Сломанный кодекс

Сразу после разговора они расходятся. Ни он, ни она не оборачиваются. Слова, которые были сказаны, всё ещё стоят между ними, не осев, не растворившись. Леви идёт по коридору медленно. Впервые за долгое время не потому, что болит. А потому что не знает — куда. Резиденция тиха, как кладбище. Люди есть — он слышит шаги, шорох бумаги, глухой гул голосов за закрытыми дверями. Но никто не рвётся говорить. Никто не смеётся. Все, кажется, ждут. Он спускается во двор. Камень под подошвами приятно хрустит, воздух неподвижен. Жан с Конни чинят упряжь, спорят о чём-то, будто это имеет значение. Саша неподалёку — в тени, чистит винтовку, время от времени бросая взгляды на окна верхнего этажа. Там Эрен. Уже давно. Леви стоит в тени арки и наблюдает. Не вмешивается. Все они… моложе, чем хочется помнить. Даже Микаса. Даже Армин. Даже Эрен, несмотря ни на что. Сколько им ещё можно быть юными, прежде чем это отберут насовсем? Двор кажется чужим, хотя они здесь уже не первый день. Ни армейского порядка, ни хаоса — просто тишина. Тишина, в которой слышен каждый звук слишком отчётливо. Леви, наконец, присматривается. Жан сидит на ящике, верёвка в зубах, что-то вяжет на сбрую. Конни стоит рядом, комментирует, хмурится, пинает деревянную балку, как будто в ней вся вина за плохое настроение. Спорят лениво, без задора. Только чтобы не молчать. — Ты криво тянешь, — говорит Конни. — Лучше, чем ты. Или ты предлагаешь снова всех уронить на спуске? — Один раз было! Леви ухмыляется, припоминая случай. Это было до того как им открылось побережье, за свой косяк Конни неделю толчки драил. Он молчит. Так и не подает голоса. Может быть, стоило объяснится, но не хотелось нарушать их редкий покой. Он оглядывает всех — одного за другим. Каждый будто в своей петле. Каждый носит что-то, что боится выронить. Он сам — не исключение. Армин появляется в арке напротив — тихо, в руках бумаги, какие-то свитки. Глаза у него красные. Сон? Или снова перечитывал дневники Эрвина? Леви не спрашивает. Армин замечает его, кивает. Не идёт ближе. Только поворачивает назад, будто вспомнил, что ещё не готов говорить. Он остаётся один. В центре двора. Воздух неподвижен. Слишком тёплый для этого времени года. И небо слишком ровное, солнце никак не проглянет, как натянутая простыня перед кровью. Он поворачивается и идёт обратно. Медленно. Леви чувствует, как напряжение начинает накапливаться в теле. В связках, в спине, в груди. Где-то между болью и чем-то ещё — тем, чего он боится касаться. Он поднимается обратно в жилой коридор, привычным маршрутом, будто бы не думая. Солнца пусть и не видно, но тени уже ложатся по-другому, под другим углом. Воздух внутри пахнет деревом, тёплым камнем и чем-то почти домашним — если бы здесь кто-то действительно жил. Микаса сидит на подоконнике в конце коридора. Окно приоткрыто. Тонкая полоска света ложится на щёку, и он замечает, как двигается её взгляд — следит за тем, что внизу. Там молодняк по-прежнему дурачится и тормозит. Он не сразу выдаёт своё присутствие. Просто стоит в нескольких шагах от неё. Плечом к стене, руки в карманах. — Долго вы там, — тихо, почти привычно. — Там легче, — отвечает он, подходя чуть ближе. Он замолкает, внимательно наблюдая за её выражением лица. Веки у неё опасливо дрожат. Не от усталости — от того, что внутри. — Видела, как вы стоял внизу, — добавляет она. — Вы смотрели так, будто искали что-то, чего здесь уже нет. — А ты будто ждёшь, что оно вернётся, — отвечает он чуть резковато, не намерено, просто рефлекс. Микаса поворачивает голову, но не смотрит прямо на него, взгляд останавливается где-то рядом — скользит по стене, по оконной раме. Потом всё же останавливается на нём. — Вы когда-нибудь думали, что будете делать, если всё это закончится? — спрашивает она. Серые глаза топят в своей безграничности. Он не сразу отвечает. Потому что никогда не думал, что доживет до самого конца. — Если закончится — значит, мы все мертвы. Или больше не те, кем были. — Может, это и есть конец. Микаса снова отводит взгляд и ему хочется подойти, сжать её голову в своих руках только бы она не прятала свои глаза. — А ты? Ответ незамедлительный, как если бы она уже спрашивала себя об этом множество раз. — Я не знаю. Я даже не знаю, кем