Сломанный кодекс

Чужие слова терялись на подкорке, пока Леви глядел в перекошенный рот одного из участников Совета. Уродливый рот и желтые, перекошенные зубы вкупе с таким же желтым языком заставили ощутить тошноту. Хотелось блевануть и глянуть на их уродливые лица, что бы они тогда сделали? Нихрена. Они нихрена не смогут ему сделать, потому что сейчас Разведкорпус — основной источник их силы и информации. Закклай, как и Совет, это знают и только потому терпят самоуправство Йегера, но будь их воля, наверняка давно бы заковали. Леви устало осматривает лица всех присутствующих: бледные, желтые и старые рожи. Казалось, будто кучка стариков высасывает всю молодость Величества, уж больно бледная она, серая и унылая. Страх на лицах стариков тешит его, хотя лицом он остается абсолютно бесстрастным, стоя подле Ханджи. Километровый доклад в котором они видят лишь потенциальную угрозу своей безопасности, но никак не человеческой - читается монотонно. — Как же заебло, — бросает он на выходе Ханджи. Очкастая понимающе поджимает губы. — У них паника. Теперь будут рвать задницы на вычисление диверсантов. Я не думала, что марлийская разведка проникала настолько далеко. Леви ухмыльнулся. — Это даже на пользу. Отъебутся от нас хоть на время. Ханджи кивнула. Совет и многочисленные доклады только подтвердили опасения: твари забрались настолько далеко, что уже орудуют в Митрасе. Ясно почему Величество не в духе, кто-то подстегивает народ на мятежные настроения. Мрази знают точно, куда бить и как расшатать покой, гораздо проще уничтожить Парадиз, когда остров уже будет в руинах. Это и пугало больше всего, у этих мразей был огромный опыт в уничтожении. — Нам нельзя сидеть сложа руки. Пора расширять круг союзников. У нас нет выбора, придется поговорить с Эреном ещё раз, — Ханджи останавливается у выхода из резиденции, и оглядывается на него. Один единственный глаз выглядит понуро. Леви не может винить её в упадке сил. — Командир! — один из королевских адъютантов нагоняет их ровно там же. Совсем молодой и зеленый, он едва ли не трясётся, глядя то на Леви, то на Ханджи. Леви раздраженно щелкает языком. — Не тупи, вкладывай. — Е-есть! Её Величество Королева предоставила вам жилье в своем личном замке и велела мне передать вам эти пропуска. Она любезно просит вас разместиться там и быть её дорогими гостями, — Леви почти выдернул из чужих рук стопку документов и глянул на Ханджи. — Я уж думал, придется раскошелиться на постоялый двор. Величество сообразила, — глаза адъютанта стали ещё шире, когда он услышал столь фривольное обращение в отношении Королевы, но сказать что-либо он так и не смог. — Свободен, — улыбнулась ему Ханджи и вместе они двинулись на поиски молодняка. Леви пытался отыскать сначала Эрена, затем Аккерман. Успели ли они поговорить? Что Йегер успел наговорить соплячке? Мысли тут же роем взвились в голове, глухое разочарование подступило к горлу. Какая разница, что и успели ли? Ему ли об этом думать? Отряд нашелся на улице: они расселись прямо на зеленый газон, молча рассматривая величественное строение резиденции и гигантских размеров фонтан. Вода играючи плескалась внутри и поблескивала на солнечном свету. Леви ухмыльнулся, совсем ещё ребятня, оттого и горько внутри, так, что желчь разъедает внутренности. Сколько раз он говорил себе: отстраниться, не привязываться, не слушать пустой трёп и болтовню, игнорировать и не думать. Все эти года он упорно старался делать вид, что ему на них плевать, просто боялся, признаваясь себе, боялся, что стоит открыться и их тоже заберут, отнимут. Убьют с куда более жестоким изощрением, прямо на его глазах. Потерю ещё одного отряда, этих сопляков, он определенно не смог бы пережить в здравом уме. А теперь, чувствовать что больше нет привычной рутины — что теперь, они точно подошли к критической отметке — дальше только сложнее, запутаннее и в последний раз. Не такой жизни он хотел бы для них всех, но выбора не остаётся, время поджимает, наверное потому единственное что он может сделать для них — позволить немного ребячливости. — Эй, — Леви краем глаза замечает, что и Ханджи засмотрелась на них с почти материнской лаской. Стоило им двоим появиться в поле их зрения, отряд шустро подскочил с мест и выстроился, ожидая указаний. — Мы теперь драгоценные гости Величества, идём, — от него не укрылись довольные рожи Саши и Конни. Армин выглядел понуро, но по лицу Аккерман ничего нельзя было сказать: она выглядела как обычно. Вероятно, Йегер уже побеседовал с ней. Дворецкий в королевском замке встретил их со всем радушием на которое был способен. Многочисленные слуги помогли им обосноваться на одном этаже в соседних комнатах, коротко объяснив, что на этом этаже, помимо жилых комнат, имеются столовая, библиотека, игровая