Сломанный кодекс

В зале, где гас светильник за светильником, и где стены всё ещё пахли дымом и кровью, совещание тянулось, как затянутая перевязка — глухо, туго, сдавленно. Вокруг стола — оставшиеся: измазанные, уставшие, почти не разговаривающие между собой. Документы, карты, пронумерованные мешки с уликами, сломанные элементы чужого обмундирования и куски разорванной формы. Всё напоминало о том, что ещё несколько часов назад замок был полем боя. А теперь — штабом. Или тенью от штаба. Леви сидел с краю. Не у стены, не в центре. Отдельно. Он не сказал ни одного лишнего слова. Он только слушал — Ханджи, Армина, Величество, Жана. Иногда кивал. Один раз перебил. Больше — молчал. Микаса стояла напротив. Их разделяло всего несколько шагов — но это расстояние стало подозрительно длинным. Он не смотрел в её сторону. В его пустой башке зрело решение. Он не смотрел не потому что стыдился, не потому что боялся. А потому, что сделал выбор. Микаса вдруг приосанилась, посмотрела более пристально, изучающе. Леви всё же повернул голову и встретился с ней глазами. Этого короткого момента хватило, чтобы она осознала его выбор. Это был тот самый Леви, которого боялись новобранцы и которому верили офицеры. Строгий, пустой, всего лишь оболочка лишенная живости. Он не стал смотреть на неё — даже когда она заговорила. «Ты — слабость» — говорили его плечи, его прямой позвоночник, его сжатые пальцы. Микаса кивнула и не дрогнула. Она услышала в его молчании — не холод, а щит. Он не предавал её. Он не отвергал. Он просто выбрал снова стать камнем, потому что вокруг всё трещало по швам, и кто-то должен был остаться несгибаемым. Даже если это стоило всего остального.       Он не помнил, как они дошли до комнаты. Ноги сами несли, пока в голове разносился только глухой стук крови. Коридоры казались бесконечными, вылизанными до блеска трупами, страхом и гарью. Дворец молчал. Замок, некогда полупритворно-роскошный, теперь лежал под тяжестью чужой вины и их воли — как поломанный зверь. Ни один зал не был больше безопасен. Ни один взгляд — простым. Дверь в их комнату скрипнула, но не закрылась сразу. Микаса не стала ждать, прошла вперёд. Он — следом. Они не обменялись ни словом. Леви окинул пустым взглядом собственную ручную кладь и небольшой чемодан, которые сиротливо стояли в углу: горько усмехнулся сам себе - он совсем забыл о том, что велел перетащить свои шмотки в эту комнату. Он стоял у входа, спиной к ней. Микаса у окна, смотрела вниз на двор, будто внизу всё ещё происходило что-то значимое, будто не всё было прожито-пережито до конца на сегодняшний день. Леви медленно расстегнул китель. Пальцы предательски подрагивали. Он заставил себя думать, что это — от напряжения. Просто пальцы. Просто блядски холодно. Просто всё ещё в нём живёт та дрожь, которую невозможно выключить. Боевая — как вспышка на грани выстрела. Она не отпускает, даже если в комнате пахнет маслом и мылом, а не кровью. Он снял оружие. Медленно, машинально. Слушал, как за спиной хрустит ткань — Микаса избавлялась от перевязок, расправляла плечи, сбрасывала напряжение. В темноте её силуэт был почти нереален: линия позвоночника, тень от плеча на стене, обнажённые запястья. Всё в ней кричало об усталости, и одновременно — об опасности. Он знал её так хорошо. И всё равно — не знал ничего. — Переодевайся, — её голос был ровным. Усталым. Не холодным, но слишком вежливым. — Ага, — коротко отозвался. Он снял рубашку, сел на край кровати, уставившись в пол. Микаса молча прошла мимо, в душевую. Дверь не хлопнула. Она захлопнулась почти не слышно и ка — как всё, что теперь было между ними. Он так и сидел, не двигаясь, чувствуя тяжесть собственного тела. Думать совсем не хотелось, но мысли уже разошлись. Леви вспомнил, как она его целовала этим рассветом. В предрассветной темноте, с такой тишиной, в которой было больше признания, чем в любом слове. Она просила: «Целуй меня», и он думал, что это — спасение. Что, возможно, впервые в жизни он на шаг приблизился к той черте, за которой начинается что-то человеческое. Но сейчас… Она была тише, чем обычно. Сдержаннее, чем всегда. И он знал, почему. Они оба это ощущали. Сегодняшний бой вдруг остудил весь пыл, накатил волной хладнокровия и отрезвляющего осознания: они друг для друга — опасность, слабость, ошибка. Как же Леви заебывало повсеместное клише с возможностью развязки, где по обоюдному решению и глупости, нужно отпустить, забыть, забить — нужное — подчеркнуть. Он в своей жизни хапнул такого дерьма достаточно, чтобы ненавидеть любые штампы и презирать их. Леви привык бороться, но как оказалось, борьба — это не только про действия и вечные потуги. Чтобы бороться — нужно было спрятать прямо на виду. Он знал, как она дышит, когда спит. Знал, как выпрямляются её плечи, когда она сдерживает боль. Знал, как напряжённо она молчит, когда что-то приняла для себя — молча, без слов, без лишней нужды объяснять. Он знал о ней всё — потому что она была его продолжением. И знал, что именно это — сделало бы их уязвимыми. Мерзкое предчувствие что что-то должно было случиться скреблось этим утром, когда он витал в полудреме. И это «что-то» произошло в тот самый момент, когда их взгляды пересеклись за столом совета, и оба — впервые — не выдержали этот взгляда до конца. Потому что знали. Осознавали, что отныне между ними есть нечто большее, чем долг. И это «большее» может их погубить. А им нельзя погибать. Пока ещё нет. Он смотрел, как она молча укладывается в пастель. Как облачается в форму, затягивает ремни потуже и пальцами прочесывает ещё влажные волосы после душа. Каждое её движение было выверенным, четким и правильным. И каждый мгновение, когда она не смотрела в его сторону — он чувствовал, как внутри что-то ломается. Не от обиды. От вины. От того, что он сознательно выбрал не смотреть на неё. Не говорить. Не касаться. Потому что если он позволит себе быть с ней — он ослабнет. А она — умрёт. Потому что нельзя было дать понять другим, что у него есть слабость — в этом проклятом мире каждый норовил подсечь его, и вряд ли сильнейшим мира сего придет в голову толика сострадания из-за того, что его слабостью оказалась Микаса Аккерман — всего лишь молодая девчонка, а не грозный объект исследований и манипуляций. Это не было пустой тревогой или безумной паникой, Леви просто точно знал. Знал, что если в следующем бою он потеряет внимание — только на секунду, если взгляд скользнёт не по врагу, а по ней — это станет её последней секундой. И он не мог этого допустить. Не мог. Они были сильны вместе, идеальны и безудержны. И именно поэтому сейчас — должны держаться поодаль. Потому что враг всегда смотрит. Леви чувствует, как их загоняют в кольцо. Чувствует, что за каждым углом таится взгляд, готовый выстрелить в их слабости. И если кто-нибудь поймёт, что Микаса — его… или что он, Леви — её… они ударят прямо туда. Не просто в сердце, а в саму суть. И тогда всё рухнет. Он не был сентиментальным. Он не верил в великое «мы» в условиях войны. Знал только одно: если хочешь сохранить кого-то — стань тенью. Исчезни. Сделай вид, что тебя не волнует. Что ничего нет. Как сделал Эрен. Отныне он будет молчать, когда она рядом. Не будет смотреть, когда она проходит мимо. Будет говорить с ней только по делу. И каждый раз, когда мысленно будет запинаться, произнося её имя — внутри непременно что-то будет откалываться. Он не сомневается в ней ни секунды. Не сомневается в том, что, если настанет момент — она встанет с ним плечом к плечу. Умрёт рядом или же спасёт, отдавая жизнь. Он знает: она его не предаст. Но именно потому, что она — такая: верная, настоящая, он и обязан защитить её от всего. Даже от себя. Микаса молча принимает эти условия. Ложится на край кровати и не смотрит в его сторону. Леви краем глаза обводит взглядом её силуэт, прикрывает глаза ненадолго и взяв свои пожитки, возвращается к себе.

