Сломанный кодекс

Леви стоял в полутени коридора, его взгляд был устремлён на Микасу, которая стояла всего в нескольких шагах от него. Тусклый свет из-за окна касался её лица, вырисовывая резкие линии, и в этой молчаливой паузе, тянущейся между ними, было что-то такое, что заставляло сердце биться немного быстрее. Он ощущал её присутствие так остро, как никогда прежде. Микаса не двигалась. Она была на грани — между спокойствием и тем, что скрывалось в её глазах, в её напряжённых руках. Леви не мог отвести взгляда от её груди, которая поднималась в неровном дыхании, и от её ладоней, на которых виднелись следы недавнего боя. Что-то в том, как она сдерживалась, заставляло его чувствовать внутреннее беспокойство, смешанное с чем-то более глубоким, более человеческим, чем он обычно позволял себе чувствовать. Он сделал шаг вперёд, почти не осознавая, что двигается, пока его пальцы не оказались так близко к её плечу, что он мог бы легко прикоснуться, если бы захотел. В груди сжалось. Никакого желания ослабить этот момент, этот узел. Он не знал, как так случилось. Леви всегда умел держать себя в руках, но что-то в её присутствии разрушало его привычный контроль, а сегодня и вовсе лишило. Микаса не отступила, но взгляд её был сосредоточен, как будто она сама пыталась понять, что происходит. Сдержанность, которую она показывала, была лишь отражением её силы, но и она не была защищена от этого ощущения, когда воздух между ними становился слишком тяжёлым, чтобы в нём можно было дышать. Его рука всё же опустилась чуть ниже, и, как бы случайно, коснулась её предплечья. Леви едва ли мог понять, что это значило. Он видел, как её тело слегка напряглось, но не отстранилось. Это было почти молчаливое разрешение, и было в этом что-то болезненно хрупкое. Микаса наконец подняла взгляд, их глаза встретили и было в этих взглядах что-то странно уязвимое. В этот момент Леви почувствовал, как всё его тело наполнилось необъяснимым желанием. Он хотел… но он не знал, что именно. Он хотел просто быть рядом, чувствовать её, но не сдаваться, не отдаваться слепой, животной похоти. «Ты… ты не боишься?» — её голос был тихим, почти шёпотом. Он слегка покачал головой, не в силах ответить словами. Но её вопросы, её сомнения, всё это было частью того самого, что заставляло его сопротивляться, и одновременно двигаться вперёд, несмотря на страх. Он шагнул ещё ближе. Его грудь почти касалась её. Леви почувствовал её дыхание, её тепло, и это пробудило что-то внутри. Он поднял руку и осторожно, как будто не решаясь, коснулся её волос. Он хотел это сделать, и в этом жесте было что-то большее, чем просто физическое прикосновение. Это было предвестие, начало его падения. Микаса не отстранилась. На миг он увидел, как её глаза слегка закрылись, и его сердце пропустило один удар. Он наконец убрал руку, будто вспомнив о своём внутреннем сопротивлении. И даже несмотря на это, между ними оставалась та невидимая нить. Взгляд Микасы встретился с его, и Леви, не в силах вырваться из этого круга, тихо сказал: «Не бойся. Ты не одна.» Микаса смотрела на него долго, и с каждым её вздохом он чувствовал, как воздух вокруг них становится всё плотнее. — Пожалуйста, — прошептала она слишком жалобно, будто он когда-либо посмел бы отвергнуть её. То с какой болью, с какой иссушенной жаждой она приникла к его губам, обвела их языком и сладко выдохнула — заставило Леви забыть обо всем на свете. Непрерывный анализ, поток мыслей, раздумья и прочая дрянь — всё вдруг заглохло и он остался в этом моменте, предаваясь блаженной тишине. — Пожалуйста, — попросила она снова и в один короткий миг, едва он успел это осознать, они оказались в его кабинете. Леви больше ничего не контролировал в этом моменте. Оставаясь исключительно на голых инстинктах и первобытных желаниях, он усадил её на свой стол, предварительно сбросив всё что могло ему помешать. Эта проклятая дистанция — как невидимая стена, которую он сам воздвиг, стараясь не позволить себе нарушить собственные правила. Наконец, она была сокращена. Её черные волосы блестели на фоне предзакатных лучей. Ровные, как чернильная линия на свежем листе, спадали на плечи, блестели в свете как заточенная сталь. Она была точной, как клинок, и такая же опасная. Взгляд — тяжёлый, глубокий, полный чего-то давно не выговоренного. Не сломанная, но истончившаяся. Хрупкость, которую она не показывала — но которую он, Леви, видел, и только он. Но её глаза… Глаза Микасы были глубокие, тёмные, почти чёрные — как ночное небо без звёзд. В них не отражался свет — он, казалось, в них проваливался, как в омут. Эти глаза были не просто выразительными — они были тяжёлыми. Не от усталости, а от всего того, что в них хранилось. Когда она смотрела прямо, её взгляд мог показаться бесстрастным — холодным, сосредоточенным, отточенным до предела. Но за этой маской жила тишина, плотная, напряжённая, как струна. Он был уверенный, иногда пугающе прямой, как будто она не просто смотрела на тебя, а разрезала взглядом всё