Сломанный кодекс

Он стирал руки почти до крови. Первым делом, войдя в покои Микасы, он направился в уборную, не задерживая взгляд на чём-либо конкретном. Горячая вода в раковине уже остыла, но Леви всё равно продолжал тереть пальцы — так, будто под ногтями могла застрять вся грязь мира. Мыло давно перестало пениться, кусок в руке размяк и стал напоминать холодную слизь. Он выкинул его, не глядя. Не помогло. Он всё ещё чувствовал запах. Тот, бордельный. Пот, благовония, дешёвый парфюм, затхлый бархат — всё это казалось теперь не на его теле, а внутри. Как будто он проглотил это и оно теперь стучит в груди вместе с сердцем. Он смотрел на своё отражение — тусклое, размытое в туго натянутом зеркале. Там был человек, которого он терпеть не мог. Глаза пустые. Лицо каменное. Ни желания, ни вины. Одна только… мерзость. Как будто тыкнулся в еду, зная, что отравлена. Он хотел бы, чтобы секс возвращал силу. Или хотя бы отбирал боль. Но Леви давно уже не чувствовал ни первого, ни второго. Он не трахался — он убегал. И каждый раз бежал всё ближе к краю. Сегодня не добежал, но чувствовал себя просто отвратительно. У Микасы было чисто. Чудовищно, невыносимо чисто. Чайник стоял на деревянной подставке, чуть сбоку от простого стола. Свет тусклой лампы не пугал глаза. Воздух пах травами — мятой и зверобоем, слишком знакомо и оттого радостно. Пол — вычищенный, лакированный. Комната — пропиталась ею всего за пару часов, стала такой же тихой, укромной но живой, будто она вдохнула в это место жизнь. Он ненавидел это за то, как сильно этого хотел. Она налила чай в фарфоровую кружку, молча. Без слов. Без вопросов. Просто поставила перед ним. И села напротив. Он не пил. Держал кружку ладонями, чтобы согреться. Но не чувствовал тепла. Пальцы онемели. Она сидела напротив — простая, с тихим взглядом, в простой рубашке, с растрёпанными волосами. Тонкая, прямая, усталая. Как он. «Если бы близость могла быть вот такой…» Мысль пришла внезапно. Не про секс. А про то, что он бы мог вынести. Если бы можно было просто сидеть. Просто молчать. Не требовать. Не хотеть. Чтобы тебя не трогали. Но и не уходили. Он отхлебнул — чай был горький, травяной. Без вкуса. Но, впервые за день, он не вызывал отвращения. — Вы выглядите… — она замолчала. Не сказала «плохо». Не сказала «устало». Просто смотрела, будто искала что-то. Он не выдержал. — Нормально я, — выдавил. — Я не спрашивала, — спокойно ответила Микаса. Он чуть вскинул бровь. Она смотрела, как он пьёт, и в этом взгляде не было жалости. Только какая-то странная… тоска. Как будто она видела, как человек тонет, и знала, что не умеет плавать. Соплячка и не подозревала, из какой помойки он только что вернулся и чем хотел было заняться. И хорошо, что не подозревала. Леви опустил взгляд на её руки — очертил тонкие пальцы медленным взглядом, всмотрелся в пластины ногтей — те были изящными, он отродясь не знал и не смог бы придумать иного выражения, но глядя на неё, только это и приходило на ум. Вспомнил о ранении и спросил: — Как твое предплечье? Микаса нахмурилась. — Сэр, я в полном порядке, вот, — она демонстративно закатала широкий рукав и показала ему раненную часть тела: розоватый шрам, кривой и углубленный, единственное что напоминало о ранении. Леви кивнул и снова посмотрел на её руки. На тонкие пальцы, шрамы, чуть красноватые следы от бинтов. Эти руки не трогали его в извращенном желании, не ласкали, и в этом была святая, отрезвляющая дистанция. Та, которая не причиняла боли. Он не думал о Микасе как о женщине. Просто никогда не позволял себе. Но сейчас — сидя в чистой комнате, с горячим чаем в руках, ощущая рядом её молчаливое присутствие и после собственного душераздирающего разоблачения — он поймал себя на мысли, какой бы хотел близости с ней, если бы мог. Чистой. Без напора, без злости, без ярости, с которой он иногда трахал, как будто мстил жизни. Он не хотел рвать. Он хотел… дышать рядом с той, кто не лезет в душу, но и не отворачивается. Леви, откровенно говоря, боялся её касаний. Не потому что она сильная. А потому что они ничего от него не хотели. Потому что она могла положить руку на его плечо — и он не знал, как это выдержать. Однажды это уже было. Несколько месяцев назад они отобрали у пришвартованного корабля припасы: там