стала сейчас. Всё, что было смыслом, — не ведёт дальше. Только в прошлое. К нему. Она не произносит имени. Но он знает. Эрен. У Леви тоже возникают подобные мысли. Они не перекликаются одинаково, но носят похожую тяжесть. Подходит ближе. Встает рядом но боится коснуться. — Ты не одна, — говорит он просто. — Я знаю. Но так не чувствуется. — и впервые она смотрит прямо ему в глаза. Тишина между ними больше не вязкая. В ней — дыхание, близость, которую не называют. Он замечает, как у неё подрагивает край губ. Почти улыбка. Почти боль. — Хочешь размяться? — спрашивает он после долгой паузы. — Здесь есть зал. Микаса кивает, даже как-то оживает. — Давно не тренировалась с кем-то. — А я давно не тренировался без злости. И это — приглашение. Леви ведёт их сквозь коридор в спортивный отсек: хотя это с натяжкой, просто просторная комната в которой маты уложили возле дальней стены. Он подтолкнул ближайшие ставни плечом — впуская больше свежего воздуха. На короткий миг показалось, будто это место всё ещё хранило запах чужой кожи, пота и древесины. Микаса вошла следом, молча разглядывая комнату. Тень от её шага скользнула по стене, коснулась его руки, как будто случайно — но он всё равно почувствовал. Леви подошел ближе к дальней стене, стянул пару матов на пробу проверяя жесткость, и чертыхнулся, пыль тут же осела на слизистой, вынуждая чихнуть. Микаса встала совсем рядом и Леви бросил на неё короткий взгляда: в профиль она выглядела совсем ещё девчонкой, юная, будто бы обманчиво беззащитная и слабая. Он вдруг спросил: — Тебе сколько лет? Она приподняла брови и удивлённо ответила: — Восемнадцать. А вам? Леви поджал губы. Хуйня с цифрами его никогда не волновала. Жив и жив, а там как попрет, правда, некогда Ханджи вынудила отмечать свой возраст. Сейчас шёл тридцать второй год его жизни и заметная разница в возрасте между ними вдруг ощутилась как свинцовая пуля. Микаса смотрела выжидающе, пока Леви стягивал маты к центру зала. Стянув себя сапоги и плащ, аккуратно подвесив следом и рубашку, он остался стоять в одних лишь брюках и портянках. То как она окинула его взглядом — с ног до головы, задерживаясь на животе и лице — охуеть как польстило. — Тридцать два, — хрипло сообщил он, внимательно вглядываясь в её лицо. Ни один мускул на нём не дрогнул, взгляд никак не изменился. Она лишь пожала плечами и тоже стянула с себя плащ и сапоги. Рубашку трогать не стала, но волосы собрала лентой, которую вытащила из кармана брюк. Леви облизнулся, невольно чувствуя как дергается кадык: она была непростительно тонкой, хрупкой внешне, но он помнил, насколько крепкий её корпус и центр тяжести. Отчего-то вспомнилось жужжание Моблита: самые прекрасные цветы — самые ядовиты. Так вроде он поговаривал всякий раз, когда Ханджи выпускала его из подвала подышать и побродить. Тот до упрямого любил цветы и всячески их изучал. Апперкот с левой у Микасы был особенно хорош. Она подошла ближе, встала в стойке в центре матов и посмотрела на него исподлобья. — Давно тренировалась? — он слышит свой голос глухо, будто из-под толщи воды. — С людьми — да, — коротко. — Но тело помнит. Он кивает. Да, тело помнит. Больше, чем разум. Особенно то, чего касаться не хочешь. Боишься. Первый захват — почти учебный. Он нащупывает, насколько она готова, насколько сильна сейчас. Кости двигаются под кожей, пальцы скользят по её запястью, и он чувствует: она сдерживается. Оба сдерживаются. Не от боли — от другого. Следующий выпад — резче. Она уходит в сторону, ловит его на противоходе, её колено едва не касается его бедра. Он успевает поставить ногу, но теряет равновесие на миг. Этого достаточно, чтобы сердце сжалось. Не от страха. От того, как её дыхание касается его шеи, как близко она сейчас. Он изначально понимал, спарринг с ней — херовая мысль. О какой тренировке может идти речь, если его ведёт от неё? От одного только взгляда. Всё равно поддался искушению — его нельзя винить — как тут устоять? — Не поддавайтесь, сэр, — строго отчитывает она и оборачивается, глядя ему в лицо. И на секунду — всего на одну — их взгляды сталкиваются так, как будто в зрачках отражается нечто опасное, тяжелое. Леви знает: она видела, как он смотрит. Видела — и не отвернулась. Третий захват — уже настоящий. Он