Сломанный кодекс

Запах сперва ударяет в лицо — дешевый табак, парфюм, гниловатый привкус влажного дерева. Леви стоит у входа, будто не зашел, а просто оступился внутрь. Пол вестибюля натёрт, но не чист. Шторы тяжёлые, бархатные — когда-то были красными, теперь — неопределённого бурого цвета. Женский смех из глубины, ленивый, пустой. Он не отвечает на взгляд мужчины за стойкой. Тот кивает — узнал. Конечно. Здесь знают всех, у кого есть деньги. И связи. Он проходит вглубь. Стук каблуков по полу — кто-то выходит ему навстречу, женщина в корсете, слишком яркая. На лице — маска, почти профессиональная. Она что-то говорит, мягко касается его плеча. — Вы первый раз? — Нет. Она ведёт его в комнату. Он молчит. — Это мой, — Маретта плавно входит внутрь почти следом, награждая коллегу весьма красноречивым взглядом. — О, — идеально выкрашенные губы смешно округляются, чем выводят Леви из подобия транса. Когда дверь закрывается, становится хуже. Здесь пахнет потом и чем-то железным, подсознание подсовывает ненужные ассоциации. Руки сами стягивают перчатки, движения отточены, как перед боем. Маретта ждёт. Смотрит с лёгкой усмешкой. Она не торопит, знает цену паузе. Он смотрит на неё — и не видит. Перед глазами — другое: кровь, пальцы Эрвина, грохот пушек, глаза Микасы, когда она смотрит сквозь него. Он делает шаг, другой. Потом замирает. — Что, передумал? — её голос звучит почти весело. — Нет, — всё же сдается. Иногда Леви идёт в это место, где гаснут имена. Где каждый голос — не больше чем хрип, каждое прикосновение — дежурная дрожь по коже, которая сотрётся первым мылом. Сегодня — один из таких дней. Нет необходимости придавать обыденности нагруженный смысл, это просто секс. Маретта хорошо его знает. — Идём в мою комнату, — ласково просит она и взяв его за руку, тянет за собой. Леви не сопротивляется: в её комнате гораздо чище, пахнет не так мерзко и даже сносно — благовонии похожи на те, что стоят в королевской ванной. Створки её двери звучно захлопываются и Леви кажется, будто так звучит неизбежность. — Дохуя прозаично, — шепчет он себе, стягивая шинель и оттягивая верхние пуговицы. Маретта послушно сидит на краю широкой кровати — заваленной подушками и бархатным покрывалом. — Сегодня до пиздеца влом, — в сердцах признается он и ложится на кровать, вперяя взгляд в широкое окно. Девушка понятливо кивает и опускается рядом, пристально рассматривая точеный мужской профиль. Не может удержаться — пальцами проводит по линии челюсти и задевает шею. Слишком красив чтобы отказать себе в подобном удовольствии: мужчина никак не реагирует на её касания, лишь вперяет тяжелый взгляд льдистых глаз куда-то в окно. Мыслями он явно не с ней. Леви сам на себя злится: иди да еби, рядом лежит такая — греховно отлеживаться. Но пустой взгляд будто напрочь приклеился к окну. Слишком рано, чтобы быть ночью. Слишком поздно, чтобы быть днём. Погода стала серой, как пыль, прилипшая к носкам начищенных сапог. Именно сегодня непрошеные мысли лезут пуще прежнего: Леви ненавидит это. Тут пахнет телом. Не одним — множеством, намешанных, пережаренных, как испорченная похлёбка. Леви ненавидит это. Не потому, что брезгует. А потому, что слишком хорошо знает, откуда растёт этот запах. Потому что всё это — продолжение мясника, только без крови и криков. Потому что женщины здесь улыбаются так же, как бойцы перед смертью — натянуто, по привычке. — Леви, — жалобно просит девушка рядом и Леви переводит усталый взгляд на неё. Её глаза пронзительно голубые, совсем не похожи на те, другие, мрачные. — Пожалуйста, — будто кошка, она сначала ластится к нему, мажет губами по уху, а затем все же садится сверху, крепко прижав бедра к его телу. То как она осторожно покачивается на нём не остается незамеченным. Она сама расстегивает оставшиеся пуговицы на рубашке, приспускает брюки и почти плотоядно, жадно обхватывает губами вялую плоть. Иногда ему слепо кажется, что если трахнуть кого-нибудь — то