркой картинкой перед глазами было лицо Чонгука в момент той пощечины. И его уход. Он взял с полки небольшую аптечку, которую собрал еще во Флориде, и направился к комнате Чонгука. Не постучав, он вошел внутрь. Комната была в полумраке, освещена лишь одним торшером. Чонгук сидел на краю кровати, спиной к двери, его плечи были напряжены. Он не обернулся. — Выйди, — его голос прозвучал глухо и отстраненно. — Нет, — просто сказал Чимин, закрывая за собой дверь.     Он подошел и поставил аптечку на тумбочку. Только тогда Чонгук резко повернулся. Его щека была красной и припухшей, а в глазах бушевала знакомая буря — смесь ярости, унижения и боли. — Я сказал, уходи! — прошипел он. — Хватит уже играть в доброго самаритянина ! Тебе меня не жалко? Или тебя просто развлекает зрелище?     Раньше такие слова задели бы Чимина, заставили бы огрызнуться или уйти. Но сейчас он смотрел на этого взбешенного, раненого зверя, отчаянно отгоняющего всех своими шипами, и чувствовал не раздражение, а странное, щемящее тепло в груди. Чем громче рычал Чонгук, тем яснее Чимин видел скрывающегося за этим семилетнего мальчика, который только что потерял маму. — Нет, — снова повторил Чимин, его голос был спокоен. Он открыл аптечку и достал антисептик и ватный диск. — Мне не жалко. Жалость — для слабых. А ты не слабый. Тебе просто…..больно.   Он сделал шаг вперед. Чонгук вскочил с кровати, сжимая кулаки. — Не подходи ко мне!    Но Чимин не остановился. Он подошел вплотную, подняв руку с ватным диском. Его взгляд был твердым, но не враждебным. — Сиди, — тихо приказал он.     И случилось невероятное. Чонгук замер. Его ярость, казалось, наткнулась на невидимую, но непробиваемую стену спокойствия Чимина. Он не сдался, не расслабился, но его протест утратил силу. Он стоял, тяжело дыша, позволяя Чимину прикоснуться к его раскаленной щеке.Прохладная жидкость коснулась кожи, и Чонгук вздрогнул, но не отдернулся. Он смотрел в глаза Чимину, которые были так близко. В них не было ни страха, ни торжества. Была лишь сосредоточенная нежность, которая обезоруживала сильнее любой драки. Чимин аккуратно обрабатывал ссадину, его движения были уверенными и бережными. Он видел, как сжимаются веки Чонгука, как дрожит его подбородок. — Ты зачем это сделал? — прошептал Чонгук, его голос снова сорвался, на этот раз от сдерживаемых эмоций. — Зачем сказал им все это?    Чимин на секунду остановился, встретившись с его взглядом. — Потому что кто-то должен был, — тихо ответил он. — И потому что... мне стало больно смотреть, как тебя ранят.     Он убрал вату и просто постоял рядом, не отходя. Их дыхание смешалось в тишине комнаты. Шипы Чонгука опали, оставив после себя лишь хрупкую, оголенную уязвимость. И Чимину в этот момент захотелось не спорить, не доказывать. Ему захотелось просто быть рядом. Защитить его от всего мира. И от него самого.

***

     Комната была погружена в темноту, нарушаемую лишь слабым светом из окна. Они лежали рядом в огромной кровати, но между ними лежала пропасть, выкопанная их же словами и поступками. — Я ударил его, — тихо, почти бесшумно, проговорил господин Чон. Он лежал на спине, уставившись в потолок. — Я поклялся себе после смерти Хеджин, что никогда... Никогда не подниму на него руку. А сегодня... я его ударил.    Его голос дрогнул от стыда и ужаса перед самим собой. Мать Чимина же лежала, отвернувшись к стене, но ее плечи были напряжены. — А я... — ее голос был беззвучным шепотом, полным слез. — Я сказала сыну, что никогда не прощу его. За то, что он... похож на своего отца. — Она сжалась в комок, как будто от физической боли. — Как я могла? Я видела его глаза. Я... я сломала его.    В тишине слышалось лишь их прерывистое дыхание. Стыд висел в воздухе, густой и удушливый. — Он был прав, — снова заговорил господин Чон, переворачиваясь на бок, чтобы посмотреть на ее спину. — Чимин. Он сказал, что я никогда не пытался его понять. Чонгука. Я... я просто боялся. Боялся, что увижу в нем свое отражение — неудачника, который не смог спасти жену и не знает, как вырастить сына. Проще было злиться. Проще было винить его.     Он провел рукой по лицу, чувствуя неподъемную тяжесть прожитых лет. — А ты... — он осторожно коснулся ее плеча. — Чего ты боишься? Она резко перевернулась к нему. В темноте он видел, как слезы блестят на ее щеках. — Я боюсь потерять его! — выдохнула она. — Каждый раз, когда он садится за руль, я снова вижу ту ночь... Мне сообщают, что Дохён мертв. Я не переживу этого с Чимином! Лучше уж он будет ненавидеть меня, но будет жив! И в этих глазах Чон старший увидел что ,ее ярость, ее жестокие слова — это всего лишь израненная, уродливая, но любовь. Панический страх потерять последнее, что у нее есть.