Сломанный кодекс

— Опять исчезли двое связных, — Ханджи склонилась над картой, разложенной на грубом дубовом столе. — Оба работали на почте в восточном районе. Никто не видел, как именно. Тупо… пропали. Ни тел, ни следов. — Работают чисто, — тихо отозвался Жан. — Знают, что делают. Леви стоял у окна, следя за улицей. Его пальцы сжимали край рамы. Там, за пределами замка, город жил своей жизнью — слишком ровной. Слишком спокойной. Дерьмовое предчувствие сжало глотку и осело тяжестью в груди. Армин листал бумаги: отчёты от разведки, донесения из казарм, сводки патрулей. — Всё указывает на то, что часть гарнизона уже под контролем. — он не поднимал глаз. Голос звучал уставшим, но твёрдым. — Они не идут в лоб. Подмена офицеров, дезинформация, работа с населением. Классическое постепенное внедрение. — Марли? — Леви произнёс это слово, как удар. — Ставлю руку, замешана та волосатая задница, — раздраженно щелкнув языком, более тише добавил: — Он делает всё, чтобы отделить монархию от военных. Может, народ и был рад поддержать Иегера, но он бы никогда не стал действовать так радикально. Хуйня вопрос, день-два и дойдём до сути, что оба гандона к этому причастны. Фанатики сранные. — Это уже не просто фанатики, — отозвалась Ханджи. — Это структура. Они строят сеть. У них есть ресурсы, поддержка, связи. — У них есть Эрен, — добавил Армин. Тихо. Почти не слышно. Леви знал, что ещё пара дней и Эрена посадят в карцер. Для вида больше, ведь все понимали, что садить его было, по сути, бессмысленно. Ублюдок сам себе на уме и ничто ему нельзя было противопоставить: Ханджи, как и он, не трогала его, только потому что всё ещё верила. Тишина повисла в комнате. Это был их общий страх, их общий раскол. Даже сейчас никто не мог сказать точно, на чьей стороне будет Эрен — в момент, когда всё рухнет. Леви отвернулся от окна. — Что с бункером под старой ратушей? — Очищен. Пятеро охраны казнены без суда. Следы пыток. — Жан сжал губы. — И оставлена записка: «Народ сам решает свою судьбу.» Леви не ответил. Гнев сжимал горло. Не горячий — ледяной, точный. Он видел, как это начиналось. Он знал, чем подобное дерьмо обычно заканчивается. Он уже переживал это, тогда — на улицах Стены Сина, когда власть гнила изнутри. — Мы не успеем, если будем только наблюдать, — сказал он наконец. — Надо вытащить ядро. Арестовать координаторов. Обезглавить сеть, пока она не пустила корни в замке. — И кого ты предлагаешь арестовать первым? — Ханджи подняла на него взгляд. — Флока? Или кого-то из центральной канцелярии? — Того, кто меньше всего ожидает, — отрезал он. — Начни с их связного в отделе снабжения. Переходы между складами, маршруты поставок. Там всегда след. — А если мы спровоцируем массовые волнения? — Они уже готовят их, — сухо бросил Леви. — Лучше ударить первыми, чем смотреть, как Парадиз сгниет изнутри. Жан кивнул. Армин закрыл папку. Они все уже знали — это не просто операция. Это новая война. Не за территорию. За лояльность. За доверие. За право вести народ к будущему, пока он не выбрал себе другого спасителя.

