Проблемный пациент

Утро разливалось по небу холодным золотом. Короткие порывы ветра играли с отросшей челкой и вынуждали поднять ворот пальто. Мокрые рыжие звезды опавших листьев на длинной аллее перед больницей и мгновенно остывающий кофе в бумажном стакане напоминали о самом неприглядном в осени. Флинс никогда ее не любил. Он и сейчас брезгливо морщился на то, как хлюпало под ногами после ночного дождя. И все же даже не подумал о том, чтобы ускориться, напротив, тянул время и без того некомфортной прогулки. Еще вчера Флинс, заручившись профессионализмом, знаниями и упрямством, смело обещал помочь, а сегодня сомнения так и подтачивали его решимость. И это при том, что сложные больные являлись его специализацией. Ночью Флинс спал плохо. Напряжение вылилось в короткие, но яркие вспышки кошмаров, настигающие, едва он погружался в дрему. Тело сковывало холодом, сознание — дремавшими на подкорке мозга страхами. Там, во сне, было пусто и безнадежно, этот отвратительный плесневелый привкус никак не удавалось забыть. Такое даже не расскажешь друзьям: Варка начнет надоедать, что нужно найти подружку, а Лаума с серьезным лицом и милосердными пожеланиями начнет копаться в его психике. Ни того, ни другого он не желал. И теперь он безуспешно пытался прогнать мутную сонливость остывшим кофе. Вкус горчил упреком в излишней, недопустимой в его положении впечатлительности. Здание психиатрического диспансера выглядело скучной каменной глыбой на фоне кристально чистого осеннего неба, засыпанное кленовыми листьями и умытое ночным ливнем. Глотнув еще стылой жижи без сахара, Флинс выбросил в урну стаканчик и шагнул ко входу. Именной бейдж позволил ему быстро минуть пропускной пункт с турникетом, охранник за стеклом лениво поздоровался и уткнулся обратно в потрепанный журнал. “Надо намекнуть Варке, что в коридорах нужно больше света” — отстраненно думал Флинс, шагая к лестнице и безуспешно вглядываясь в совершенно нечитаемые плакаты на стенах. Их создавали больные на сеансах специальной терапии. И Флинс подумал, что не может даже представить, что изобразил бы Рери. Впрочем, до такого вида лечения ему было еще далеко. В личном кабинете его уже поджидала Лаума. Она принесли с собой две чашки чаю, добродушно улыбнулась и начала сразу с новостей. Флинс слушал, разматывая темно-синий шарф и расстегивая пуговицы пальто. По заверениям Лаумы, Рери принял его как врача… вот только причин радоваться не было. Он отказывался от еды, брыкался, когда ему пришли вколоть успокоительное, оттолкнул санитара и даже сумел поранить его руку. Все это время он спрашивал, где же его лечащий врач, разве не должен он находиться рядом с ним? Как же так вышло, что он сбежал в первый же день? Флинс наконец разделся и тяжело опустился за стол. Вкуса чая, а у Лаумы он наверняка превосходный, он не почувствовал, но в воздухе слабо пахло жасмином. Вчера после знакомства с пациентом он занимался другой работой, а после обеда был вынужден уехать в соседний филиал. Домой вернулся поздно, даже не стал ужинать. Варка руководил сразу тремя корпусами лечебницы, и все они располагались в разных частях города. Различалась в них только тяжесть больных и характер ментальных нарушений. Здесь, в корпусе, которым руководила Лаума, содержались самые тяжелые больные. На втором этаже — только изолированные палаты, и пока не наступят явные улучшения, пациентов держали в одиночестве. В состоянии острого психоза — прикованными к кровати и, как правило, под воздействием сильных психотропных препаратов. — Я знаю, о чем ты думаешь, — мягкий голос Лаумы доносился до него словно через ватное покрывало. — Но в этой ситуации есть и позитивные стороны. Флинс поднял на нее голову и хмыкнул. — Какие? — Разве не видишь свой успех? Возможность влиять на пациента, стать для него авторитетом уже многое значит. Не стоит это недооценивать. Именно с взаимного доверия начинается путь к выздоровлению, — продолжала вещать Лаума. Едва уловив ее