Он медленно потянулся и взял ее руку. Она не отдернула ее. — Мы оба... мы оба поступили ужасно, — тихо сказал он. — Мы срываем на них свою боль. Свой страх. — Что же нам теперь делать? — прошептала она, словно маленькая, потерянная девочка. — Мы ранили их слишком сильно. — Не знаю, — честно признался господин Чон, сжимая ее холодные пальцы. — Но мы должны что-то сделать. Иначе мы потеряем их навсегда.    Они лежали в тишине — два напуганных родителя , которые наконец-то увидели свое отражение в осколках семьи, которую они сами же и разбили. И этот тихий, ноющий стыд был первым шагом к искуплению.          Вернувшись с пробежки с мокрыми от пота висками и ровным дыханием, Чимин замер на пороге кухни. Картина, которую он увидел, была настолько неожиданной, что на секунду показалась миражом. Его мама стояла у плиты. Не горничная, не повар, а она. На ней был ее, знакомый до боли домашний халат, а в руках она держала сковороду, на которой шипели яичница-глазунья и бекон — точно такие, как он любил, и как она готовила по выходным в их старой квартире во Флориде. В воздухе пахло кофе и ностальгией. Услышав его шаги, она обернулась. Ее лицо было бледным, с синяками под глазами, но она попыталась улыбнуться. Улыбка вышла нервной, натянутой. — Я... подумала…… — тихо сказала она, отводя взгляд к сковороде.     Чимин медленно вошел, вытирая лицо полотенцем. Он видел, как дрожат ее руки, и как ей неловко под его спокойным, изучающим взглядом. Он подошел к столу, где уже стоял стакан свежевыжатого апельсинового сока. — Спасибо, — так же тихо ответил он, садясь.       Она положила перед ним тарелку с завтраком и села напротив, сжимая в коленях собственные руки. Молчание было густым и неудобным. — Чимин... — она начала и тут же замолчала, глотая ком в горле. Ее глаза наполнились слезами. — То, что я вчера сказала... про отца... Это было ужасно. Я не думала... Я не это имела в виду. Прости меня.       Она смотрела на него, умоляя о прощении. Чимин, положил в рот кусочек бекона и медленно прожевал. Затем поднял на нее взгляд. В его глазах не было злости. Была лишь глубокая, взрослая усталость и... понимание. — Я знаю, — сказал он просто. — Я знаю, что ты не это имела в виду. Ты испугалась. Ты всегда так делаешь, когда боишься за меня. Ты становишься... жестокой, чтобы « спасти» меня от опасности.      Она смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова, пораженная его проницательностью. — Я не собираюсь бросать гонки, мама, — продолжил он, его голос был ровным и твердым. — Это часть меня. Как папа. И ты не сможешь вырезать ее, как раковую опухоль. Ты либо примешь это... либо... — он не договорил, но продолжение витало в воздухе. «Либо потеряешь меня навсегда».   Он отпил сок. — Но я тебя люблю. Несмотря ни на что. И я знаю, что ты тоже меня любишь. Просто... давай не будем больше делать друг другу так больно, хорошо?      Он не ждал громких извинений или объятий. Он просто предложил перемирие. Рациональное, взвешенное, как взрослый человек. Ее слезы, наконец, потекли по щекам, но теперь это были слезы облегчения и стыда. Она кивнула, не в силах говорить. Чимин доел завтрак, встал и, проходя мимо, на секунду остановился, положив руку ей на плечо. Легко, почти невесомо. — Спасибо за завтрак. Он был очень вкусный.        И он ушел, оставив ее одну с ее слезами и началом долгого пути к исцелению. Он был ее сыном. И в свои двадцать он оказался мудрее ее самой. В гараже пахло маслом, бензином и напряжением. Чонгук, с мрачным видом, с силой закручивал какую-то деталь на своем мотоцикле, делая вид, что не замечает отца, стоящего в дверном проеме. — Чонгук, нам нужно поговорить, — начал господин Чон, его голос звучал устало и натянуто. — Некогда, — отрезал Чонгук, не оборачиваясь. — Видишь, я занят. — Я пришел извиниться, — настойчиво, но тише продолжил отец. — Вчера... я был не прав. Я потерял контроль. Чонгук резко выпрямился и бросил гаечный ключ на верстак с оглушительным лязгом. — Ага, конечно! Очередные слова! «Не прав», «потерял контроль»! А что изменится, а? Ничего! Завтра ты снова увидишь меня не таким, каким хочешь, и снова потеряешь контроль?! Потому что это единственный язык, на котором ты умеешь говорить!      Его голос сорвался на крик, в нем плескались годы накопленной боли и гнева. Он шагнул к отцу, и его глаза горели. — Ты думаешь, одна пощечина — это самое страшное, что ты мне сделал? Самое страшное — это тишина после того, как мама умерла! Это пустота в этом доме! Это то, что ты смотрел сквозь меня все эти годы!   Господин Чон побледнел. Готовый ответ застрял у него в горле. Он видел, как его сын трещит по швам, и не знал, как это остановить. Еще одно неверное слово — и между ними рухнет все окончательно. В этот момент в гараже появилась тень. Чимин, услышав голоса, заглянул внутрь. Он видел напряженную спину Чонгука и потерянное лицо его отца. Не говоря ни слова, Чимин вошел и подошел к Чонгуку. Он не встал между ними, а просто оказался рядом с ним, слегка касаясь его плеча своим. — Чонгук, хватит, — сказал он тихо. Его голос не был повелительным. Он был спокойным и твердым, как камень.      