***

Город спал. Но в переулках, где камень пропитан сыростью, а фонари гаснут быстрее, чем их зажигают, — там Митрас гнил. Микаса стояла в тени, сливаясь со стеной. На ней был чёрный плащ, лицо прикрывал капюшон. Шаги были беззвучны. Даже дыхание — размеренное, как выстрел в грудь. Всё должно пройти без крови. Если получится. В нескольких метрах впереди — вход в старую бойлерную. Через неё проходил человек, передающий приказы ячейке иегеристов в южной части столицы. Его выследили по складским журналам, следам замены припасов, сменам часовых. Он был осторожен, но не безупречен. — Цель входит, — прошептал в ухе голос Жана — передатчик был новейшей технологией от Хизуру. — Твой. Микаса шагнула вглубь переулка, не вынимая оружие. Она была сама как оружие — острая, заточенная на смерть. В темноте зазвенели замки. Скрипнула дверь. Мужчина обернулся слишком поздно. — Ни звука, — тихо сказала она, захлопнув за ним дверь и прижав к стене. — Мы знаем, кто ты. Мы знаем, куда ты передаёшь сведения. Он не сразу понял, кто перед ним. Затем — в его взгляде мелькнул страх. И что-то ещё. Тупое упрямство от которого у неё почти зубы свело. — Вы уже проиграли, — прошипел он. — Люди не следуют за королевой. Они последуют за Эреном. Он спасёт всех. — Он убьёт всех, — отрезала она, сжимая челюсть едва ли не до скрипа. Что бы ни творилось, теперь она понимала, что Эрен неотъемлемая часть происходящего. Что бы он ни задумал, погибнет много людей. Она знала, ей, нет, им, он вреда не причинит. По крайней мере, явного, но сейчас решалась жизнь всего острова. Стоило рассказать капитану о её разговоре с Эреном, но она попросту не успела. Её почти сразу выдернули на задание. На мгновение тело Микасы прошибла искра. Настоящая ярость. Но она тут же её погасила, оставляя жжение в горле. «Ты не можешь позволить себе ошибиться. Ты солдат. Ты больше, чем слепые чувства» — слова, которые она говорила себе каждый день с недавних пор. — У нас есть всё, — продолжила она, — твои маршруты, связные, списки. Твоя смерть — вопрос времени. Но ты можешь выбрать, как она придёт. Сейчас, а можно и позже. Ты расскажешь нам, или… — стоило приложить острие перочинного ножа к его глотке, немного пуская крови, тот дёрнулся и застыл. Он смотрел на неё долго. Потом… сдался. Не из страха. Из расчёта. Из слабости, которую он сам в себе ненавидел. Они уже направлялись к заднему выходу, когда что-то пошло не так. Микаса кожей ощутила чужое присутствие. В переулке — движение. Слишком выверенное, слишком точное, чтобы не обратить внимания. Она едва успела толкнуть связного на землю, когда что-то просвистело мимо, слегка царапая кожу вокруг глаз: кровь тут же стала застилать видимость. В тот же миг — две фигуры из темноты бросились к ней, словно сама смерть тащила их вперед. Их движения были не такими, как у военных: не механические, не выверенные, но смертоносные. Сознание сразу подсказало ответ: Хизуру. Она отразила удар, перекатившись, и в упоре столкнулась взглядом с одним из нападавших. На его запястье мелькнуло — коротко, но достаточно — тёмное клеймо. Татуировка в виде завитка. Такая же, как у неё самой. Скрытая, забытая, предательская. Они даже не пытались скрыться. «Ты принадлежишь нам» — вот что она читала во всем происходящем. — Не здесь, — прошептала Микаса себе. — Не так. Она дралась без крика. Молча. Каждый удар точен, каждый захват выверен. Они хотели усыпить, не убить — это чувствовалось по хвату. Значит, приказ был ясен: доставить живой. Она не позволила. Одного повалила на землю, второго оглушила прикладом. Жан выскочил из тени, подхватив связного. — Что за… кто это?! — Они были от Хизуру, — тихо ответила она, смотря на поверженных. Жан моргнул, выругался. — Серьёзно?.. Чёрт, я думал, они хотя бы на словах союзники. Микаса посмотрела на татуировку, сначала на свою, прикрытую белым пластом бинта, затем на их. Она почувствовала, как где-то внутри поднимается ярость. Не вспышкой — холодом. Горьким осознанием. Киёми сделала свой ход. Возможно, не напрямую — но допустила его. Отдала на откуп тем, кто считал её собственностью. Собственностью по крови. По праву старой, мёртвой страны. — Нужно доложить Ханджи, — сказала она, отворачиваясь. — Ты в порядке? Она не ответила. Позже, уже в замке, Микаса стояла в пустынном