и нашлась штука именуемая «фотоаппарат». Один из плененных солдат научил их пользоваться той хреновиной и вечер у них тогда прошел весело. Мальцы вместе с Ханджи позировали как обезумевшие, скакали вокруг него, пока сам он чопорно развалился на стуле с ровной спиной. Одна из последних поз была до дрожи обычной, но Леви жаждал увидеть каким же снимок получился в итоге: он и парни восседали на стульях, покуда Ханджи, Саша и Микаса стояли за их спинами. Ханджи настояла на том, чтобы закинуть руки по-хозяйски на мужские плечи и Микаса осторожно прошлась ладонью по его плечу, прохладными пальцами задевая шею. Он тогда дернулся, сжал челюсти и задышал как гнедой жеребец. Спиной ощутил как плотно она прижалась к нему животом и не смог остаться спокойным, соскочил с места и как дурень стал причитать. К счастью, сделать снимок всё же успели, но его позорное бегство ещё долго мучило сознание. И именно это так сильно пугало. Маретта целовала его, стараясь возбудить. Микаса смотрела на него — и он чувствовал себя настоящим. Живым, при всей своей мятежности. Будто искал в ней спасение, он жаждал окунуться в эти тошнотворные чувства. И вот чего он боялся: что однажды, не захочет, не сможет уйти от неё, останется навечно рядом, выпрашивая внимания. Она вдруг встала со своего места и подошла ближе, опустилась совсем рядом. — Сэр, я надеюсь, вы в порядке, — искренне произнесла она, глядя на него с излишним беспокойством. Он вытер губы тыльной стороной ладони. Бессмысленно, машинально. Будто чай мог что-то испачкать. Она это заметила. Но ничего не сказала. В её движениях была сдержанность — не тревожить. Не задеть. Не нарушить. Леви сжал пальцы на кружке. — Спасибо, — хрипло. И сразу же подумал, как дёшево это звучит. Она только кивнула. И села ближе. Просто — рядом. Не касаясь. вторгаясь. И в этом было всё, чего он никогда не просил, но что отчаянно хотел. В комнате было слишком тихо. Леви чувствовал, как с каждой минутой эта тишина сдавливает грудную клетку, будто воздух становился гуще. Микаса сидела рядом — не впритык, но и не далеко. Достаточно близко, чтобы он слышал, как она дышит. Ровно. Без усилий. Пока он задыхался. Плечо чуть коснулось её рубашки. Он не отпрянул. Мелочь. Почти ничего. Но в голове вспыхнуло — резкое, животное: «Уйди, не трогай, не сейчас, не после того», а сразу за ним другое, выжженное: «Пусть. Останься.» Она ничего не делала. Просто сидела. Он почти боялся, что она всё чувствует. Считывает с его тела, как с карты. Как будто знает, что он всё ещё несёт на себе следы чужих рук. Что он был внутри кого-то, пусть и с натяжкой — час назад. Что он вышел оттуда пустым, но не свободным. И что теперь он здесь. С ней. Грязный внутри, стерильный снаружи. Он уронил взгляд в кружку. — Знаешь… — сказал он. И не знал, зачем. Она чуть повернула голову. — Я иногда думаю, — продолжил он, — что не помню, как чувствовать себя… нормальным. И что вообще такое, эта нормальность. Она не ответила. Долго молчала. Но потом произнесла: — Я вообще не знаю, как это. Он посмотрел на неё. Свет лампы резал по щеке, отбрасывая мягкую тень. В её взгляде было что-то, что заставило задержать дыхание. Что-то такое, чему он побоялся дать определение. Он кивнул. И впервые за всё время — медленно, осторожно — поставил кружку ближе к краю стола. Как бы намекая, что разговор окончен. Или наоборот — что он его боится. Микаса это поняла. Она встала. Не спеша. Без суеты. Словно знала: любое резкое движение — и всё рассыплется. Он встал следом. Взгляд коротко зацепил её ладонь — как будто хотел коснуться, но не стал. — Бывает так, — сказал он, не поднимая взгляда, — что всё, чего хочешь — просто чтобы тебя не трогали. Он поднял глаза. В её взгляде не было осуждения. Не было жалости. Только привычная усталость — такая же, как у него. Он бы хотел, чтобы прикосновение — если оно когда-нибудь произойдёт — было тихим. Почти нечаянным. Таким, от которого не хочется убежать. Таким, от которого он не сойдёт с ума и не утянет её за собой на самое дно. Поэтому, не сейчас. — Можно я немного останусь? — спросил он. — Можно, — ответила она. Он сел на пол. Просто так. Прислонился к кровати, вытянул ноги. Она молча села рядом. Они так и просидели. Молча. И от этого становилось чуть теплее, чем было.