И произошло невероятное. Чонгук, который секунду назад был готов взорваться, замолчал на полуслове. Его кулаки разжались. Он не отстранился от прикосновения. Он просто стоял, тяжело дыша, уставившись в пол, но его ярость, казалось, встретила невидимый барьер и начала отступать. Только тогда Чимин повернулся к господину Киму. Его взгляд был прямым и честным. — Господин Чон, — заговорил он, и его тон был рациональным, как во время разговора с матерью. — Извинения — это только первый шаг. Самый тяжелый — следующий. Вам придется научиться слушать. Даже когда он кричит. Потому что за криком всегда что-то скрыто.       Он говорил это без упрека, но как констатацию факта. Затем он снова посмотрел на Чонгука. — А тебе, — его голос снова стал другим — более мягким, но с несгибаемым стержнем внутри, — пора перестать использовать свою боль как оружие против самого себя. Это разрушает только тебя.      Чонгук ничего не ответил. Он просто стоял, слушая, и его плечи под рукой Чимина постепенно расслаблялись.Господин Чон смотрел на эту сцену, и в его душе что-то щелкнуло. Он видел, как неукротимый, яростный шторм, которым был его сын, стихал от одного тихого слова, от одного прикосновения этого парня. Он видел, как Чимин не боится его гнева, а принимает его и направляет.И он понял. Понял с пронзительной, почти болезненной ясностью. Раньше усмирить этот огонь в Чонгуке могла только его мать. Теперь этим человеком стал Чимин. Он медленно кивнул, его взгляд перешел с сына на Чимина, и в нем читалось не только осознание, но и глубокая, безмолвная благодарность. — Ты прав, — тихо сказал он, обращаясь к Чимину. — На все сто процентов прав. — Он сделал шаг назад, давая им пространство. — Я... я оставлю вас. Чонгук... Мы поговорим позже. Когда будешь готов.        И он вышел, оставив их вдвоем в гараже. Он уходил с тяжелым сердцем, но и с крошечной искоркой надежды. Потому что теперь он знал — его сын не один. У него есть тот, кто способен его понять. И, возможно, это было даже важнее, чем его собственное, запоздалое прозрение.         Как только дверь гаража закрылась за отцом, напряжение, сдерживаемое Чонгуком, не исчезло. Оно сменило вектор. Вся ярость, боль и унижение, которые он чувствовал, не находя выхода, с новой силой обрушились на него самого. И единственным доступным ему способом справиться с этим был выплеск наружу. Он резко развернулся к Чимину, его глаза снова запылали, но теперь это был не чистый гнев, а отчаянная, животная агония. — И ты! — его голос сорвался на хрип. — Зачем ты вообще тут? Чтобы показать, какой ты умный и собранный? Что ты все понимаешь, а я просто истеричный ублюдок, который не может держать себя в руках?!     Он шагнул к Чимину, вторгаясь в его личное пространство, пытаясь запугать, оттолкнуть, заставить уйти — сделать что угодно, лишь бы он не видел его сейчас таким. — Иди к отцу! Иди и получай свою медаль «лучшего сына»! Ты ее заслужил!    Чимин же не отступил ни на шаг. Он видел это. Видел, как за вспышкой ярости в глазах Чонгука плещется настоящая, недетская паника. Он видел, как дрожат его руки, и как прерывисто он дышит, будто вот-вот задохнется. И вместо того, чтобы ответить на агрессию , агрессией , Чимин сделал нечто совершенно противоположное. Он медленно, давая Чонгуку время отреагировать, поднял руки и мягко, но твердо взял его лицо в свои ладони. Его пальцы прикоснулись к горячей коже, обхватив скулы. — Чонгук, — его голос прозвучал негромко, но с абсолютной, непоколебимой уверенностью. — Смотри на меня. Дыши.     Чонгук попытался вырваться, отвести взгляд, но не смог. Его взгляд был прикован к темным, спокойным глазам Чимина. — Тихо, — снова сказал Чимин, проводя большими пальцами по его вискам. — Я тут. Рядом. Мне не страшно. И тебе не должно быть.     Его прикосновение было как якорь в бушующем море эмоций Чонгука. Оно не позволяло ему утонуть. — Ты должен успокоиться, — продолжал Чимин, его слова были простыми и прямыми. — Потому что чем больше ты даешь волю этой боли и злости, тем сильнее они тебя съедают изнутри. Тем больнее тебе будет потом.    Он говорил как человек , который сам прошел через ад и знает, каково это.И гнев Чонгука, не встретив сопротивления, начал таять. Он не испарился, а медленно, с шипением, отступил, оставив после себя лишь дрожь и оголенные нервы. Его дыхание, ранее прерывистое, стало глубже. Он не отрывал взгляда от Чимина, и в его глазах читалось непонимание, шок и... облегчение.Он обрушил на него всю свою ярость, а тот... просто поймал его. Не дал упасть.Чимин не убирал рук, продолжая держать его лицо, пока последние судороги гнева не покинули тело Чонгука. Только тогда он медленно опустил ладони, но остался стоять близко. — Лучше? — тихо спросил он.      Чонгук не ответил. Он просто кивнул, опустив голову, на его плечо. Это было не не примирение. Это было молчаливое признание: «Да. С тобой — лучше».