комната и комната для совещаний. Леви устало завалился на кровать прямо в верхней одежде, игнорируя внутренний голос о неправильности сия действия. Нужно было встать и привести себя в порядок, но было сложно поднять голову с мягкой перины и пуховой подушки. К счастью, душевая внутри комнаты значительно упростила процесс. Короткий стук заставил его выдохнуть сквозь зубы, что, очевидно, послышалось незваному гостю. — Капитан, ваши повседневные вещи и парадная форма для пребывания в резиденции готовы. Разрешите внести гардероб, — голос дворецкого по ту сторону двери буквально благоухал доброжелательностью. — Заходи, — дворецкий вежливо поклонившись, вошел внутрь и вкатил железную вешалку с ровно выглаженной одеждой на ней. — Для ваших офицеров одежда так же была подготовлена специально Её Величеством. Вечером в вашу честь ожидается званый ужин, Комнадующая Зоэ уже проинформирована, — невысокий, но довольно представительного вида, этот мужчина внушал некоторое доверие, хотя Леви не собирался всецело кому-либо из чужих доверять, было приятно видеть адекватное лицо рядом с Величеством. — Понял, — отчеканил он и дверь за дворецким закрылась. Леви осмотрел одежду: комплект льняных и хлопковых брюк, один костюм для деловых встреч, пара рубашек белого и серого цвета, парадная форма и обувь: кожаные ботинки из телячьей кожи и форменные сапоги. Рядом с сапогами на железной вставке он заметил белый матерчатый свёрток. Полюбопытствовав, Леви раскрыл мешок и почти присвистнул: внутри оказались добротные портянки, достаточно длинные, чтобы плотно охватить всю ногу, комплект носков и нижнего белья. Рядом аккуратно сложены вещи для тренировок: широкие брюки на завязках и несколько маек. Оставшись более чем довольным, он всё же разделся на ходу и заглянул в ванную комнату: соответствующая королевским апартаментам, ванная оказалась достаточно просторной, с элементами какого-то декора, с полированной емкостью. Леви не стал долго думать, набрал побольше воды и залез внутрь, чтобы немного отмокнуть. Стоило оказаться в горячей воде — мышцы натужно заныли. Как заныла и голова: мысли вновь вернулись надавливая тяжёлым свинцом. Усталость следом навалилась на плечи, и он поник, прикрывая глаза. Всё запуталось настолько сильно, что он больше не знал где ориентир и что остается важным, помимо очевидного. Всё та же туманная неизвестность и облачные перспективы до лучшего будущего, в котором он не видел места для себя. Выходить за горизонты своих мыслей было непривычно, но необходимо, потому что в этой войне привычный образ мышления не работал. Но что думать и как дойти до конечной точки, как действовать и что решать — он не знал. Стойкое ощущение, что он больше не управлял своей жизнью, что больше не контролировал события — странно сдавливало горло. Ему катастрофически не хватало Эрвина, сколько бы он не отнекивался от этой паршивой мысли. Стоило признать, что Леви был ведомым. Было гораздо проще следовать за тем, кто давал четкую цель и конкретное направление — Леви делал то, что требовалось. Рожденный быть чьим-то идеальным инструментом, в Эрвине он нашел того, кто смог найти ему достойное применение. Более паршиво было и то, что связь которую он невольно ощутил к командору, часто спасала в моменты особенно сильного эмоционального напряжения. Связь делала его уравновешенным, стабилизировала и придавала надежды: он отклонялся от нежелательных чувств и сосредотачивался на заданиях Эрвина — это работало, это помогало. Теперь Эрвина не было и приходилось выруливать самостоятельно. Толстокожий, Эрвин был непробиваем на манипуляций и игр других людей, едва ли его что-либо действительно волновало и беспокоило. С Ханджи всё было иначе и Леви не мог отмахнуться от неё так просто, игнорируя то, насколько она устала. Командование давило, Эрен ускользал — неудивительно, что они все чувствовали, как теряют контроль над ситуацией. Мысли путались, как дождь, барабанящий по крышам, который ты слышишь, но не можешь остановить. Он не чувствовал ничего. Не было ни злости, ни страха. Всё будто застыло, как если бы время не могло определиться, стоит ли ему идти дальше или просто остановиться и ждать. Он не мог избавиться от ощущения, что что-то сломано — и, возможно, это сломал он сам. Эти последующие решения, новые шаги, новые команды, новые приказы — всё это уже не было таким, как раньше. Когда Эрвин был рядом, всё было чётко. Он мог бы просто следовать. Когда Эрвин стоял у руля, Леви мог бы просто делать своё дело — не думать, не сомневаться. Но теперь… он чувствовал себя как человек, пытающийся воскресить выдохшуюся кобылу, которая больше не дышала. Он был тем, кто теперь ведёт, но не знал, в каком направлении. Это не было обычным сомнением. Это был разлад с самим