перехватывает её запястье, тянет на себя. Она идёт, но с сопротивлением, и их тела почти сталкиваются. Он чувствует, как её грудь на мгновение касается его ребер и диафрагмы. Сквозь ткань. Слишком явственно. — Осторожно, капитан, — она подначивает, в голосе её сухой жар. Он не отвечает. Не может. На этот раз атакует Микаса. Резко, точно. Но он тоже не медлит — оборачивает её, заводит руку за спину, и в следующий миг она уже прижата к нему спиной. Не силой — но давлением. Девичье тело плотно прижато к нему. Его рука — на её предплечье. Его подбородок — в паре сантиметров от её щеки. Он чувствует её запах: что-то тёплое, чистое, почти невесомое. Как солнечное тепло, впитавшееся в хлопок, и чуть влажная кожа после бега. Он сжимает зубы. — Сдаёшься? — хрипло, почти задыхаясь. — Нет, — и её голос — такой же. Чуть ниже, чем должен быть. Наконец, Леви отпускает, едва заметно мазнув носом по девичьей щеке. Микаса разворачивается, тяжело дышит. Стоит прямо перед ним, лицом к лицу. Ни один из них не отступает дальше. Его глаза — на её губах. Она смотрит на него. И в этой неподвижности есть больше опасности, чем в любом движении. — Это не бой, — шепчет она. — Слишком близко. Микаса чуть дрожит. Совсем немного. Не от страха — от напряжения. Леви и сам чувствует, как внутри него что-то сдвигается. Граница, которую он годами охранял, трескается от тишины, от того, как близко они дышат. Если бы он сделал шаг — она бы не отступила. Если бы она — он бы не остановил. Но они оба остаются неподвижными. На своих местах. В напряжённой, плотной паузе. — Мы слишком долго одни, — говорит он наконец. Он видит, как медленно она опускает взгляд. И вдруг прохладные пальцы — её — касаются его запястья. Не крепко, осторожно и невесомо. Просто в желании быть рядом. Почувствовать. Леви не двигается. И она — не отпускает. Тишина между ними гулкая, напоённая тем, чего не было — и, может, не будет пока. Хотя Леви очень сомневается, потому что напряжение между ними искрит так, что его коротит. Тонкие пальцы на запястье остаются неподвижно. Их не отдёргивают. Не разрывают. Леви первым опускает взгляд — туда, где её ладонь касается его руки. Потом чуть сжимает её пальцы — осторожно, но уверенно и достаточно, чтобы она поняла: он рядом. Не враг. Не призрак. Живой. — Садись, — глухо говорит он, кивая на пол. Он опускается первым, несколько минут удерживает её запястье, невольно поглаживая большим пальцем. Микаса завороженно смотрит на него сверху вниз. И, не размыкая касания, садится рядом, бедром задевая его. Спокойно, будто бы всё так и должно быть. Будто это не они стояли в шаге от обрыва. Леви не выдерживает. Жилка на лбу отчетливо пульсирует — он чувствует как кровь забивается в уши, каким тяжелым стало собственное дыхание и как невыносимо трудно сдерживать свой порыв. Он падает спиной назад, на пыльный мат, и прикрыв глаза, глубоко дышит. Оно приходит не сразу — не вспышкой, а глухим нарастанием, как гул в ушах после взрыва, когда уже нет огня, но тело всё ещё дрожит, не в силах вернуться в покой. И вот это желание — не голодное, не хищное, а тяжёлое, как набухшая под кожей боль, которую нельзя почесать снаружи — подступает. Оно в пальцах, которые хочется сомкнуть у неё на талии. В груди, что сжимается от одного её дыхания. В животе, где всё сводит тугой, тянущей волной. Оно не про удовольствие. Оно про потребность. Как острая нехватка чего-то давно забытого, как ломка по теплу, по прикосновению, по близости, которую нельзя симулировать боем или долгом. Он всё же открывает глаза, чтобы посмотреть на неё — и всё в нём напрягается до предела. Мышцы, будто готовые к броску, к рывку, к касанию. Тело не двигается, но вены хаотично бьются внутри. Его собственное тело предаёт его — как и всегда, когда он слишком долго держит в себе то, чему нет слов. Желание — это страх. Страх, что если он дотронется — сломается. Что если она ответит — он не сможет остановиться. — Микаса, — в тишине её имя звучит как мантра. Он готов молиться ей, как те ёбнутые фанатики Стен, возвести её в культ и сделать идолом. Леви страшится самого себя, глубины вспыхнувших чувств в моменте. Она смотрит на него через плечо, разглядывает и Леви не торопит, позволяет ей изучить его. — Дотронься, — хрипло просит