***

Когда Леви вошёл в столовую, где собрались Ханджи, представители Совета и офицеры из охраны королевы, запахи снова ударили в нос. Но уже другие — жареное мясо, специи, вино. Приторно. Слишком ярко. Он был чист. С головы до пят — душ, новая форма, волосы чуть влажные. Микаса шла чуть позади, ровным шагом, спокойная, сдержанная. Он не смотрел на неё — но чувствовал присутствие. Словно точка отсчёта, где можно было выдохнуть. Собственная слабость проявлялась все отчетливее. Ужин проходил как обычно: напыщенные речи, вино, мелкие реплики, заигрывания. Кто-то из офицеров пытался заговорить с Микасой и Сашей. Леви умело смотрел так, что ублюдки ретировались достаточно быстро. Ханджи говорила больше всех — привычка. Пробовала разрядить обстановку, но тени под глазами выдавали тревогу. Леви не вёл себя как обычно — не язвил, не перебивал. Просто сидел, молча ел, внимательно наблюдая. К нему подходили. Он отмахивался. Пару раз отозвался — односложно, без выражения. Казалось, он телом здесь, но духом — всё ещё в той комнате, где пахло мылом и где кто-то наливал ему чай. Микаса села рядом. Не специально, конечно — так вышло. Он чувствовал, как локоть почти касается её руки. Но они не дотрагивались. Не сейчас. Там, где не касаются — спокойнее. Кто-то пошутил — про героев и отдых. Про награды. Смех за столом звучал как насмешка судьбы, потому Леви не рассмеялся в ответ даже из вежливости. Он посмотрел на серебряные столовые приборы, и в голове всплыло: нож — слишком тонкий, чтобы убить, но годится, чтобы напомнить, что ты ещё жив. Глянул на Микасу. Она отодвинула бокал, который ей подсунули. Он понял: не пьёт. Они оба не пили. Ужин закончился. Но расходиться отряд не спешил, остались чуть подольше, чтобы выслушать итоговую речь, но ни он, ни она не слушали. Леви чуть повернулся к ней. — Чай? Она кивнула. Всё так же просто, как в первый раз. И он снова выдохнул. Как будто поймал заземление. Когда десерт унесли, воздух в зале словно стал плотнее. Присутствие Величества ударило с новой силой — не прямым приказом, не окриком, а взглядом: твёрдым, прицельным, изучающим. В лице Хистории не осталось ничего от прежней бестолковой девочки. Только напряжённые скулы и тонкая линия губ. Она, как и его отряд, была вынуждена повзрослеть быстрее. — Благодарю всех за присутствие, — произнесла королева, без напускной теплоты. — Но еда — не повод забываться. Мы не одни. На побережье всё ещё нестабильно. Марлийцы молчат, и именно это должно тревожить больше всего. Ханджи кивнула, поправляя очки: — Разведка подтвердила: после первого столкновения они будто исчезли. Ни кораблей, ни следов передвижений. Похоже на отступление, но мы не можем быть уверены. Армин, сидевший ближе к Микасе, тихо проговорил: — Возможно, они наблюдают. Ищут слабое звено. Ждут. — Или выжидают, пока мы начнём грызться внутри, — хрипло вставил Леви. Он опирался локтем о стол, взгляд его был затенён. — А повод у них уже есть. Разброд, недоверие, две фракции внутри наших же стен. В тишине было слышно, как кто-то глотнул вино. Плавно. Как будто пытался проглотить тревогу. — Фракции — не наша главная проблема, — спокойно возразила Хистория. — Народ напуган. Он не верит в защиту, пока мы не покажем силу. Но сила без единства — смерть. Ханджи переглянулась с Армином. Секунда — и уже не просто взгляд, а целый разговор. — Мы должны быть быстрее, — сказала Ханджи. — Нам нужно решать, что с Титанами. С силой Эрена. И с союзниками — если они у нас ещё есть. Имя Эрена повисло в воздухе, как холодный ветер в закрытом помещении. Леви почувствовал, как Микаса слегка напряглась. Он не глянул на неё — только опустил взгляд в тарелку. — Он не под контролем, — тихо сказал Армин. — И это все знают. — А значит, нам придется его контролировать, — бросила Ханджи. — Или погибнем. Тон её был не злым — скорее, выжженным. Холодным. В глазах — усталость. Не та, что от недосыпа. Та, что приходит после того, как слишком долго держал всех на своих плечах и начал понимать: плечи — не камень. — У нас есть шанс, — сказал Леви. — Но он не в силе. Он — в том, что ещё остались люди, которые не пытаются использовать друг друга. Пока они есть — шанс жив. Королева смотрела на него внимательно. Словно решала, говорит ли сейчас капитан Леви… или человек. Микаса впервые заговорила за весь ужин: — И если мы сами не начнём слушать друг друга, то они услышат нас первыми — и разорвут. Голоса за столом утихли. Несколько человек кивнули. Кто-то — с сомнением, кто-то — с тревогой. Хистория медленно встала: — Мы не сможем сохранить старый мир. Но, возможно, можем построить такой, в котором не будем друг другу врагами. Завтра продолжим. А сейчас — спасибо всем. Отдохните. Кто ещё умеет. С этими словами она вышла, сопровождаемая охраной. Остались только свои.