собой. Тот, что заставлял его терять ощущение твердости под ногами. Леви не мог понять, что стало с его уверенностью. Он не был уверен, что делает правильно. Каждое решение — и маленькое, и большое — теперь отдавало глухим стуком в его голове, как шаги по скользкому льду. Он не был уверен, что у него есть силы, чтобы выдержать этот груз. Нужен ли он вообще кому-то здесь, кроме себя? Нужен ли он себе? И если бы он потерял ещё кого-то из своих людей, из своего отряда, разве он выжил бы после этого? Он сомневался, потому что, может быть, он не мог удержать их всех живыми. Он не мог спасти их всех, как бы он этого ни хотел. Леви часто думал о том, что они сделали, чтобы выжить, и что они ещё должны делать, чтобы продолжать. Он видел, как другие начали смотреть на него: в ожидании «когда же он решит всё». И это давило, петлей затягивалось на шее. Леви много сомневался: в себе, в командовании, в целях и решениях. Он знал, что это не может не повлиять на остальных. Он должен был быть тем, кто будет держаться до конца. Но чем дальше они шли, тем меньше он был уверен, что это не просто очередной путь в пропасть. В моменты, когда он оставался один, как сейчас, он позволял себе думать обо всем этом дерьме. Молча. Без ложной борьбы. Что если его прежний образ — это ложь? Что если он не может быть тем, кем был раньше? Что если все эти годы — всё, чему он учил и чему учился у других — было просто иллюзией? Он ощущал эту боль — боль от того, что доверие начинает рушиться, что вся эта война когда-то оставит их всех без ничего. И эта мысль, как самая тяжёлая рука, сжимала его грудь. Он не знал, что делать с этим. Он не знал, как быть уверенным, когда каждый день подтверждает, что не существует простых ответов. Леви попросту не мог заставить себя быть тем, кто не сомневается. Но он также не мог позволить себе остановиться. Потому что если он остановится, если он будет слишком мягким, если он станет тем, кто ищет простых решений — он потеряет всех. И этот страх был сильнее всего остального. Возможно, дело было не в командовании, возможно, это было просто выживание. Выживание через сомнения. Выживание через боль. Выживание через страх, что однажды он столкнётся с тем, что не сможет больше продолжать. И поэтому, каждый день он выбирал, стиснув зубы, идти дальше. Гадая, сколько ещё он сможет это делать. Во всем этом дерьме Леви ничего не мог поделать с излишним беспокойством из-за Аккерман. К сожалению, он стал очевидцем чужого становления и взросления, может быть потому было особенно тяжело. Микаса давно переросла тот подростковый период, когда нарочито противоречила каждым его приказам и демонстративно отказывалась подчиняться. Слишком много оно пережили вместе и слишком много откровений, пусть и не сказанных вслух, делили между собой. Леви чувствовал подозрительное облегчение рядом с ней, будто молчание в котором они привыкли держаться — говорило громче любых слов. В ней не было дешёвой бравады, не было бесполезных слов — лишь чёткая, устойчивая мощь. Та, что росла в тени боли и выживания. Он давно уже понял: она — не отражение Эрена, как казалось раньше, а зеркало для самого Леви. Такая же — молчаливая, выносливая, сломанная изнутри, но несломленная. Прожившая слишком много для своих лет. И, как и он, слишком долго верившая в кого-то, кто не выдержал веса ожиданий. Мир трещал по швам. Командование шаталось. Армия рассыпалась на осколки. Леви больше не видел в их приказах смысла — только страх, оправдания и бесконечные потери. Он видел, как постепенно ломается Ханджи, и даже Пиксис, который прикладывался к бутылке чаще обычного. Слишком много смертей. Слишком мало решений. Леви больше не верил в лидеров. Но верил в отдельных людей. Таких, как они, как Аккерман. В её глазах больше не было той слепой преданности. Осталась только пустота и сомнение. Это делало её опасной. Стоило ли этому радоваться? Много лет Леви и сам нервничал из-за ее слепого обожания, а теперь, не знал что и думать. Если такова цена её самостоятельности — то может быть, пусть было бы всё как раньше? Слепая вера означала, что ей не было надобности взрослеть и принимать решения, ломать себя и делать то, что не нравится. Её физическое состояние тоже вызывало сомнение. Он знал, каково это — не спать. Знал, как каждый раз, закрывая глаза, возвращаешься в тот проклятый момент, когда кого-то не спас. Когда кровь была слишком яркой. Когда тишина после крика была громче самого крика. Когда снова и снова возвращаешься назад, в самое пекло. Он знал, что она чувствует. Леви испытывал тяжесть под гнётом ответственности за чужие жизни, за её жизнь. Тяжесть не из-за товарищеского долга, а из-за страха не сохранить, не спасти. Подвести. — Бля… — только и выдох он в итоге, окунаясь под воду.