мысль, Флинс помрачнел и больше ее не слушал. Лаума — прекрасный специалист, но их подходы к терапии существенно отличались. И если она видела в поведении Рери одно, то Флинс уже наблюдал совсем иное. И очень хотел бы ошибаться. Почему врачи называли его чудовищем? Что именно он сделал с прошлым доктором, что он решил покончить с собой? Это трудно — так сильно повлиять на того, кто должен понимать и видеть любые манипуляции со стороны больного. Это по определению был человек с крепкой психикой. И между собой и пациентом врачи всегда возводят нерушимую стену, исключающую личное воздействие. Работать без этого невозможно, терапия просто не принесет успеха. Варка ничего не рассказывал, а никто больше подробностей не знал. Хоть Рери каким-то чудом и избежал участи оказаться под воздействием седативных препаратов, он оставался тяжелым больным с серьезным диагнозом. И он нуждался в лечении и уходе. Что ж… Папка с его историей была уже прочитана, и теперь Флинс держал в руке рабочий блокнот. Мысленно он уже выстроил линию поведения, может быть, единственную правильную, осталось набраться сил ей следовать. Поправив очки на носу и застегнув все пуговицы медицинского халата, Флинс вежливо кивнул Лауме: — Спасибо за чай. Я схожу к нему. Она кивнула и собрала кружки со стола. — Можешь позвать с собой кого-нибудь из санитаров. Я думаю, следует быть осторожным. Флинс улыбнулся — то ли лениво, то ли саркастично. — Да, осторожность никогда не помешает. Утро в больнице казалось таким обыденным. Флинс собирал короткие кивки в знак приветствия от коллег, с кем встречался взглядом, пока шел по коридору. Сероватый свет раннего утра мешался с холодным свечением ламп, а звуки шагов поглощал свежевымытый линолеум. В конце коридора спецотделения на втором этаже уже столпился персонал, и пришлось выяснять, в чем дело. — Это Рери, — заявила Инеффа, одна из медсестер, — он требует своего доктора. Ему хотели сделать укол. Его держали двое санитаров, а когда и они не справились, решили позвать вас. Флинс нахмурился. — Разве я не указывал дождаться диагноза? — уточнил он. — Приступ нужно купировать. Господин Варка велел в случае необходимости увеличить дозу успокаивающих препаратов. Видимо, в этом дело. Флинс покачал головой и шагнул к двери, доставая свой ключ. — Я сам приму решение о назначении лекарств. Сначала мне нужно с ним побеседовать. — Но разве вы вчера с ним не говорили? — подняла одну бровь Инеффа. — Вчера я еще не принял решение. Но сегодня этим точно займусь. Рери лежал на кровати. Ремни надежно стягивали его запястья и лодыжки, обездвиживали плечи. Палата на одного казалась для него слишком просторной, как будто клетка с жердочками, куда поместили птицу, не умеющую летать. Флинс вошел тихо, затворил за собой дверь и отказался от помощи медсестер и санитара. Сперва казалось, что Рери спит, веки его были опущены, голова поникла к груди, губы были плотно сжаты. Растрепанные волосы неплохо было бы помыть, но явно не в состоянии рецидива — Рери, — негромко позвал Флинс. И он тут же открыл глаза. Взгляд его был резким, прямым, как прицельный удар. Конечно, не спал, но словно бы утомился и не считал нужным раньше их открывать. — Тебя не было так долго. Разве нормально — оставлять пациента на целые сутки? — проговорил он. — Нормально. Ведь у меня не один пациент и работа не сосредоточена вокруг тебя одного. Пожалуй, этого говорить не стоило, врачебная этика такое не запрещала, но интуитивно Флинс понимал, что резкие высказывания могли спровоцировать срыв у необычного пациента. Но в палате стояла такая тишина, что слышно было лишь его дыхание. И когда Флинс прочистил горло, звук словно подчеркивал его нерешительность. Пациенту, кажется, это очень пришлось по вкусу. — Это неправильно, доктор. Я хочу, чтобы ты думал обо мне больше. Он говорил вкрадчиво, словно большая дикая кошка, затаившаяся для прыжка. — Тогда тебе стоит озаботиться своим выздоровлением. Если твое состояние улучшится, я