всё уйдёт. Не боль, не вина. Отвращение. Чужое, липкое. Как если бы можно было выпороть из себя Эрвина. Его глаза, полные ожидания. Или Кенни — и запах крови в переулке, где он учил Леви убивать. Или Эрена — и то, как он смотрит на мир с яростью Бога, которого никто не просил приходить. Всесильного и Всемогущего, как в проклятых россказнях Эрвина. А иногда — Микаса. Не в том смысле, в каком он хочет её. Он не хочет. Он не может. Но её взгляд цепляется за него — как нож, вставший поперек рёбер. В ней слишком много — долга, печали, упрямства. И он видит, как она идёт за ним. Не как солдат. Как человек. Это хуже секса. С Мареттой всё проще. Он может уйти. Может заплатить и забыть. Наверное поэтому он обхватывает чужую голову и вынуждает взять глубже. Женщина в его руках давится, но Леви не слышит. Маретта касается его руки. — Слишком много думаешь. Устал? — Заткнись. Он садится. Запах пота, мыла, её кожи — всё это начинает кружить в голове. Не возбуждение. Паника. В голове отчаянно звенели непрошеные воспоминания: Вспышка — тело Эрвина, холодное, когда он коснулся его в последний раз. Вспышка — Кенни под деревом, кашляющий кровью, с обугленной кожей на сморщенной роже и выпадающими кишками. Вспышка — Эрен на берегу, и Микаса, сидящая в стороне, сгорбленная. Словно сломалась. Он отстраняется. Маретта не возражает. Она понимает. — День плохой, да? Он поднимается. — Жизнь. Выходит. Захлопывает дверь за собой. На улице прохладно. Небо отчего-то тяжёлое, хотя только утром солнце поблескивало среди облаков. Он идёт медленно. Пыль цепляется за сапоги. В голове — пустота. Тяжёлая, как камень. И внутри — ебучее ощущение, что даже это у него не получилось. Даже здесь ебучие мысли не дают покоя, больше это не работает. Желание? Желание умерло ещё в подвале Первого района. Леви всё ещё чувствовал чужой запах на ладонях, хотелось отмыться. Пальцы отчего-то дрожали. Он заметил это, только когда попытался застегнуть пуговицу на шинели, спешно накинутой поверх растрепанной рубашки. Остановившись, он всё же привёл себя в порядок и замер. Пальцы отчего-то всё ещё дрожали. Он сжал их в кулак. Твердой походкой пошёл по улицам, не глядя по сторонам. Столица жила по своим правилам, и в этом проклятом месте была какая-то чужая жизнь, в которую он не вписывался. Хотелось поскорее вернуться в знакомые стены Разведкорпуса, или хотя бы увидеть знакомое лицо. Он влетел в замок, почти сшибая с ног дворецкого и пару служанок: те подозрительно хихикнули, отчего он бросил гневный взгляд. Леви остановился перед чужой дверью. Не постучал сразу. Прислонился лбом к косяку, закрыв глаза. Плоть не солгала, но и не дала ничего. Он был пустым. Тело почти отработало, но сердце не сдвинулось ни на йоту. Он чувствовал себя… грязным? Нет. Бесполезным. Словно попытался оживить мёртвое чем-то, что выдохлось сильнее его самого. Он постучал тихо. Слишком тихо, почти неуверенно. — Микаса, — хрипло. Ответа не было. Он хотел было уйти. Сделал шаг назад — но в этот момент дверь открылась. Она стояла босиком, в свободной рубашке и широких брюках, волосы чуть растрёпаны, взгляд — настороженный, но не испуганный. — Вы… всё в порядке? Он кивнул. Медленно. Смотрел на неё, как будто только теперь понимал, зачем пришёл. Не за утешением. Не за близостью. Просто… чтобы увидеть, что она ещё здесь. Она отошла в сторону, впуская его. Он не стал заходить. Стоял в дверях. — Я… просто хотел проверить, — сказал он глухо. Собственные плечи были болезненно напряжены. Челюсть сжата. Она кивнула, не спрашивая ничего лишнего. Вообще ничего не спрашивая, будто понимала его чаяния. Никакого удивления или недоумения. — Я в порядке, — ответила она. — Хотите чаю? Он посмотрел на неё. На её руки — с заживающими порезами. На тонкую шею, ничем не прикрытую. На взгляд, в котором была усталость, похожая на его собственную. Он снова кивнул. Молча. Почти благодарно. И в этой тишине было больше близости, чем в любой постели.