***

        Последующие дни стали пыткой для них обоих. Чонгук, не в силах справиться с уязвимостью, которую показал в гараже, начал отчаянно строить стены заново. Он стал грубым, холодным, намеренно избегал Чимина, а когда их пути пересекались, бросал колкости. Он крал его учебники и прятал, «случайно» проливал его кофе, отпускал язвительные замечания в его сторону при друзьях. Но с каждым таким поступком ему становилось только хуже. Он видел, как Чимин сначала смотрел на него с вопросом в глазах, потом с разочарованием, а потом… просто перестал реагировать. Он принимал эти пакости с ледяным спокойствием, и это молчаливое принятие жгло Чонгука изнутри сильнее любой ответной грубости. Он пытался сделать себе больно через Чимина, а в итоге резал по живому сам себя.      И вот настал день, когда он перешел черту. В переполненной студенческой столовой, окруженный своими друзьями, он громко, с показным презрением, начал разговор о гонках. — Ну что, наш местный гонщик-вундеркинд, — его голос прозвучал нарочито громко, привлекая внимание окружающих. — Когда следующее цирковое представление? Уже надоело просто по универу на своем «Порше» рассекать, хочешь снова показать, какой ты крутой?      Чимин, сидевший за соседним столом с парой однокурсников, даже не поднял на него взгляд, продолжая есть. Это молчание взбесило Чонгука еще сильнее. — Или ты уже всего добился? — язвительно продолжил он, чувствуя, как яд наполняет его душу. Он не хотел этого говорить. Но что-то внутри, темное и испуганное, толкало его дальше, заставляя наносить самый сокрушительный удар. — Ну да, ты же уже лучше своего отца, да? Тот, наверное, на старом «Лотусе» по задворкам гонял, а ты на гиперкаре. Настоящая легенда. Прыгнул выше головы. Жаль, папаша не дожил, чтобы посмотреть, как его сынок его переплюнул.      Воздух в столовой застыл. Слова повисли в тишине, отравленные и безвозвратные. Чимин медленно, очень медленно поднял голову. Он не смотрел на Чонгука с ненавистью. Его лицо было абсолютно пустым, белым как мел. Но его глаза… в них была такая бездонная, тихая боль, что у нескольких рядом перехватило дыхание. Он смотрел на Чонгука, словно видел перед собой не человека, а нечто невообразимо чужое и жестокое. Он не сказал ни слова. Он просто встал, развернулся и пошел к выходу. Его спина была прямой, но каждый шаг давался ему с нечеловеческим усилием. И вот тогда Чонгука накрыло. Не злость, не досада. Волна такой всесокрушающей, животной агонии, от которой у него потемнело в глазах. Он увидел отражение своих слов в глазах Чимина — эту сокрушительную боль, которую он причинил. И он понял. Он не просто перешел черту. Он взял и выжег все, что между ними было, дотла. Ему стало физически плохо. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди, а в горле стоял ком, не дающий дышать. Боль, которую он чувствовал, была в сто, в тысячу раз сильнее, чем все, что он пытался вызвать своими пакостями. Он стоял, окруженный гробовой тишиной и осуждающими взглядами, и смотрел на пустой дверной проем, в котором только что исчез Чимин. И впервые за долгие годы он почувствовал себя не бунтарем, не королем, а самым настоящим монстром. И этот монстр, глядя на оставленную Чимином нетронутую тарелку, тихо, про себя, прошептал: — Что же я наделал…      Тишина в столовой длилась несколько секунд, а затем взорвалась шепотом и осуждающими взглядами. Первым пришел в себя Техён. Он повернулся к Чонгуку, и его обычно томное, насмешливое лицо было искажено холодным презрением. — Ну молодец, Чонгук, — его голос был тихим и острым, как лезвие. — Нет слов. Ты вообще... что творишь. Он тебе ничего плохого не сделал. Ничего. А ты... — Техён с силой провел рукой по волосам, не в силах подобрать слов. — Ты вообще с головой не дружишь! — Да, мужик, это уже слишком, — мрачно поддержал Хансоль, отодвигая свой стул. — Про папу его... это низко. — Полный отстой, — бросил Минхо, смотря на Чонгука с таким разочарованием, будто видел его впервые.      Их слова долетели до Чонгука сквозь оглушительный гул в его собственной голове. Он не видел их лиц — он видел, как от него отворачиваются те, кто всегда был рядом. И это был последний, сокрушительный удар. «Финиш», — пронеслось в его воспаленном сознании. Все. Он все разрушил. Все, что хоть как-то начало налаживаться. Все, что имело значение. Он не помнил, как выбежал из столовой. Он просто рванулся, снося все на своем пути, вылетел в университетский двор и озираясь по сторонам, ища ту самую знакомую фигуру. И он увидел его. Чимин стоял у фонтана, спиной к нему, его плечи были неестественно напряжены. — Чимин! — хрипло крикнул Чонгук, подбегая к нему. — Чимин, послушай... я...     Чимин медленно обернулся. И Чонгук снова увидел ту же пустоту в его глазах, что и в столовой. Но теперь в них добавилось что-то еще. Ледяная злость. — Я не хочу тебя слушать, Чонгук, — голос Чимина был ровным и безжизненным. — Никогда больше не походи ко мне! — Но я... я не это имел в виду! Я просто... — Чонгук попытался схватить его за руку.    И тогда Чимин взорвался. Его движение было быстрым, точным и сконцентрировавшим в себе всю накопленную боль, разочарование и ярость.Он развернулся всем корпусом и со всей силы ударил Чонгука в челюсть.    Удар был сокрушительным. Это был удар человека, которого довели до края. Чонгук отлетел назад, споткнулся и тяжело рухнул. В ушах зазвенело, а во рту тут же появился вкус крови. Он, задыхаясь, поднял голову. Чимин стоял над ним, сжимая сведенную от удара руку в кулак. Его грудь тяжело вздымалась, в его глазах не была бесконечная усталость и горечь. —Ты все уже сказал! — тихо сказал Чимин. —А я все услышал! Оставь меня в покое.        И он ушел. Медленно, не оглядываясь. Оставив Чонгука одного на холодной земле, с окровавленной губой, с разбитым лицом и с осознанием полной, абсолютной потери. Он добился своего. Он оттолкнул его. И теперь внутри него была лишь зияющая, ледяная пустота, в которой эхом отзывался звук того самого удара. Удара, который он заслужил. Чонгук стоял в оцепенении , прижимая окровавленную ладонь к челюсти. Мир плыл перед глазами, но боль внутри была острее и реальнее любой физической. Он услышал быстрые шаги и увидел, как мимо него проносится Техён. Лучший друг даже не остановился, лишь на бегу бросил через плечо, с трудом сдерживая ярость: — Бро, ты же понимаешь, что заслужил это по полной!     И он помчался догонять Чимина. Чонгук, все еще не в силах пошевелится, наблюдал, как Техён догоняет уходящую фигуру. Он видел, как Техён окликнул его, как Чимин остановился, его плечи бессильно опустились. И тогда Техён, не говоря ни слова, просто обнял его. И Чимин... Чимин не оттолкнул его. Он позволил себя обнять. Его голова медленно, в немом истощении, упала на плечо Техёна. В этой позе была такая беззащитность и доверие, которых Чонгук добиться так и не смог. Наоборот, он растоптал их. Они простояли так несколько секунд —Техён, держащий его, и Чимин, ищущий в этом объятии хоть каплю утешения. Чимин медленно выпрямился, кивнул что-то Техёну, и они вместе пошли прочь, не оглядываясь.      И вот тогда, Чонгука наконец осенило с такой сокрушительной силой, что у него перехватило дыхание.Он только что потерял его.Он потерял человека, который видел его настоящего — не короля трасс, не грубого задиру, а того испуганного мальчика, который до сих пор тоскует по маме. Человека, который не боялся его ярости, а принимал ее и пытался успокоить. Человека, который открыл ему свое собственное, израненное сердце, рассказав о самом большом горе.И что он сделал? Он взял и добавил в это сердце еще один, самый болезненный шрам. Он использовал его боль как оружие.Пустота, зияющая внутри, вдруг наполнилась леденящим ужасом и таким всепоглощающим раскаянием, что он сглотнул ком в горле, и по его щекам, смешиваясь с кровью, покатились тихие, горькие слезы. Он все разрушил. Своими же руками.