***

Он видел, как она иногда хочет заговорить с ним. Как чуть дергается в его сторону. Как взгляд цепляется за его затылок, когда он уходит. Самое мерзкое — она понимает. Не обижается, не жалеет. Понимает. И это было страшнее всего. Потому что это была Микаса и когда-то подчинение и субординация были для неё чем-то трагически хуевым. Он мог часами с ней спорить, мог злиться. Мог бы вытолкать её за дверь, потому что когда она бывала убеждена в своей правоте — превращалась в упрямое отродье, которое даже Эрен не всегда мог вразумить. А теперь она просто — молчит. И разделяет этот выбор. Так же, как делила всё: кровь, боль, ночь, любовь. В этом и была ёбаная трагедия, раздиравшая его плоть когтями острыми, как бритва. Это даже не их выбор, у них в целом, как оказалось, не было выбора. Это была необходимость: потому, что если они сейчас коснутся друг друга — они не отпустят. И это будет их концом. И потому Леви держится, делая то единственное, что умеет идеально — игнорируя. Потому что это — и есть его способ любить. Если они сейчас позволят себе быть вместе — они не справятся, ослабнут, потеряют бдительность, и погибнут не только они — погибнут те, за кого они в ответе. То же самое будет чувствовать и Микаса. Она не ранена в чувствах — она гордо молчит, потому что знает, что он не предаёт её. Он оберегает. Как и она — его.

***

Запах гари, поблекшей крови и обрушенной пыли всё ещё висел в коридорах замка, как будто сама каменная кладка запомнила крики, шорохи шагов, предсмертные хрипы, а теперь, молча, выдыхала их наружу, на дыхание каждого, кто проходил мимо. Всё, что было ещё вчера — выжженные пролёты, рваные дыры в дверях, обугленные перила — не подчинилось привычной логике забвения. Вещи, стены, воздух — всё напоминало: это было, и оно не ушло, просто стихло. Как перед следующим повторением. Ханджи стояла перед картой, зажатой между двумя подсвечниками, и проводила по ней пальцем, снова и снова. — Три дня. Максимум. Если мы не исчезнем до конца недели, в столице разгорится не просто новая волна слухов — они поднимут обвинения. Нам не простят того, что мы выжили. И тем более — не простят, что мы теперь вне их контроля, — голос её был сдержан, почти холоден, но каждый, кто её слышал, понимал: внутри неё всё горит. Отряд собрался в старой библиотеке, двери которой всё ещё были забиты снаружи. Леви настоял, чтобы всё обсуждение происходило именно здесь, в окружении книжной пыли, обвалившихся полок, под охраной стены, за которой не прослушивали. — Я договорилась с Оньянкопоном, — продолжила Ханджи, в её руке показалась маленькая записка, исписанная мелким, угловатым почерком. — Он нашёл площадку. Старая мастерская аэростатов на южной окраине Митраса, давно выведена из использования. Чертежи у него, рабочие — его люди. Он собирает дирижабль. — И мы сможем взлететь? — Армин всё ещё держался ровно, но его голос дрогнул, едва заметно, как дрожит кромка воды перед бурей. — Он не обещает роскоши. Но говорит: поднимет. На один-два перелёта без груза. Только мы. Только разведка. Леви оторвался