Сломанный кодекс

Когда двери за Хисторией закрылись, в зале осталась только основа — костяк отряда. Несколько человек, у которых за спиной не просто вылазки, а смерть, грязь и привкус правды, который уже не смыть. Отряд деливший общую жизнь. Армин отодвинул свой кубок. Вино он не допил. — Всё слишком быстро, — произнёс он. — Мы не успеваем за Эреном. Не успеваем за переменами. У нас нет времени осознать, что мы сами стали теми, кого раньше боялись. — А кто нас боится теперь? — Ханджи тихо улыбнулась. — Марлийцы? Или свои? Леви дернулся, замечая как жадно Саша поедает кусок мяса. — Бестолочь, куда пихаешь столько в пасть? Девчонка поперхнулась и Жан подал ей бокал с водой, раздраженно хлопнув по спине. — Свои, — затем ответил Леви, не раздумывая. Теперь он смотрел не на кого-то, а просто вперёд. В ту точку, где кончалась скатерть. — Шёпоты в коридорах. Люди из военных, что смотрят на Микасу, будто она сдерживает монстра. Не Эрена. Себя. Он заметил, как Микаса чуть напряглась — но не отвернулась. Не сбежала. Только кивнула. — Я в курсе, — спокойно сказала она. — Пусть боятся. Пока боятся — значит, не решатся ударить в спину. — Или ударят сильнее, — мрачно вставил Армин. Ханджи потерла глаза. — Я не знаю, чего мне бояться больше: того, что Эрен сойдёт с ума… или того, что он уже всё просчитал и делает именно то, что нужно. Без нас. Леви ответил не сразу. Ему нужно было быть уверенным, что он говорит не из злости, не из усталости. — Мы всё равно нужны. Если не для него, так друг для друга. Микаса посмотрела на него. И в этот раз не отвела взгляда. Леви не отвёл тоже. Ханджи встала, потянулась: — Если завтра начнётся что-то серьёзное — мы не должны быть врозь. Ни телами, ни головами. Она ушла первой. Армин задержался на секунду, кивнул им обоим. Тоже ушёл. Саша осталась доедать вновь принесенные горячие блюда. — Её Величество распорядилась, — улыбнулся дворецкий. Конни и Жан улыбнулись в ответ. У Леви не нашлось сил наблюдать за чужой трапезой. Он поднялся с места одновременно с Микасой, не сговариваясь. — Я к себе, — сообщила она и детвора махнула ей рукой. — Я тоже, и не шастайте за пределами этажа. Ясно? — Так точно! — синхронно ответила ему троица и Леви вышел из столовой следом за Микасой. Они шли по коридорам замка молча. Леви чуть позади, шаг ровный, почти невесомый. Микаса — на шаг впереди. — Сэр, вы правда верите, что у нас есть шанс? — вдруг спросила она. Тихо. Не как солдат. Как человек, усталый, до предела. И выдохшийся. Она не обернулась сразу. Только чуть замедлила шаг. Его голос — глухой, будто сквозь слой камня: — Я должен. — Почему? Он равняется с ней плечом к плечу. Нутро не выражает злости. Только что-то, похожее на боль. Очень глубоко спрятанную. — Потому что иначе я просто… стану убивать. Не ради чего-то. А просто так. Потому что иначе, не смогу защитить то, что хочу. Она кивает. Понимает. У её двери он останавливается. Она поворачивается к нему, собираясь что-то сказать — но вдруг просто открывает дверь и молча впускает внутрь. Он входит. Даже не оглядываясь. Даже не задумываясь об обратном. Комната всё та же — полумрак, чайник белый и блестящий, из дорогого стекла, мягкое покрывало на кровати. Будто обыденность, к которой он никак не привыкнет. Он садится. Разувается. Наблюдает, как она молча ставит воду для чая. И вдруг это молчание — самое настоящее утешение. Не как в борделе. Не как на войне. Здесь никто не просит его быть кем-то. Здесь он может молчать. И быть услышанным. Вода вскипает. Пахнет мятой и сушёной кожурой. Горячая вода льётся в чайник и затем в кружки. Микаса садится рядом. Не слишком близко. Но достаточно, чтобы плечи почти касались. Они пьют. Медленно. И в этой тишине — ни секса, ни исповеди. Только — тёплая горечь. Как чай после долгой стужи. Леви смотрит на её руки. Тонкие пальцы с заживающими ссадинами. Он все не может перестать думать о том, что хотел бы, чтобы если уж касаться — то так. Без крови. Без крика. Без вины. Конечно, блядский язык приходится прикусить, не скажет же этого вслух. Только пьёт чай и давится словами и ощущениями. А рядом — та, кто не требует, не спасает, не