***

    Чимин и Техен сидели на скамейке в самом отдаленном уголке университетского парка. Первые несколько минут прошли в тишине, нарушаемой лишь прерывистым дыханием Чимина. Он сидел, сгорбившись, уставившись в землю, сжимая и разжимая покрасневшие костяшки пальцев. — Он просто... он полный мудак, — наконец выдохнул Техён, глядя на него с болью. — Полностью отбитый. Ты правильно сделал, что ударил его. Он этого заслужил. Чимин медленно покачал головой, но не в знак согласия. — Я не хотел его бить, — его голос был глухим и уставшим. — Я просто... хотел, чтобы он остановился. Чтобы эта боль прекратилась. — Какая боль? Твоя? — мягко спросил Техён. — Его, — почти беззвучно прошептал Чимин. Он поднял на Техёна глаза, полные отчаяния и странного понимания. — Он же... он же не справляется, Техён. Он как раненый зверь, который кусает всех подряд, потому что не знает, как еще справиться с болью. Он сам себя ненавидит за это. И чем больше он это делает, тем глубже закапывается.     Техён смотрел на него, и его собственное сердце сжималось от сложности этой картины. Чимин только что пережил жестокое предательство, а его первая мысль была не о мести, не о своей обиде, а о ... боли Чонгука. — Он сказал тебе ужасные вещи, Чимин , — тихо напомнил Техён, используя его «флоридское» имя, чтобы достучаться. — Которым нет оправданния. — Я знаю, — Чимин снова опустил голову. — И мне больно. Очень. Но... — он замолчал, подбирая слова. — Когда я посмотрел на него в столовой, прежде чем все это сказать... он выглядел так, будто вот-вот взорвется. Он просто не умеет просить о помощи. Он умеет только разрушать. Чимин вытер лицо рукой. — Он несчастный, сломленный ребенок. И вместо того чтобы помочь ему... я ударил его.      В его голосе прозвучала вина. Не за удар, а за то, что не смог достучаться. Техён сидел, ошеломленный. Он видел все — и обиду, и гнев, и справедливое возмездие. Но то, что он видел сейчас в Чимине, было гораздо глубже. Это было...сострадание. Страшное, ранящее, но подлинное сострадание к тому, кто причинил ему боль. И в этот момент Техён все понял. Окончательно и бесповоротно. Он положил руку на плечо Чимина, и его голос стал нежным и печальным. — Ты все еще беспокоишься о нем. Даже сейчас. Чимин не ответил. Он просто закрыл глаза, и это было красноречивее любых слов.      Техён смотрел на него и видел правду, которую, возможно, еще не осознавал сам Чимин. Чонгук не просто влез ему в душу. Он врос в его сердце корнями. Ядовитыми, колючими, причиняющими боль — но уже неотделимыми. И как бы Техён ни хотел быть тем, кто его утешит, он понимал — главная битва и главное исцеление происходили не здесь. Чимин был связан невидимой нитью с Чонгуком , который сидел сейчас где-то с разбитой губой и, возможно, наконец начинал прозревать. — Черт, — тихо выругался Техён, больше не в силах сдержать смесь восхищения и горькой досады. — Да он же в тебе сидит, как заноза. И ты даже не пытаешься его вытащить.       Комната Чимина погрузилась в вечерние сумерки. Он сидел на кровати, пытаясь читать, но слова расплывались перед глазами, уступая место одной и той же картине — глазам Чонгука, полным шока и боли в момент удара. Тихий, почти неслышный стук в дверь заставил его вздрогнуть. Сердце бешено заколотилось, уже зная, кто там. — Войдите.      Дверь медленно открылась. В проеме стоял Чонгук. Он не решался переступить порог, его могучая фигура казалась внезапно ссутулившейся и меньше ростом. Он вошел медленно, будто по битому стеклу, и закрыл за собой дверь, не сводя с Чимина взгляда, полного страха и неуверенности. Лунный свет из окна выхватывал его лицо. Темно-багровый синяк налился на его скуле, а нижняя губа была разбита и припухла. Вид его был жалким и поверженным. Чимин смотрел на него. И странное дело — он не чувствовал ни злорадства, ни застарелой обиды. Вся ярость и боль, бушевавшие в нем днем, куда-то ушли, оставив после себя лишь тихую, щемящую пустоту. И в этой пустоте зародилось что-то другое. Что-то теплое и тяжелое одновременно.    Он видел перед собой не высокомерного задиру, не «короля», а того самого испуганного мальчика из гаража. Зверька, который столько лет рычал и кусался от страха, а на самом деле отчаянно хотел всего одного — чтобы его просто обняли и приласкали. Чтобы сказали, что все будет хорошо. Чонгук стоял, не в силах вымолвить ни слова, просто глотая воздух, собираясь с духом.И тогда Чимин поднялся с кровати. Он не сказал ни слова. Он просто подошел к нему, медленно, давая тому время отпрянуть, и остановился в сантиметре. Он поднял руку и кончиками пальцев, с трепетной осторожностью, коснулся его разбитой губы. Чонгук вздрогнул, но не отпрянул. Его глаза расширились, наполняясь влагой. — Больно? — тихо спросил Чимин, и его голос прозвучал хрипло от нахлынувших эмоций.     Чонгук не смог ответить. Он лишь сдавленно выдохнул, и это был звук полной капитуляции. Все стены, все укрепления рухнули разом. И тогда Чимин обнял его.