Сломанный кодекс

Замок, в котором они с недавних пор ютились, был чуждым и чрезмерно помпезным, но безопасным. Королевским, говоря коротко. Временная мера, принятая в ответ на растущую нестабильность в Митрасе, — очередной компромисс между политикой и инстинктом выживания. Дворец был просторен, холоден, с залами, пахнущими воском, и каменными стенами, будто впитавшими тишину. Оттого и неуютным, по крайней мере для него. Леви проснулся первым. Он двигался аккуратно, зная, что её сон тревожен, и не желая рушить его раньше времени. Свет медленно просачивался сквозь прореху в тяжёлых шторах, ложась на плечо Микасы. Она спала, крепче, чем обычно, но не безмятежно: пальцы её непроизвольно сжались в ткани простыни, брови были едва заметно сведены. Он смотрел на неё, не отводя взгляда, — и не знал, сколько ещё таких моментов им позволено. Он остался рядом до тех пор, пока её веки не дрогнули. Когда она медленно открыла глаза, Леви уже сидел, полуобернувшись, будто не хотел, чтобы она сразу увидела его взгляд. Но она увидела и поняла. — Уже утро? — её голос был хриплым, всё ещё приглушённый сном. — У нас есть время, — коротко ответил он. — Но не так уж и много. Она села, подтягивая на плечи покрывало. Между ними было молчание, не неловкое, но полное. — Думаешь, кто-нибудь что-то скажет? — спросила Микаса, заметно смутившись осознанию: кажется, только сейчас поняла, как со стороны выглядело то, что они ночуют вместе. — Они и так знают. Ждали, когда я скажу это вслух. Ханджи особенно, — просто ответил Леви. Он встал, начал собираться — без лишней суеты, но с видом человека, который наконец принял простое, честное решение. Позже, в общей зале, когда отряд собирался к брифингу, Леви, как всегда, появился первым. Микаса — рядом. Взгляды уже не прятались. — Если кому-то это важно, — произнёс он, даже не повышая голоса, — Между мной и Микасой действительно есть нечто. Мы не обязаны это объяснять, но я предпочёл бы, чтобы это не стало поводом для слухов. Конни, как всегда, попытался пошутить, но даже он понимал: это не просто «встречаются». Это — то, что изменяет динамику, доверие, структуру. Ханджи только кивнула, будто всё это время ждала, когда Леви произнесёт это сам. Когда разговор закончился, Микаса задержалась у окна. Она немного смутилась такому громкому и открытому заявлению, но всё же сделалась спокойно, даже как-то облегченно выдохнула. Саша с другой стороны комнаты глянула на неё с задорными искрами в глазах и поиграла бровями — Микаса не сдержала улыбки. «Жду подробностей» — прочла она по губам и кивнула, когда Саша застыла, ожидая её ответ. Она перевела взгляд на капитана, заметила, что всё это время он наблюдал за ней, и смутившись, опустила голову глядя в окно на сей раз. И застыла. Леви видел, её взгляд уже скользнул к другой фигуре — к тому, кто всё это время оставался тенью, чуждым, отдалённым, но всё ещё опасно близким.

***

Микаса нашла его не сразу. Дневной воздух в королевском замке был слишком свежим, слишком ровным — как тишина перед бурей. Капитан ушёл на совещание с Ханджи и Армином, а она, не найдя себе места, вышла за пределы внутреннего двора и пошла искать. Она знала, где он может быть. Даже если не знала точно, чувствовала. Путь к нему был коротким, но всё равно дался тяжело. Микаса чувствовала, как тяжесть внутри возвращается с каждым шагом — та же, что мучила её с того самого дня, как всё изменилось. Как Эрен изменился. Или… как изменилась она. Эрен стоял у стены, спиной к ней, словно врастая в камень. Его пальцы были сжаты в кулаки, будто он сдерживал то, что нельзя было выпустить наружу. Волосы падали на лицо, затеняя взгляд, и только лёгкое движение плеч выдавало, что он слышал её шаги. — Ты пришла, — сказал он, не оборачиваясь. — Да, — просто ответила Микаса. Он долго молчал. Она стояла в паре шагов, не приближаясь. Пространство между ними вдруг стало тяжелее воздуха. Там, где когда-то была бессловесная верность, теперь зияла трещина. Ветер дёргал складки его одежды, и на миг она вспомнила, каким он был когда-то: упрямым, живым, со взглядом, полным света. Тот свет потух, но пепел остался, окончательно выжигая то что было. — С тех пор, как мы вернулись, ты меня избегаешь, — продолжил он наконец. — Я тебя понимаю. Я сам себя избегаю. Микаса хотела сказать, что это не так. Что она боялась. Что не могла выдержать взгляда, в котором нет больше того мальчика, за которым она когда-то следовала. Но слова так и не вышли. Они были бессмысленны. — Ты изменилась, — сказал Эрен, оборачиваясь. — Но я тоже. Всё изменилось, Микаса. Я… не могу притворяться, что это не так. Его лицо казалось застывшим — резким, выточенным из вины и боли. Его глаза… в них плескалось что-то, что она не могла схватить. Боль, решимость, отчаяние. — Ты хотел, чтобы я пришла? — наконец спросила она. Он не ответил сразу. Поднял голову к небу, будто выискивая там ответ. — Хотел, чтобы ты всё поняла, — прошептал он. — Чтобы знала, почему. Чтобы простила, если сможешь. Сердце Микасы сжалось. Слова звучали, как предсмертная исповедь. — Я… — она сделала шаг ближе. — Эрен, ты ведь знаешь, что я всё ещё… — Не говори этого, — перебил он, слишком резко. — Не сейчас. Он посмотрел ей в глаза. Там не было гнева. Только страх того, что ещё сильнее — нежности. — Ты слишком дорога мне, чтобы услышать это сейчас, — сказал он тише. — Потому что я не смогу вернуть тебе то, что ты заслуживаешь. Она чувствовала, как что-то рвётся внутри. — Ты хочешь, чтобы я стала твоим врагом? — спросила она. Он отвернулся. — Я уже сделал выбор. Скоро ты сделаешь свой. Тишина опустилась между ними снова, как саван. Эрен ушёл первым, не обернувшись. А Микаса осталась стоять, с ощущением, будто из её груди вырвали что-то живое. Не слёзы. Не боль. Пустоту. Как перед тем, как ударит буря.