буду не только рассказывать о тебе другим врачам, но и начну тобой гордиться. Тихое дыхание Рери обернулось хрипловатым смешком, а губы исказила едкая гримаса, лишь отдаленно напоминающая улыбку. Взгляд отводить он и не думал, казалось, он боится посмотреть в другую сторону, словно Флинс в этот момент может раствориться в воздухе. “Он действительно меня ждал”. — А может быть, доктор, это я начну тобой гордиться? — усмешка все еще кривила его губы, а голос зазвучал мягче, словно это он, Рери, говорил с тем, кто может сломаться от пары хлестких фраз. — Ведь ты так трудишься и столько полезного делаешь. Ты вообще спишь? Откуда эти круги под глазами? Не впервые Флинс подумал о том, как мало и одновременно как много в этом человеке от клишированного образа безумца. Такими их изображают в масс-медиа, такие они пугают зрителей ужастиков в кинотеатрах. Это заставило вчера взять небольшую паузу, чтобы подумать, это и сейчас заводило его в тупик. — Конечно, ты можешь мной гордиться, Рери, — спокойно выговорил Флинс, неторопливо подходя ближе. — Но сначала я бы хотел, чтобы ты поел. Ты мог бы съесть немного прямо сейчас? Он кивнул санитару, и тот подкатил тележку, на ней стоял поднос с нехитрым завтраком. Небольшая пиала с жидкой рисовой кашей, полоска тостового хлеба и стакан с водой. Рери взирал на эти угощения с явной тоской. — Скажи честно, тебя самого бы это соблазнило? — Если бы требовалось для моего выздоровления, — кивнул он. — Что ж, ты можешь меня покормить, — Рери пожал плечами. И Флинс тихо усмехнулся. — Ты совсем не похож на маленького ребенка, Рери. — А на кого я похож? — тут же последовал вопрос. И Флинс задумался. — Наверное, на огромного бездомного пса, — честно ответил Флинс, позволив себе осторожную улыбку. Рери тоже хмыкнул. — Значит, пса. Это такая попытка меня приручить, да, доктор? Почти все у него сводилось к вниманию лично к себе. Он умело хватался за любую деталь, оборачивая ее выгодной для себя стороной, и кичился этим. Флинс в очередной раз подавил вздох, но улыбаться больше не стал. — Вылечить, — поправил он. Подошел еще ближе, присел на краешек кровати, услышав, как охнул рядом санитар. Инеффа протянула руку, но так ничего и не сказала и не сделала. И тогда Флинс осторожно помог Рери подняться — сесть на кровати с учетом связанных рук и ног, оказалось не так просто. Санитары говорили об агрессии с его стороны, одного он даже успел ранить. Но с Флинсом Рери вел себя спокойно и послушно. Сел, вытянув ноги, украдкой посматривая на своего врача, а потом послушно открыл рот, когда Флинс поднес к нему ложечку с рисовой кашей. — Вот так. Тебе нужно подкрепиться. Пожалуйста, съешь еще. — Хорошо. Раз ты просишь. Это действительно помогало. Может, чего-то такого Рери и ожидал. И все же картина складывалась забавная. Один взрослый мужчина кормил с ложечки другого, пока пара медсестер и санитар с явным облегчением за ними наблюдали. А Флинс впервые находился с Рери так близко. Можно было в деталях рассмотреть его ресницы — длинные, густые. И снова укоризненно кольнула мысль, что нужно помыть ему волосы. Утром, похоже, санитары не смогли отвести его в душ. — Что до лекарств, я сегодня их назначу, — продолжал Флинс, размышляя о своем и продолжая кормить Рери. Теперь в руках его был хлеб. Свежестью он не отличался, но Рери, кажется, этого не замечал. — Доктор, вы уже определились с диагнозом? — Инеффа сложила на груди руки. — Еще нет, — признался он — Но я сделаю это сегодня. На самом деле этот вопрос беспокоил его больше всего. Поставить диагноз Рери было сложно. Он вел себя слишком адекватно, но с внезапными вспышками агрессии и непредсказуемости. Как результат — требовалось более осмысленное и продолжительное наблюдение, чтобы ни в коем случае не навредить пациенту неверным лечением. Ведь он действительно странный. Каждый больной уникален, как его история, так и метод лечения для него, но Рери словно и тут всех обошел. Его сложно было отнести к какой-либо