Он просто притянул его к себе, обвив руками вокруг шеи, и прижал его голову к своему плечу. Это было объятие прощения , признание. Признание в том, что он видит. Видит его боль, его одиночество, его страх. И принимает все это. Чонгук замер на секунду, его тело окаменело от шока. А потом он сломался. Его руки с безумной силой обвили талию Чимина, он вцепился в него, как тонущий, и спрятал лицо в его шее. Его плечи затряслись от беззвучных, но таких горьких рыданий, которые он сдерживал, возможно, все эти десять лет. Они стояли так в полумраке комнаты — два сломленных мальчика, нашедших, наконец, причал в объятиях друг друга. Никаких слов не было нужно. Все было сказано этим молчаливым прикосновением, этой дрожью, этим теплом, которое наконец-то растопило лед между ними.      Спустя 10 минут они сидели на краю кровати, плечом к плечу, но не касаясь друг друга. Тишина в комнате была густой, тяжелой, наполненной невысказанным. Следы слез на лице Чонгука высохли, оставив лишь соленую стянутость на коже и болезненную ясность в глазах. Он смотрел на свои руки, сжатые в коленях, и его голос, когда он наконец заговорил, был тихим. — Я... я не знаю, как это делать. Просить прощения. — Он сглотнул. — Я только умею злиться. Это как... щит. Если я зол, мне не больно. Если я нападаю первым, мне не больно .      Он рискнул бросить быстрый взгляд на Чимина, ища в его глазах осуждения, но нашел лишь терпеливое внимание. — То, что я сказал... про твоего отца... — его голос дрогнул, и он снова уставился в пол, словно не в силах вынести тяжести своего поступка. — Это самое ужасное, что я когда-либо делал. Потому что я знал. Я знал, куда бить, чтобы было больнее всего. И я ударил. Я использовал твою боль, чтобы сделать тебе больно, потому что... потому что сам был напуган. Он глубоко вдохнул, его плечи напряглись. — Я испугался, Чимин. В гараже... ты увидел меня. Настоящего. Того, кого я прячу ото всех. И мне стало так страшно, что ты теперь знаешь, какой я слабый... жалкий... что я не выдержал. Мне нужно было снова стать тем, кого все боятся. Даже если ценой этого стал... ты.      Он замолчал, собираясь с духом, чтобы выговорить самое главное. — Но когда я увидел твои глаза в столовой... ту пустоту... я понял. Я не стал сильнее. Я просто уничтожил единственного человека, который... который смотрел на меня и не видел монстра. — Его голос сорвался на шепот. — И я разрушил это. Своими руками. И сегодня, сидя на холодной земле, я понял, что лучше бы ты ударил меня еще раз, десять раз, чем просто... ушел.    Он наконец поднял на Чимина взгляд, и в его глазах стояла такая бездонная, сырая боль и раскаяние, что у Чимина сжалось сердце. — Прости меня. Пожалуйста. Я не заслуживаю этого, я знаю. Но... прости.     И в этот момент за дверью, в темноте коридора, замер господин Чон . Он шел мимо, и до него донеслись приглушенные голоса. Он уже хотел уйти, но слова сына заставили его остановиться как вкопанному. Он слышал все. Каждое тихое, надломленное признание. Каждое слово о страхе, о боли, о его, как отца, неумении помочь. Он прислонился лбом к прохладной стене, слушая, как его сын, этот всегда яростный и с неуправляемый шторм в сердце , говорит тихим, сломленным голосом, о своей слабости. И впервые за долгие годы он услышал не гнев подростка, а крик о помощи своего маленького мальчика, который все еще тосковал по маме и не знал, как жить с этой болью. И он понял, что Чимин был прав. Он, отец, дал сыну все, кроме самого главного — понимания и любви, не обремененной ожиданиями. Он не вошел. Он просто постоял еще мгновение, сжимая руку в кулак от стыда и горького прозрения, а потом так же тихо, как и пришел, ушел. Оставив сына наедине с тем, кто, возможно, смог достучаться до его сердца лучше, чем он сам за все эти годы.      Чонгук вышел из комнаты Чимина с ощущением, будто его вывернули наизнанку. Он был опустошен, но странно спокоен. Груз, который он тащил годами, казалось, чуть сдвинулся, стал легче. Он направился к кухне, чтобы напиться воды, но в гостиной, в темноте, у окна, стояла высокая, узнаваемая фигура. — Чонгук, — тихо позвал его отец.     Чонгук замер. Старая привычка — напрячься, приготовиться к обороне, к новому упреку — сработала мгновенно. Но что-то в тоне отца было иным. Не обвиняющим, а... усталым. И таким же опустошенным, как он сам. — Можно поговорить? — спросил отец, поворачиваясь к нему. В свете луны его лицо казалось постаревшим.     Чонгук молча кивнул и медленно подошел. Они стояли друг напротив друга, разделенные всего парой шагов и пропастью из десяти лет молчания. — Я... слышал, — начал отец, и его голос дрогнул. — Он посмотрел прямо на сына, и его глаза блестели в полумраке. . — После того как мама ушла... — господин Чон с трудом сглотнул, — мне было так больно, что я... я просто закрылся. Я думал, если я не буду чувствовать, то и тебе будет легче. Если я буду обеспечивать тебя... этого будет достаточно. Я был слепым идиотом.       Он сделал шаг вперед, и его рука неуверенно потянулась к Чонгуку, но опустилась, не решаясь прикоснуться. — Я видел, как ты страдаешь. Видел, как ты злишься. И вместо того чтобы обнять тебя, как это сделала бы она... я отворачивался. Я боялся твоей боли, Чонгук. Потому что она была точным отражением моей. И я был слишком слаб, чтобы встретится с ней лицом к лицу. Слезы, потекли по его щекам. — Прости меня. Прости, что заставил тебя чувствовать себя одиноким в твоем же доме. Прости, что не смог быть тебе отцом, когда ты нуждался во мне больше всего.     