сражается. Просто сидит. И этого, на сегодня, достаточно. Возможно. Микаса немного отпивает горячего чая и отставляет кружку на край стола, не глядя, спрашивает: — Сэр, вы когда-нибудь жалели, что выжили? Вопрос был произнесён буднично. Без надрыва. Как будто она спрашивала — «ещё чаю?» Леви не сразу ответил. Он подумал. Не потому что не знал, а потому что знал слишком точно. — Почти всегда, — сказал он. — Особенно когда терял кого-то, кто заслуживал жизни больше чем я. Он чувствовал её взгляд на себе, но не смотрел в ответ. Странно — за всё время он так и не привык к тому, как она смотрит. Не как девочка, не как подчинённая. А как будто видит. Насквозь. Без злобы. Просто — видит. — Я тоже, — тихо сказала Микаса. — Но все равно не хочу умирать. Даже когда становится невыносимо. Не хочу. — Это значит, что ты сильнее, — хрипло усмехнулся он. — Или просто упрямая. — Вы ведь тоже не хотите. Это было не совсем верно, но отчасти правдиво. — Я не умею хотеть, — отрезал он, и тут же пожалел. Голос вышел слишком острым. Она не обиделась. Просто кивнула. Приняла. Не стала вытягивать. Время тянулось густым мёдом, будто замедляясь. Леви откинулся чуть назад на кровати. Микаса поднялась, подошла к окну, приоткрыла ставни. В комнату вошёл прохладный воздух, ночной, с запахом сырости, дерева и далёких огней. Он смотрел, как ткань её рубашки чуть колышется на сквозняке. Как она стоит босиком, будто впитывая в себя эту ночь. Привычная субординация трещала по швам и в мозгу всё никак не унималась отчаянная мысль: сейчас последняя возможность разграничить их отношения, потом будет слишком поздно и больно. Это было бы правильно и верно, но сил в себе Леви найти так и не смог. Уставился на неё тяжелым взглядом. Ему вдруг показалось, что она — единственная, кто останется. Когда всё рухнет. Когда не останется Ханджи, Эрена, Армина, стен и даже смысла. Только она — и эта ночная тишина, в которой не нужно ни драться, ни прятаться. Он встал. Подошёл ближе. Не к самому телу, а к её спине. На расстоянии дыхания. Она не обернулась. — Вы боитесь? — спросила Микаса полушепотом. Он молчал секунду. Потом — честно: — До тошноты. — Меня? — Себя. Тишина. Никакого утешения, только принятие. Она обернулась. Лицо близко. Но не настолько, чтобы касаться. — Тогда останетесь? Он остался. Комната была наполнена тишиной, в которой звучало всё — дыхание, мягкий скрип ставней, глухое биение сердца где-то в рёбрах. Микаса сидела на краю кровати, ноги поджаты, брови нахмурены но лицо расслаблено. Леви — напротив, на другом конце кровати, спиной к стене. Между ними — совсем немного расстояния, но этого хватало, чтобы ощутить: ближе уже некуда. Дальше — только падение. — Вы никогда не думали, — тихо начала она, — что тело помнит то, что голова запрещает? Леви посмотрел на неё. Тень от штор пересекала лицо, оставляя его наполовину в темноте. — Думаю об этом всё время, — отозвался он. — Особенно когда не хочу. Особенно когда… не должен. Он опустил взгляд. Признания давались Леви тяжело не потому, что он не умел говорить. А потому, что слишком часто слова были оружием. — Что именно вы запрещаете себе? — спросила Микаса. Глаза её были полны блеска, ужасного, отвратительного и манящего. Он не ответил сразу. Внутри всё сжалось. Потому что она знала. Или догадывалась. Потому что была слишком близко. Потому что он уже сидел в её комнате посреди ночи, с разгорячённым нутром и чужим запахом на коже, который не отмыл даже после душа. — Желать. — голос сорвался. Он кашлянул. Повторил: — Желать. Она деловито кивнула. — Это потому что боитесь? Или потому что думаете, что не имеете права? Он усмехнулся — горько, тихо. — А есть разница? — Есть, — сказала она. — Первый — можно преодолеть. Второй — это тюрьма, в которой вы сами себя держите. Он смотрел на неё непозволительно долго, преодолевая мучительное поражение. И вдруг сказал: — Ты… не понимаешь. Я — это всё, что осталось от слишком многих. Я не могу взять. Не могу просить. Я могу только держать дистанцию, чтобы не разрушить. Микаса качнула головой и длинные пряди закрыли её глаза. Она медленно встала на колени и подползла