он, чтобы показать, чтобы доказать, чтобы она видела на что способна. Что могла сотворить с ним одним лишь касанием, чтобы осознала реальность. Микаса — прилежный офицер. Исполнительный. Она поворачивается полностью корпусом к нему, проводит кончиками пальцев по его локтю и на пробу оглаживает живот. Леви выдыхает, мышцы напрягаются, кровь приливает к нижней части тела. Она склоняет голову на бок, короткими ногтями царапает и снова гладит, теперь уже живот, грудь и шею. Леви растекается под её ласками, осторожными и нежными. Она на секунду замирает и он открывает глаза, чтобы посмотреть в чем дело: Леви как раз застает момент, когда она стягивает с себя рубашку через голову, оставаясь в одних лишь бинтах. Он замирает, не смея больше прикрыть глаза. Жадно, голодно изучает девичье тело. Оно — не только оружие, выкованное в бесконечных боях, но и нечто большее. Необычное сочетание силы и красоты, живущее в движении, в том, как она стоит, будто всегда готова к прыжку, и в том, как мягко поворачивает голову, обнажая изгиб шеи. В плечах — сила, да. Но они гораздо более узкие чем его собственные. Её спина прямая — Леви тянет руку, пальцами очерчивая все позвонки — линия позвоночника будто нарисована одним точным мазком. В этой прямоте есть что-то почти величественное — сдержанная гордость, не требующая подтверждения. Леви окидывает её откровенным, долгим и пристальным взглядом, изучая каждый сантиметр. Небольшая, но упругая грудь маняще выпирает из-под бинтов. Бёдра — крепкие, но плавные, с чуть заметным изгибом, в котором Леви, сам того не желая, замечает что-то живое, настоящее, почти невыносимо притягательное. Её кожа — тёплая, немного шероховатая на ладонях и запястьях, но гладкая на внутренней стороне рук, на шее, за ухом. Вблизи пахнет хлопком — и чем-то простым, почти домашним. Он не может точно описать её запах, но он отпечатываться в мозгу мгновенно. Микаса не пытается быть излишне женственной, как это делают другие женщины — но именно в этом и рождается эта самая хрупкая, упрямая красота. В редком взгляде из-под ресниц. В тени усталости под глазами. В том, как она иногда просто стоит рядом — без слов, без напора — и от этого становится пугающе настоящей. Её талия непозволительно узкая, рёбра словно очерчены под кожей, но живот ровный, подтянутый. Не худоба — выученная, устойчивая форма. Шрамы виднеются то там то тут. Несколько. На плече, на боку, под ребрами и на руках. Не уродующие, но больше похожие на вежливые напоминания. Природа не избавила её от следов войны, но с ними она выглядит только реальнее. Живой. И оттого — страшно красивой. Леви знает, что в ней нет ничего «хрупкого». Но есть уязвимость. Он мог бы потянуться вперёд. Мог бы провести пальцами по её скуле, почти не касаясь, и остановиться в миллиметрах от её губ, чувствуя, как от неё исходит напряжение — не страха, не сомнения, а того самого внутреннего «ещё нет». Он мог бы наклониться ближе, так, что её дыхание коснулось бы его кожи. И этого — вполне достаточно. Потому что в этот момент важнее не прикосновение, а то, что они не делают. Всё решает не желание, а то, как оно существует. Оно не требует действия, оно ждёт. Он мог бы поцеловать её — мягко, как подтверждение, как признание, что она для него уже стала чем-то неизбежным. Не женщиной в обыденном смысле, а собой — живой, молчащей, сильной и ранимой. Но всё что он делает, просто остаётся рядом — близко. Касается лбом её виска и скользит пальцами по запястью, не удерживая, а отпуская. И в этом — гораздо больше интимности, чем в спешных действиях. Леви чувствует — один неверный шаг, одно неверное движение — и всё может рухнуть, как карточный домик. Он должен был, обязан сберечь то невесомое, что появилось между ними. Он был обязан сначала устаканить то что есть, прежде чем кидаться в омут с головой. — Ты ведь тоже не хочешь спешить? — снова завалившись на мат, он потянул Микасу за собой. Она осторожно легла рядом и посмотрела на него. — Угу, — только и ответила она, а потом внезапно уткнулась носом ему в шею. Леви дёрнулся, но потом застыл, глядя в белоснежный потолок. И пусть между ними — ни слова лишнего, ни действия. Только дыхание и мат под спиной. Иногда, чтобы не потеряться, достаточно просто лечь рядом. И остаться.