Чонгук стоял, не двигаясь, чувствуя, как стена льда вокруг его сердца с треском раскалывается. Он видел перед собой не могущественного бизнесмена, а сломленного горем мужчину, его отца, который тоже все эти годы плакал в тишине. — Папа... — это слово вырвалось у него впервые за много лет хриплым, сдавленным шепотом.     И тогда господин Чон сократил расстояние между ними и обнял его. Обнял так крепко, так отчаянно, будто боялся, что сын исчезнет. И Чонгук... Чонгук обнял его в ответ. Он вцепился в спину отца, спрятал лицо в его плече, и его тело снова затряслось от рыданий —и это были слезы облегчения. Десятилетнего облегчения. — Она бы так нас ненавидела за то, что мы сделали, — сквозь рыдания выдохнул Чонгук. — За то, что мы позволили всему сломаться. — Знаю, сынок, знаю, — тихо ответил отец, гладя его по спине, как в детстве. — Но мы можем это исправить. Я обещаю. Я буду стараться. Я буду здесь. Всегда.       Они стояли, обнявшись, в тишине ночи — два самых главных мужчины в жизни той женщины, которая их любила и всегда будет любитт. И впервые за долгое время они чувствовали не боль утраты, а ее любовь, которая наконец-то снова объединила их. Она была бы счастлива.     Из полумрака коридора, за этой сценой наблюдали двое. Чимин и его мать. Они стояли рядом, привлеченные приглушенными звуками голосов, а затем замерли, увидев отца и сына, обнявшихся в лунном свете. Мать Чимина смотрела на них, и по ее щеке медленно скатилась слеза. От осознания чего-то давно утраченного и вдруг обретенного.. Она тихо повернулась к сыну, ее глаза сияли в темноте влажным блеском. Она положила руку ему на руку и прошептала так тихо, что слова были едва слышны, но несли в себе всю глубину ее благодарности и стыда: — Спасибо, сынок.    Он посмотрел на нее, вопросительно подняв бровь. — Спасибо, что смог сделать то, чего не смогла я, — она кивнула в сторону гостиной, где все еще стояли, не разнимая объятий, Чонгук и его отец. — Я видела только проблему. Видела боль, которую гонки причинили мне , а ты... — ее голос дрогнул, — ты увидел боль в другом человеке и... исцелил ее. Она обняла его за плечи, прижавшись к нему. — Ты мудрее меня. И сильнее. Прости меня.     Чимин молча обнял мать в ответ. Он смотрел поверх ее головы на двух обнявшихся мужчин и чувствовал странное, теплое спокойствие. Он не чувствовал себя героем. Он просто сделал то, что считал нужным. То, что было правильно.      На следующее утро атмосфера в столовой была непривычно спокойной и даже тёплой. Господин Чон читал газету, изредка перекидываясь парой слов с женой, которая с удовольствием пила кофе. Чонгук, впервые за долгое время, сидел за общим столом, не смотря в телефон, а просто ел, украдкой поглядывая на дверь. Внезапно дверь распахнулась, и на пороге появился запыхавшийся Чимин с сияющими глазами. Он только что вернулся с пробежки, и от него буквально исходила энергия и радость. — Мам, господин Чон! — выпалил он, даже не поздоровавшись. — Мой друг Юнги! Тот самый, с которым я дружил во Флориде. Он хочет приехать погостить на недельку. Вы же не против?      Его улыбка была такой широкой и искренней, что господин Чон не смог сдержать ответной улыбки. — Конечно, Чимин, без проблем. Буду рад наконец познакомиться с твоим другом. — Да, конечно, сынок, — мягко поддержала мать. — Как же мы можем быть против?      И все бы ничего, но взгляд Чимина упал на Чонгука, как бы ища его одобрения или хотя бы реакции. А реакция была. Чонгук, который только что спокойно доедал тост, замер. Его пальцы сжали край тарелки так, что костяшки побелели. По его лицу пробежала тень. Быстрая, почти неуловимая, но Чимин ее заметил. Это была не злость. Это было что-то другое. Что-то острое и колючее. — Юнги? — Чонгук произнес это имя с такой неестественной небрежностью, что это прозвучало фальшиво. — Рыжий тот, с татуировками? — Да, тот! — Чимин, казалось, не заметил подвоха, его все еще переполняли эмоции. — Он такой дурак, вы не представляете! Тут просто с ума сойдете с ним!   Он снова сияюще улыбнулся и помчался наверх, скорее всего, чтобы сразу же позвонить Юнги и обрадовать его. В столовой воцарилась тишина. Господин Чон перевел заинтересованный взгляд на сына, который снова уткнулся в свою тарелку, но было видно, что вся его расслабленность куда-то испарилась. — Что-то не так, сынок? — спросил отец. Чонгук резко поднял голову. — Нет. Абсолютно. — Он отпил глоток кофе, но напиток казался ему вдруг горьким. — Просто... еще один шумный тип в доме. То, чего нам не хватало. Он встал, отодвинув стул. — Я пошел.      И он удалился, оставив за собой шлейф непонятного раздражения. Он сам не мог понять, что его так задело. Просто мысль о том, что в их, только-только наладившееся, пространство ворвется этот... этот Юнги. Этот парень с солнечной улыбкой из прошлой жизни Чимина, который знает его таким, каким Чонгук никогда не знал. Который может снова увидеть ту самую, свободную улыбку , и Чонгуку от этой мысли стало почему-то неприятно. Да, определенно, грядущий визит сулил быть очень интересным. И Чонгук был к этому совершенно не готов.