***

Он не оглянулся. Шаги эхом отдавались по пустым коридорам замка, и каждый звук будто вбивался в виски. Эхо чужого выбора. Эхо того, как она смотрела на него — будто надеялась. Нет. Будто всё ещё верила. Но он не имел права давать ей это… эту проклятую надежду. Эрен остановился. Уперся руками в холодную каменную стену. Медленно опустил голову, пытаясь поймать дыхание. Оно дрожало. Так же, как и пальцы. Почему всё дошло до этого? Нет. Он знал, почему. Он видел смерть. Видел океан, и свободу за ним, и кровь. Он шёл по телам, по воспоминаниям, по жизням, которые уже давно были отданы. Слишком много лиц. Слишком много вины. «Если хочешь защитить всех… — он вспомнил голос Армина, совсем юный, тот ещё, с мечтой. — …ты должен стать монстром?» «Нет», — подумал Эрен. Не монстром: демоном, карателем, жертвой. Всем сразу. Он чувствовал, как в нём шевелится сила. Грохочет, как сердце мира. Было поздно менять что-либо, и бессмысленно: он уже стал решением, концом. Но при этом — всё ещё оставался собой. Всё ещё чувствовал то, что в мыслях казалось, так легко мог бы отринуть во имя цели. Во имя её. И именно это мучило сильнее всего. Он видел Микасу. Видел, как она стояла там, будто готовая удержать его. Но руки её были пусты. Потому что он сам выбил из них меч и надежду. Он отдал ей слишком мало и слишком поздно. «Она сделает это, в конце концов» — мысль возникла ясно и холодно, отчётливо. Никакой трагедии, просто факт. Эрен теперь был уверен, что ради этого мира, ради них — она сделает то, что он невольно возложил на её плечи. Он выбрал смерть. Выход, при котором она останется живой. Они все останутся. Без него. Потому что так должно быть. Потому что иначе — они сгорят вместе с ним. А ему не позволено остаться. Эрен поднял голову. В коридоре, освещённом солнечным светом, не было никого. Только он сам и тень его выбора. Ты справишься, Микаса. Ты сильнее, чем я. Он пошёл дальше. Каждый шаг — как удар молота по собственной судьбе. Он знал, что сделает. Знал, чего это будет стоить. И не дрогнул. Но внутри всё-таки что-то болезненно звенело. Её голос. Её глаза. Её молчание.       Тяжёлый запах пыли и камня. Низкий потолок, тишина, приглушённый свет керосиновой лампы. Зик сидел за столом, опершись на руки, будто устал ждать. Эрен вошёл — тихо, бесшумно, как призрак, которого тот, возможно, ждал. Зик поднял голову, чуть склонил её в знак приветствия. Ни улыбки, ни тени раздражения — только сухая заинтересованность в глазах. Как у врача, что рассматривает редкий симптом. — Значит, ты всё решил? — спросил он после короткой паузы. Эрен не ответил сразу. Прошёл вперёд, остановился. Между ними остался стол, как черта. Как-то, что нельзя переступить и остаться прежним. — Я давно решил, — ответил он глухо. — Просто раньше надеялся, что кто-то остановит меня. Зик чуть усмехнулся. Не насмешливо — горько. — А теперь ты хочешь, чтобы я помог тебе дойти до конца. Эрен молчал. Он опустил взгляд. Его пальцы дрожали — почти незаметно, но всё же дрожали. Он снова сжал кулак. Нет права дрожать. Нет права колебаться. — Ты знаешь, чем всё закончится, — сказал Зик. — Мы оба знаем. И всё же ты пришёл. Эрен ничего ему не ответил. Не хотел. Зик выдохнул. Медленно. Он смотрел на брата так, как смотрят на человека, которого уже не спасти. И всё же — с оттенком понимания. — Ты готов убить Микасу, если она встанет на пути? — вдруг спросил он, почти буднично. — Армина? Всех? Эрен на миг замер. Потом ответил. — Я не хочу этого. — Но сделаешь? — Если понадобится. — Даже себя? Он не стал говорить о том, что единственные, кто подохнут в ближайшее время — это он и Зик. Сверкнул глазами, придавая взгляду решительности и ответил коротко: — Особенно себя. Это был не блеф. Не мнимая поза в которую он так любил вставать и орать пустые бравады. Он правда уже начал умирать — медленно, шаг за шагом, с того момента, как увидел, каким будет конец. Зик молчал. Потом встал, подошёл к стене. Положил руку на панель, открыл нишу — свитки, чертежи, заметки. Всё то, что они обсуждали раньше, но что теперь стало оружием. Он протянул Эрену папку. Бумаги, что могли разрушить цивилизации. — Тогда начнём.