категории, словно сама его личность требовала уникальности. Интересно. И словно услышав его мысли, Рери вдруг повел себя непредсказуемо. В руках у Флинс все еще держа полоску хлеба. Рери же ловко дернулся вперед, резко склонил голову и подхватил зубами… нет, не кусочек хлеба. Он прикусил палец Флинса. Не до крови, зубы он сжал недостаточно сильно, но прикосновение резко обожгло, а внутри все скрутило от страха. Флинс вздрогнул и застыл на месте, выронив хлеб. А потом озноб пробежал по его телу еще раз, когда он ощутил прикосновение к пальцу горячего влажного языка. Намеренное, не случайное. Все случилось так быстро, что оцепенение не успело пройти, как к ним бросился санитар, схватил Рери за плечо и оттянул от Флинса, вынуждая разжать зубы. Инеффа потянулась за ампулой, но Флинс, уже придя в себя, покачал головой. Он сжал укушенную руку в кулак. Не стоило забываться, это его ошибка. Послышался тихий смешок. Даже скрученный, Рери не изменял себе. — Доктор, все-таки тебе страшно? Очевидно, трапеза его подошла к концу, потому Инеффа откатила тележку в сторону. Санитар наконец тоже отступил, но с весьма грозным видом — дескать, готов снова применить силу, если понадобится. — Значит, ты считаешь, что мне должно быть страшно? — спросил он. — А разве нет? — Рери усмехнулся и кивнул в сторону медсестер и санитара. — Ведь они боятся. По недовольному взгляду, по сведенным бровям и сложенным на груди рукам было понятно, насколько этот диалог неприятен остальным работникам диспансера. И Рери явно делал это намеренно — вызывал у них неприязнь. — Я твой лечащий доктор, Рери, — напомнил ему Флинс, посмотрев сверху вниз, — было бы странно, сумей пациент меня запугать. Рери рассмеялся — надрывно и неестественно весело, откинув голову. Флинс заметил бинты на его шее и нахмурился, но ничего не сказал. — Значит, ты считаешь себя выше остальных! Лучше их, да? Ты невероятный. Приходи ко мне сюда почаще! — Непременно, — задумчиво выговорил Флинс. Однако мысли его унеслись очень далеко. Диагноз он поставит, но теперь появились переменные, которые он хотел бы проверить. *** Вечером пришлось задержаться в кабинете на лишний час. Флинс сидел за столом, сгорбившись над листком бумаги, никак не решаясь окончательно поставить диагноз. Картина была слишком нетипичной, несмотря на очевидные признаки конкретных заболеваний, и Флинс опасался ошибиться. Последнее, чего ему бы хотелось — навредить Рери. Такие пациенты в целом нуждались в особом отношении. Только в стенах подобных учреждений они могли безопасно существовать, не становясь проблемой для окружающих. Вылечить их сложно, еще сложнее адаптировать для жизни на свободе. Ведь на лечение зачастую уходит не один и даже не пять лет. И многие из них уже запятнаны преступлениями. Рери в этом не особенный. Внизу на первом этаже в общей палате лежал мужчина, совершивший убийство в 19 лет. Сейчас ему было около 40. Там же, но в другой палате, еще один носитель тяжелого диагноза два раза нападал на медсестер и однажды едва не задушил санитара. На лечении он уже 8 лет. И все же, глядя сегодня в не запятнанные лекарственной мутью глаза, Флинс не видел в них того же, что наблюдал в глазах тех людей. Но это не делало Рери безопасным. Напротив, его безумие казалось совсем иного характера. Непредсказуемая агрессия мешалась с совершенно адекватным поведением, суждениями, в которых отчетливо читалась обида, и бредовыми заявлениями. А у Флинса не хватало данных — он очень нуждался в понимании этого человека, раз уже оказался с ним связан. Прошло уже полтора часа, когда он наконец вывел на бумаге предварительный диагноз и выписал лечение, сделав три отметки: — седативные препараты применять только при остром приступе с целью его купирования — уколы заменить на еженедельные капельницы с витаминами для улучшения умственной деятельности — оставить пациента в палате для интенсивного лечения. Водить в душ один раз в день, в случае проблем — звать доктора.