от стены, к которой до этого прислонялся. — Снаряжение берём минимальное. Только то, что можем унести на себе. Мы не знаем, встретим ли враждебную зону. У нас будет только один шанс. Саша, которая до этого сидела молча, скрестив руки на груди, оторвала взгляд от пола: — И что, мы вот так уйдём? После всего? Здесь, на острове — ад. А мы просто улетим? — Не «просто», — произнёс Жан, глухо, не поднимая головы. — Мы уходим не потому, что боимся. А потому, что если не найдём, откуда всё идёт — всё сгорит здесь. И уже не будет смысла в том, кто остался. Микаса сидела тихо, не вступая в разговор, но Леви чувствовал её состояние — как чувствуют собаку, что тихо сжимается у стены перед тем, как броситься в бой. Она держалась, потому что иначе не умела. — Значит, три дня, — сказал он. — Не больше. Он поднял глаза на Ханджи, и та кивнула. — Сегодня вечером ты идёшь к Оньянкопону лично, без конвоя. Возьмёшь с собой Микасу. — Так точно, — вместо него ответила Микаса. Леви потупил взгляд на одну из пыльных полок и едва слышно выдохнул.       В мастерскую они добрались глубокой ночью, через систему старых каналов, что тянулись под Митрасом со времён ещё до строения первой Стены. Запах гнили, железа и гудроновой смазки преследовал их весь путь, глубоко впитавшись в саму одежду. Оньянкопон встретил их в старом ангаре, освещённом тусклыми лампами. Машина, что должна была стать их единственным шансом, стояла, как мертвец на операционном столе — без обшивки, с чревом из труб, клапанов, обнажённых двигателей и сотен тонких креплений. — Три дня, — сказал он, не приветствуя. — Я сделаю, как обещал. Но больше вы от меня не получите. Этот город воняет страхом, и у меня не вечная жизнь. — Этого хватит, — коротко кивнул Леви. Он подошёл к дирижаблю. Положил ладонь на металл. Тот был холодным. И всё равно — в нём было больше жизни, чем в тех, кто прятался за королевскими стенами. Микаса стояла чуть позади, глаза её скользили по приборам, по стеклу, по карте, растянутой на доске. Он знал — она всё запоминает. Каждую деталь. — Я дам вам механика, — сказал Оньянкопон. — Он будет знать, как с этим обращаться, если случится что-то в полёте. Его зовут Рой, он молчит лучше, чем дышит. Леви хмыкнул, глянул на Микасу коротким взглядом — она замерла в статике, готовая сделать молниеносный выпад. Их взгляд пересёкся. — У меня для тебя плохие новости. Ты летишь с нами и будешь сам управлять этой халтурой, — сказал он, коротко щелкнув пальцам перед его лицом.       Позже, в эту же ночь, в покоях, где никто не спал, каждый занимался своим — кто-то чинил амуницию, кто-то точил клинки, кто-то просто сидел и смотрел в стену. Саша рвала ткань на бинты. Конни курил, откинувшись на подоконник. Армин пытался вписать последние данные в карту, но рука дрожала от усталости. Леви стоял у окна. Микаса — чуть подальше. Она не спросила: «Ты в порядке?», потому что знала — вопрос бессмыслен. И он ничего ей не сказал, пусть слова, не высказанные, застряли где-то в горле. Между ними была пустота, как между крыльями одной птицы, летящей в шторм.