лишнее, добираясь до сути. Иногда, когда она отворачивалась, в уголках глаз можно было заметить что-то неуловимое — не грусть и не боль, а почти-забвение. Что-то детское, ускользающее, давно затоптанное долгом. Леви знал: Микаса не из тех, кто плачет. Но если бы она заплакала, он бы не выдержал этого взгляда. Потому что в нём уже было слишком много несказанного — слишком много того, что другие предпочитали не замечать. Это были глаза человека, который всё ещё помнит, как это — быть живым. Но не позволяет себе чувствовать. Он не знал, в какой именно миг всё обрушилось. Когда её ладонь скользнула по его груди, или когда она, не отворачивая взгляда, позволила себе остаться — совсем близко. Слишком близко. Леви чувствовал её тепло сквозь тонкую ткань рубашки. Чувствовал её дыхание, что сбилось от желания, которое она больше не могла скрывать. Он жаждал её. Не просто тела — он жаждал её присутствия, её тяжёлого, честного взгляда, этой глубокой, тугой тишины между ними, которую можно было разрезать ножом. Каждое её касание отзывалось в нём оголённым нервом. Его ладони дрожали — почти незаметно, но всё же. Он не позволял себе слабости. Никогда, но сейчас… Позволил пальцам скользнуть по её спине. Позволил губам прикоснуться к её щеке. Позволил себе зарыться лицом в изгиб её шеи, вдохнуть её запах — не парфюм, не дым пороха, а то, что было под всем этим. Настоящее. Её. Он хотел забыться в ней. Не для утешения, не для облегчения — для того, чтобы остаться человеком. Чтобы не исчезнуть. Чтобы напомнить себе, что всё ещё может чувствовать. Что тело может дрожать от желания, не от боли. Что приближаться к кому-то — это не слабость. И потому, окунулся в неё будто изголодавшийся: дёрнул пуговицы — те звонко рассыпались по полу и покатились, будто маленькие жемчужины, что однажды довелось увидеть на побережье. Голая, ладная и статная, она извивалась на его столе, запрокинув одну ногу ему на плечо и руками оперевшись об стол. Леви видел как блестели её глаза, пока он пожирал её своим языком. Как эти глаза закатились в беззвучном экстазе, как её бедра судорожно стали подмахивать навстречу его языку и губам. — Леви, — позвала она голосом полным отчаяния и нужды. — Пожалуйста, ещё, — она скрестила ноги на его плечах. Леви неустанно поглаживал их, наслаждаясь гладкостью и мякотью её плоти. Она была в его руках — сильная, горячая, живая. И он хотел её всей душой. Не быстро, не жадно — а по-настоящему. До последней грани. До той точки, где исчезают все страхи. Где остаётся только она — с её шрамами, с её тяжёлым взглядом, с её несказанными словами. Он хотел её без остатка. — Так? — спросил он, проникая языком внутрь, помогая себе пальцами. Короткие стоны, которые она сдерживала, стали громче и протяжнее. Леви оглядел её, будто лучшее произведение искусства которое достойно чтобы его запечатлели на полотне для монарших залов. Она дрожала, двигалась и извивалась, подстраиваясь под его язык. Голова откинута назад — длинная, белоснежная шея маняще поблёскивала, призывала чтобы он незамедлительно оставил на ней следы. Высокие и упругие груди соблазнительно покачивались в разные стороны — Леви хотелось очертить их рукой и соединить вместе, крепко сжав. Он провел рукой по девичьему животу — осторожно надавил, представляя, как скоро окажется в ней — хриплый стон вырвался из него, стоило только подумать. — Леви, пожалуйста, — жалобно простонала Микаса и он не смог больше ни о чем другом думать. Оторвался от неё под разочарованный стон, дернул на себя и хрипло, грубо сказал: — На колени, — указав головой на стол, он стянул с себя шинель и оставшись в одной рубашке, нервно пригладил волосы рукой назад. Причина его нервозности, бессознательного восторга и молчаливого экстаза — она встала на колени на его столе, выгнулась в спине и глянула из-за плеча мутным взглядом. Леви оглядел её зад, то как она беззащитно раскрыта перед ним свело с ума. Он прильнул к ней языком, наконец, ощущая полноту действий. И стал трахать пальцами и языком одновременно, вырывая из неё почти жалобный вой и стоны. Пальцы сжались на её бедрах, оставляя красные отметины, которые завтра наверняка станут синими. Когда он задвигал языком ещё быстрее и стал хрипло постанывать сам, она стала стонать громко и надрывно, насаживаясь резко и кончая ему на лицо. Ноги Микасы задрожали, опасливо разъезжаясь в стороны: он успел подхватить и усадить её на кресло. Она устало прикрыла глаза, беззащитно прижимаясь к его руке. В этих коротких секундах она казалась ему почти юной. Не той, кем её сделали войны и утраты, а той, кем она могла бы быть — красивая, молодая девица не знавшая горя и страданий. Любившая саму жизнь и мир вокруг. Возможно, мечтавшая о чем-то своем, совсем девичьем. И именно в этих трещинах её непробиваемой оболочки он видел ту красоту, которая цепляла сильнее любых слов. Он любил её любую, только бы она была жива. Леви проснулся от стука в дверь: крепкий стояк сначала смутил, потом позорно рассмешил. — Ебать, вот это сон.