ближе. Села рядом, не касаясь. Просто рядом. — Вы не разрушаете. Но разрушите, если будете убегать. Если продолжите делать вид, что не хотите ничего — кроме битвы, боли и одиночества. Он сжал руки в замок. Под кожей — напряжение, почти дрожь. — А если захочу? — выдохнул он. — Если позволю себе хотеть — тебя, тепло, прикосновения — ты сможешь не оттолкнуть? Не убежать? Сможешь выдержать этот вес противоречий в которые я закован? — Я останусь, — ответила она. — Но только если вы тоже останетесь. Без этой ужасной брони. Без приказов. Без своего проклятого «я в порядке». Он закрыл глаза. Его стало мутить от собственных мыслей и вспыхнувшей слишком резко надежды. — Мне пиздец как страшно. — Мне тоже, — тихо. — Но это нормально. Она медленно дотронулась до его руки. Касание — лёгкое, как шелест. Не требующее ничего. Просто: «я здесь». Он не отдёрнул руку. И в этом, впервые за долгое время, было что-то настоящее. Честное. Страшное — до боли. Но живое. Тишина больше не давила. Она дышала. Они остались сидеть рядом, не торопясь ни к словам, ни к действиям. Полумрак комнаты казался укрытием — в нём не было необходимости объяснять то, на что пока не хватало языка. Ни тела, ни головы. Леви впервые позволил себе просто быть. Не командиром. Не солдатом. Не мужиком, который должен взять себя в руки и перетерпеть. Просто собой — с дрожью в пальцах, с обожжённым ощущением пустоты, с тупым, но жгучим желанием быть рядом и не пугаться этого. Микаса не пыталась забрать у него страх. Она просто делила его с ним. Это было больше, чем если бы она прижалась ближе, чем если бы они молчаливо обменялись ласками. Прикосновение руки к руке — как договор, молчаливый и хрупкий. Прошло, наверное, полчаса. Может, час. Она чуть подалась вперёд и уронила голову ему на плечо. Неуверенно. Осторожно. Леви застыл, но не отпрянул. Его плечо напряжено, как струна, но затем он задышал — ровно, глубже. И только потом осторожно повернул голову, чтобы её не потревожить, и коснулся подбородком её волос. — Спать хочешь? — голос хриплый от долгого молчания. — Немного. Но не хочу чтобы вы уходили, — Микаса была обезоруживающе честной с ним. Он кивает. Затем, с трудом, встаёт. Тянет её за собой. Не тащит — предлагает. — Если хочешь… можно лечь. Просто — лечь. Ничего не будет, — он замолкает. — Я не могу. И не хочу, чтобы ты боялась. — Я не боюсь, — мягко, почти с улыбкой. Они ложатся. Она укрывает их обоих покрывалом. Он лежит на спине, она — боком, ближе, чем обычно. Между ними — ни сантиметра притворства. Она касается его руки, потом — груди. Так, будто проверяет: живой ли. Он отвечает тем же: пальцами касается запястья, как будто боится потерять пульс. Никто не говорит, но оба понимают — всё изменилось. Ночь проходит в тишине. Они оба не спят, но спокойствие внутри впервые за долгое время разливается приятным теплом. Утро наступает тихо. Блеклое солнце просачивается сквозь шторы, и пыль в воздухе кажется золотой. Комната пахнет чаем и травами. Слишком просто, чтобы быть уязвимым. Слишком честно, чтобы называть это слабостью. Он просыпается первым. Осторожно приподнимается на локте. Смотрит. Она ещё спит. Ровно, глубоко. Черты лица расслаблены. Никаких масок. Никакого долга. Только человек, уставший и живой. Они оба уснули ближе к утру. Леви встает тихо. Подходит к окну, приоткрывает ставни шире. Глотает свежий воздух и пытается собрать мысли. Вчерашнее ещё греет. И пугает. Потому что теперь он знает: может быть иначе. Когда она просыпается, они почти не говорят. Но что-то в их взглядах — новое. Уже не молчаливое согласие «я рядом», а обещание: я останусь. Леви кивает, когда она спрашивает, не хочет ли он чаю. Потом — уже не чай, а хлеб с мёдом, и жареное яйцо, дворецкий приносит завтрак и на его лице нет и тени удивления, он желает им доброго утра и исчезает. Леви даже выдает короткую, неловкую шутку вслух. Она смеётся. Он вздрагивает от этого звука — как от тепла. Всё слишком спокойно. Но он не уходит. И когда они выходят из комнаты — одетые, собранные, готовые снова стать бойцами — в них есть тишина, которой не было раньше. Не та, что скрывает, а та, что даёт дышать.