***

Около полуночи Армин первым заметил, что отметка на карте изменилась. Карандашная линия, которую он оставил на старой схеме каналов, теперь была едва заметно стёрта, и поверх — добавлена новая: тонкая, почти невидимая, будто чернилами, разведёнными с водой. — Кто трогал карту? — его голос был резким, громче, чем он того хотел. Саша, сидевшая напротив, подняла голову. Конни отложил ремень, который подшивал. — Никто. Карта была у тебя. Всегда у тебя. Армин не ответил. Он уже знал, что это значит. Спустя двадцать минут Рой, механик Оньянкопона, и сам Оньянкопон не появились на контрольной точке, куда их должны были сопроводить двое из отряда. Сопровождающие — связные из внутреннего круга, рекомендованные Пиксисом — пропали вместе с ними. Их тела нашли под аркой старой галереи — у одного прострелен лоб, у второго перерезано горло. Роя и Оньянкопона нигде не было видно. Ханджи, с хриплым голосом и тенью боли в глазах, смотрела на карту. Её пальцы дрожали. Очки сползли на кончик носа. — Кто-то слил маршрут. Кто-то, кто был рядом всё это время. Кто-то, кто знает, кто такой Оньянкопон. Кто знает, что мы уходим. — Кто знал о дирижабле? — спросил Леви тихо, стоя в полумраке. — Только мы. Пиксис. И… — она запнулась. — И один из офицеров резерва, Траут. Он курировал поставку инженерных листов. Он дал допуск на материалы. — Где он? — Исчез в ночь после мятежа. Официально — дежурит на севере. Жан застонал сквозь зубы. — Значит, вылет под угрозой. — Нет, — произнёс Леви. — Вылет будет. С механиком или без. С ёбаным Траутом, мёртвым или живым. Он посмотрел на Ханджи. И в его взгляде отчетливо виднелись усталость и ярость. — Я найду его. Дай мне двоих. — Микаса, — сказала она, даже не глядя. — И Армин. Только быстро. Если мы не выдвинемся совсем скоро — нас найдут до того, как мы поднимемся.       В подземелье, среди прогнивших лестниц и труб, пахнущих канализацией и гнилью, Траут ждал, прижавшись к ящику со взрывчаткой. Он знал, что за ним придут. Он был не идиот. Но он также знал: если успеет подорвать платформу, если испортит кабель, если прожжёт воздухоподачу — дирижабль не взлетит. Он слышал шаги. Двое, нет, трое. Слишком быстрые. Он почти выдернул шнур но в этот момент Микаса выскочила, замахнулась рукой и рывком оттащила его, попутно ударяя его по челюсти. Траут даже не успел вскрикнуть — только короткий вдох, и лезвие вошло ему в плечо, заставив отшвырнуть запал в сторону. Армин бросился на него, повалил на пол, удерживая запястья. Леви подошёл медленно, не спеша. Смакуя момент. — Так ты знал, — сказал он тихо. — Ты продал нас? Траут хрипел. Слова застыли на его тонких губах и слюна уродливо покатилась из них. — Или ты просто испугался? Никакой реакции Леви так и не получил, мог бы, конечно, но время поджимало. Рука дёрнулась - ни Микаса, ни Армин ничего толком осознать не успели, когда тело конвульсивно дёрнулось один раз, а на шее плавился тонкий, выверенный горизонтальный порез. Тонкий, но глубокий. — Мы вылетаем через пару дней. Никакой паники. Никакой истерики. Губастый инженер наверняка где-то неподалёку, поищите. Армин кивнул. Микаса молча смотрела, как он уносит тело. Она не дрожала. Не говорила. Только пальцы на лезвии — сжались сильнее, чем нужно.       В течении нескольких дней Оньянкопон и его товарищ работали почти без продыху, попутно запрягая и отряд. Вымотанные и слегка озлобленные, к концу второго дня они смотрели на то, что получилось, разинув рты — дирижабль был готов. Он стоял, как чучело будущего — высокий, тусклый, тянущийся вверх сквозь ржавую арку ангара. Ветер внутри казался тише, чем снаружи. Словно и сама тьма знала: сейчас — их последний шаг. Леви взглянул на лица. Один за другим. Армин. Жан. Конни. Саша. Микаса. И Оньянкопон — усталый, но уверенный. Ханджи — ухмыльнулась, словив его взгляд.