коридоре, сжимая своё запястье. Там, где под кожей всё ещё скрыта та же татуировка. Не как знак принадлежности. А как напоминание. Что теперь — она сама решает, что значит быть Аккерман. Микаса вошла в кабинет Ханджи почти без стука. Не из дерзости — из усталости. Из того холодного, ясного понимания, когда всё уже случилось, и осталось только назвать это вслух. Ханджи оторвалась от бумаг, мельком взглянула на неё, и её лицо приняло весьма серьезное выражение. — Что-то случилось, — коротко сказала она, не спрашивая, утверждая. — Они пытались похитить меня, — тихо сказала Микаса. — Во время операции. — Кто? Ответа Ханджи ждала уже с тревогой. Микаса молча подняла рукав. И показала внутреннюю сторону запястья. Ханджи медленно подошла, глядя не на кожу, а на выражение её лица. — У нападавших была такая же татуировка, — добавила Микаса. — Я видела. Их движения не похожи на привычный стиль которым пользуются офицеры и солдаты. Слишком точные, полные коварства и необычайной жестокости. Они не планировали убить, только захватить. Значит — это было спланировано. — …Ты уверена? — Я знаю. Киёми или кто-то из её ближайших. Без её ведома они бы не рискнули. Повисло молчание, тяжелое и плотное. Ханджи опустилась на край стола, сжав пальцы. — И всё-таки они подписали соглашение. Мы им уступили в поставках, в информации. Даже дали доступ к портовым наблюдателям. — Им этого мало, — отозвалась Микаса. — Им нужна я. Ханджи покачала головой. — Киёми — умна. Она не отдаст приказа напрямую. Но если за твоим исчезновением окажутся «независимые восточные агенты», никто не свяжет это с ней. Это будет частная инициатива. Твоя кровь — как символ. А символы продаются дорого. Микаса стояла молча. — Что ты хочешь сделать? — спросила Ханджи, уже тише. — Быть готовой и предупредить: я не убегу, но если они попытаются снова — я не пощажу. Ни их. Ни себя. Ханджи посмотрела ей в глаза. Там не было злости. Только решимость и что-то очень болезненное, одинокое. — Мы усилим охрану. Я поговорю с Пиксисом. Всё должно оставаться под контролем. Но, Микаса… — она остановилась. — Мы не сможем защитить тебя, если начнётся игра в тени. — Я не прошу защиты, — глухо ответила она. — Только разрешения отвечать смертью на любые попытки.

***

Он нашёл её в одной из комнат замка, где никто давно не топил камин. Она сидела на подоконнике, руки сжаты на коленях. Молчаливая, сосредоточенная, как перед боем. Леви замер прежде чем войти в комнату, рассматривая её задумчивое лицо. — Мне рассказали, — начал он, не приближаясь сразу. — Ты в порядке? Она кивнула, сдержанно вздыхая. Леви видел — она не в порядке. Он закрыл за собой дверь. — Они послали своих. Даже не прятались особо, — тихо произнёс он, делая шаг вперед и осторожно подходя ближе. — Думаешь, Киёми? — Я не думаю. Я знаю. Он задержал взгляд на её запястье, которое она сжимала. Не стал что-либо спрашивать. Просто сел рядом. — Ты злишься? — Нет, — прошептала она. — Я просто устала. От того, что люди считают, будто могут владеть мной. Моей судьбой. Телом. Кровью. Как будто всё это не моё. Как будто я — чей-то инструмент. Леви некоторое время молчал, давя в себе вспыхнувшее сожаление. Ему было невыносимо осознавать, что в таком юном возрасте ей приходится проживать и мириться с невозможным. Он коснулся её пальцев, сначала осторожно. Как будто спрашивал разрешения. Она не отдёрнулась. — Ты не инструмент, Микаса, — сказал он тихо. — Ты никому не принадлежишь, только себе. И впервые за долгое время она чуть опустила голову. И позволила себе — не сломаться, нет, но… приблизиться. Микаса уперлась головой ему в плечо. Он провёл пальцами по её ладони, остановился на татуировке. И мягко, почти не слышно, накрыл её своей рукой. — Если они придут за тобой — сначала им придётся пройти через меня. Она выдохнула, глубоко и спокойно. Почти расслаблено. Он не отстранился. Обнял её, прижимая к себе. Стало немного неудобно, потому она развернулась всем корпусом, расставила широко ноги, оставляя его между, и прижалась всем телом к нему, устраивая голову на груди. — Давай постоим вот так ещё немного, ладно? — попросила Микаса и Леви зажмурился, едва ли не давя в себе отчаяние. Насколько же она устала, что сейчас стала такой? Он ничего не ответил, но сжал её достаточно крепко, чтобы она почувствовала.