***

До ужина с Величеством оставалось прилично времени. Леви не стал прохлаждаться в замке, направился в цирюльню, предварительно начеркав для Ханджи записку. Митрас поражал своим величием, хотя для Леви в этом не было ничего особенного — он знал цену этой роскоши — всё же ноги то и дело останавливались, чтобы взглянуть на роспись изысканных кварталов или же на величественные сады прямо в центре города. Столица цвела и пахла — в прямом смысле слова — благоухала, и этот контраст поражал. Он невольно вспомнил сточные воды Шиганшины, вонь Каранеса или забитые септики Троста, и содрогнулся. Больше не желая отвлекаться на внешнее, он достаточно быстро дошёл до своего пункта назначения. Небольшая лавка в переулке, между булочной и мастерской по ремонту перьев — фасад с потемневшей вывеской и стеклянной дверью, над которой висел медный колокольчик. Внутри пахло остро: мылом, древесной стружкой и слабым намёком на лаванду — как будто кто-то пытался скрыть запах антисептика чем-то более мирным. — Ой, Леви да, — невысокая и пухлая женщина за стойкой — Стелла — широко улыбнулась, растягивая пухлые губы на которых облазила ядренного цвета помада. Леви зашел внутрь, осмотрелся, подмечая пустующие места. К счастью, не придется торчать в очереди. — Как обычно, — коротко резюмировал он, усевшись в кресло и предварительно стянув с себя шинель. Женщина взяла плащ и аккуратно повесила то на железный крючок. Она помахала тряпкой перед его лицом, прежде чем накрыла плечи и грудь. — Чистое, видел да, — хрипло сообщила она и Леви кивнул. Пока женщина готовила инструменты, он взглянул на своё отражение. Придирчиво осмотрел, убеждаясь что на лице нет ни одной лишней растительности. Заглянул в глаза и нахмурился. Отчего-то вспомнились причитания Петры. Она часто щебетала о том, что женщины в Разведкорпусе хотели его и были готовы распластаться — только попроси. Сам Леви свою внешность ни с чем подобным не отождествлял, не знал что это и как это. Полагался только на внутренние ощущения: хотел — брал, и не было кого-то определенного. Женщины в его «постели» были разными и предавались блядству тоже по-разному. Назвать это всё чем-то более возвышенным он не смел, потому что никогда не трахал кого-то в теплой и собственной постели — брезгал. Зато часто бывал у злачной шлюхи — та была из дорогих, столичных, не каждый мог себе позволить. Леви мог — потому и брал. — У Маретты пусто? — спросил он и Стелла хищно улыбнулась. — Для тебя, милок, у неё всегда будет пусто. Весточку послать? — Леви кивнул и прежде чем женщина стала его стричь, она сунула пальцы в рот и надрывно свистнула. Леви поморщился, Стелла расхохоталась и демонстративно помыла руки в чугунном умывальнике. — Эк малой, на, Маретке передай-ка, — она что-то начеркала на бумаге и сунула щенку, который застыл в проеме, придирчиво осматривая Леви. Растрепанный, с кепкой на голове, малой не торопился уходить. Заметив сжатую челюсть Леви, Стелла стала поторапливать пацана. — Давай-давай, дуй. Леви бросил ему медяк, щенок вскинул руку и поймал монетку. Широко улыбнулся и исчез на улице. — А ты всё такой же, а, Леви. Знаешь, как открыть чужое сердце, — Стелла стала присматриваться к его волосам и что-то нащупывать. — Стриги давай.