***

       Чонгук ворвался в университет с таким видом, будто собирался кого-нибудь прибить. Когда Техён, Хансоль и Минхо окликнули его у стенда с кофе, он лишь буркнул что-то невнятное в ответ. — Эй, А где Чиминка? — поинтересовался Хансоль, оглядываясь в поисках Чимина. — Его сегодня не будет, — отрезал Чонгук, с такой силой сжимая стаканчик с эспрессо, что тот затрещал по швам. — О? А что случилось? — поднял бровь Техён, с интересом изучая его лицо. — Ничего не случилось, — Чонгук прорычал, глядя в стену. — К нему какой-то друг приезжает. С Флориды. Юнги, кажется. И он там, блин, весь из себя радостный, встречу готовит.      Он выпалил это с таким неподдельным, почти детским негодованием, что Техён сначала остолбенел, а потом его губы медленно растянулись в широкой, понимающей ухмылке. Он прислонился к стене, скрестив руки на груди. — Ага... — протянул Техён с притворной задумчивостью. — Друг. С Флориды. А Чимин радостный. Интересно... Очень интересно.     Он смотрел на Чонгука, который нервно проводил рукой по затылку, и мысленно показывал ему большой палец вверх. «Ну всё, Чон Чонгук, ты конкретно влип. И даже сам ещё не до конца понял, насколько.»        И тут в голове у Техёна щёлкнуло. Имя... Юнги. Рыжий. С видео-звонка в день гонок. Тот самый парень с беззаботной улыбкой и дерзким взглядом, который на секунду заставил его потерять дар речи. Всё его амплитудное безразличие мгновенно испарилось, сменившись живым, хищным интересом. Он выпрямился, и его глаза загорелись. — Слушай, а ведь это отличный повод для скромной домашней вечеринки! — объявил он, хлопая Чонгука по плечу. — Знакомство с другом детства нашего Чимина? Мы просто обязаны это устроить! Я сегодня свободен, заеду к вам вечерком. Помогу с... ну, с гостеприимством. Чонгук уставился на него с немым возмущением. — Ты с ума сошёл? Я не собираюсь... — Всё решено! — перебил его Техён с сияющей улыбкой, уже доставая телефон. — Не благодари. Привезу что-нибудь выпить — Он уже отходил, набирая номер, но бросил через плечо: — И не хмурься так! Тебе это не к лицу, ревнивец.      Чонгук остался стоять один, с раздражённо пульсирующим виском и скомканным стаканчиком в руке. Хансоль и Минхо переглянулись и тихо захихикали. Всё становилось только интереснее. А Техён, отойдя в сторону, с хитрой улыбкой произнёс в трубку: — Алло? Да, мне нужен ваш самый лучший торт и бутылка чего-нибудь...дорогого и праздничного. У меня сегодня важное знакомство.

***

       Чонгук еле дождался конца пар, весь день проходив в мрачном, отстраненном настроении. Техён, сияя как ёлка, не отставал от него, болтая о каких-то пустяках, но Чонгук почти не слушал. Когда они наконец заехали в ворота дома, Чонгук надеялся просто прямиком пройти к себе, избегая любых сцен радостных встреч. Но, зайдя в гостиную, он застыл на пороге как вкопанный. Рядом с ним окаменел и Техён. В гостиной, у панорамного окна, стоял Чимин. Но это был не тот Чимин, которого они видели каждый день — в худи, спортивных штанах. На нем были идеально сидящие черные зауженные брюки и тонкая белая рубашка с расстегнутыми двумя верхними пуговицами, открывающими ключицы. Его обычно растрепанные волосы были уложены с небрежной элегантностью, а на запястье блестела тонкая серебряная цепочка. Он выглядел... нереально. Изящно, стильно и по-взрослому притягательно. Он нервно поправлял манжет, и в его глазах светилось нетерпеливое ожидание. У Чонгука перехватило дыхание. Он видел Чимина злым, уязвимым, сильным, плачущим... но таким — соблазнительным и ослепительным — еще никогда. Это зрелище ударило под дых, заставив кровь прилить к щекам. Он даже не успел открыть рот, как снаружи донесся звук подъехавшей машины. Глаза Чимина вспыхнули, как прожектора. — Он здесь!       И пулей вылетел во двор, не обращая внимания на остолбеневших парней. Спустя пару минут у входной двери остановилось такси. Дверь открылась, и на ступеньку поставил ногу парень. Невысокий, но с такой харизмой, что его было невозможно не заметить. Ярко-рыжие волосы, загорелая кожа, несколько тонких сережек в ухе и беззаботная, озорная улыбка, озарявшая все вокруг. Он был невероятно красив в своем дерзком, уличном стиле. — Чимин !!!! — радостно крикнул он, распахивая руки.      И тут же на него с визгом, и похожим на панду, набросился Чимин. Он влетел в объятия Юнги, обвил его руками и ногами, а тот, смеясь, подхватил его. Они смеялись обнимаясь, и их общая радость была такой оглушительной и естественной, что ее почти было больно видеть. У Чонгука внутри все сжалось в тугой, болезненный комок. Его кулаки сжались сами собой. Он смотрел на эту сцену — на то, как Чимин, который всегда был с ним таким сдержанным, сейчас висел на другом парне, сияя от счастья, — и чувствовал жгучую, дикую, совершенно иррациональную ярость. И он был не один. Краем глаза он заметил, как замер Техён. Вся его обычная легкость куда-то испарилась. Он смотрел на рыжего парня с таким пристальным, заинтересованным взглядом охотника, что это было почти физически ощутимо.      В гостиной повисла тягостная тишина, нарушаемая лишь радостными возгласами у двери. Два парня стояли внутри, а двое других — снаружи, и между ними пролегла невидимая, но совершенно непреодолимая пропасть из прошлого, ревности и внезапно вспыхнувшего осознания, что в их только что наладившийся мир ворвалась новая, непредсказуемая сила. И имя ей — Юнги.