***

Ночь в замке королевы была тише обычного. Не потому, что опасность миновала — наоборот. Она стала ближе. Словно подступила к самым стенам, затихла за каменными окнами, прислушивалась. Покинув Ханджи, Леви шёл по коридору почти бесшумно. Старые привычки — старое напряжение. И новое — не дающее покоя. Они хотели её забрать. Не ранить. Не убить. Забрать. Словно она — не человек. Словно можно так просто вынуть часть его мира и унести. Без следа. Он открыл дверь в её комнату — неслышно, как всегда. Тени от окон стелились по полу. Свет луны тонко касался её плеч, она сидела на постели, с ногами под собой, с распущенными волосами, в той своей тишине, которую он жаждал ощутить всякий раз, стоило мыслями заплутать. Она не подняла глаз, но сказала: — Ты пришёл. — Да. Он вошёл. Закрыл за собой. Остановился, глядя на неё. Сегодня она казалась ему надломленной. Леви испугался. Испугался, что может потерять её — не только физически, но мыслями, душой. Что, если она устанет от всего настолько, если ей надоест настолько, что она закроется от него?! Он почувствовал, как сжимается всё внутри, когда смотрит на неё такую — ранимую и хрупкую. Если бы они её забрали — он бы не простил это ни себе, ни миру. Ни ей. — Микаса, — позвал он надтреснутым голосом. Она медленно повернулась, взгляд её сделался мягким, стоило встретиться с ней глазами. Обволакивающим. — Мне жаль, — только и произнесла она, будто понимала, что он до усрачки перепугался от одной только мысли, что может её потерять. Что её могут забрать, отодрать кусок его сердца, его плоти, и безнаказанно скрыться. — Не тебе. Им должно быть жаль, — отрезал он. Он сел рядом, позволив себе наконец выдохнуть. Чувствуя, как плечи по-прежнему напряжены, рука легла на колено и сжала его: будто бы это могло помочь умом остаться в реальности. — Они думают, что всё под контролем. Думают, что смогут сделать это тихо. Под видом союзников. Под шумок торговых соглашений, — его голос был низким, срывающимся на хрип. — Но одна мысль не даёт мне покоя. Она посмотрела на него. — Что, если они попробуют снова, когда ты будешь одна. В городе. Или в бою. Или даже здесь, — признался Леви. — Ты боишься за меня? Он медленно поднял на неё взгляд. — Я боюсь, что если с тобой что-то случится, я не смогу… — он осёкся. — …не смогу быть собой. После этого. Она смотрела, молча. И, не дожидаясь слов, протянула руку, положила её поверх его ладони, неуверенно, осторожно. — Я здесь, Леви. Он замер. Этот голос. Эти руки. Эта тишина, в которой вдруг стало немного легче дышать. — Ты всё ещё думаешь, что должна всё тащить одна? — спросил он тихо. — Нет, — почти беззвучно. — Но не всегда знаю, как делить тяжесть. И кому доверять. Он сжал её руку крепче, увереннее. — Мне. Себе. Иногда — только этого и достаточно. Тени сдвинулись. Часы на башне отмерили ещё один час до рассвета. Он сидел рядом, чувствуя, как тепло её руки проходит сквозь кожу, проникает глубже — туда, где обычно всё мёртвое. Она не отнимала ладонь. Не отводила глаз. Сидела, слегка прильнув к нему всем телом и глядела так, что хотелось выдрать кожу. — Я не привык бояться за кого-то так… — он запнулся, подбирая слова. — Чёрт, даже за себя не боюсь. Но с тобой… всё иначе. Всё слишком близко. Она молчала. Но взгляд её не был холодным. Он был тяжёлым — как молчаливое «я понимаю». Медленно, будто борясь с собой, он поднял свободную руку — неуверенно, почти как подросток, которому позволили то, чего он давно не ожидал — и отодвинул прядь её волос за ухо. Она не шелохнулась. Только дыхание её стало тише, медленнее. Он почти слышал, как оно откликается на его движение. — Я не могу позволить себе слабость, — сказал он. — Но рядом с тобой всё рушится. И я не знаю, хорошо это или плохо. Я просто боюсь, что мы оба станем слабы и эмоциональны, и нас можно будет легко сломить. — Это не слабость, — шепнула она. — Просто жизнь, мы должны быть живыми. Я хочу чувствовать тебя, Леви. Перед глазами мелькнул тот блядский сон, после которого ему пришлось дрочить себе в душем, пока его раздирало между презрением к себе и желанием к ней. Он склонился ближе. Она не отстранилась. Наоборот — чуть сдвинулась вперёд. Их дыхания смешались, как прежде в бою, когда не было времени на мысли — только на рефлексы и доверие. Он чувствовал, как напряглось её тело — не от страха, нет. От близости. От этой странной, почти болезненной тяги, которую он сам же и породил. — Микаса, — сказал он хрипло, голосом, в котором было всё: тревога, желание, страх, сила. — Скажи, если я должен уйти, — не то мольба чтобы прогнала, или чтобы остановила. Он сам запутался. — Нет. Слово прозвучало, как разрешение. Он коснулся её щёки — осторожно, почти благоговейно. Она закрыла глаза. На мгновение — мир стал другим. Тише. Честнее. Когда он придвинулся ближе, носом прочерчивая путь от уха к плечу, она прижалась к нему всем телом, мягко и легко. Он чувствовал: как колотится её сердце. Как оно ищет его ритм. Как медленно сливается с его собственным. — Останься, — прошептала она, на этот раз отстраняясь, чтобы заглянуть ему в глаза и медленно протянуть к нему руки. Холодные и тонкие пальцы скользнули по лицу, очерчивая линию челюсти, кончиками прошлись по шее, задевая кадык. Леви жадно глотнул, чувствуя вязкость собственной слюны. Она расстегнула его рубашку, улыбнулась и затем толкнула его назад, заставляя опереться спиной об изголовье кровати. Медленно перекатилась, усаживаясь сверху. Леви ничего не мог с собой поделать: застыл, будто вдохнул порошка и тот задел все нервные окончания, парализуя и накатывая мелкой дрожью. — Ты хочешь меня, Леви? — спросила она несправедливо невинно для той, кто оседлал его и уверенно покачивался, создавая трение. — Ты не можешь себе представить, как сильно, — честно признался он, глядя на неё снизу вверх. Этого оказалось достаточно для того, чтобы она стянула с себя ночную рубашку и осталась в одних только трусах. Глаза жадно стали пожирать её, сознание — невольно сравнивать с тем, что видел во сне. Он почти жалобно и коротко простонал, откидываясь назад головой и прикрывая глаза: во сне она была прекрасна, но здесь, в реальности, он мог с невероятной точностью разглядеть россыпь голубоватых вен под белоснежной кожей на груди. Он мог видеть, как её высокая и упругая грудь с розовыми ареолами соблазнительно покачнулась. Леви разглядывал точенные линии её тела и не знал, не представлял, что в этом мире существовало такое совершенство. — Посмотри на меня, Леви, — почти приказала она и он распахнул глаза, глядя на неё в этом положении. Голова кружилась, он чувствовал, будто задохнется от нехватки кислорода. Потому жадно вдохнул и выдохнул, когда она взяла его руку и прижала к своей щеке. — Ты мне нужен, — отчаянно, надрывно сказала она и вздрогнула, когда он коснулся её живота. Ладонь воспроизвела то движение как из сна, невольно, но жадно: он огладил её живот, слегка надавливая. Не сегодня. Сегодня он заставит её забыться, вырвет из лап мучительной реальности, чтобы в горячем сознании она могла думать только о нём и звать только его.