Проблемный пациент

Квартирка Флинса не отличалась особым уютом и роскошью. Тесные комнаты, только самая необходимая мебель, въевшийся в стены запах пыли и отчуждения. Все здесь кричало о том, что хозяин бывает дома крайне редко. Темные занавески на окнах пропускали мало света, но это Флинса как раз устраивало. Утром солнце не мешало досыпать последние бесценные часы, а вечером позволяло сосредоточиться на головоломках. Флинс их очень любил. Друзья массово сбывали ему паззлы, некоторые он собирал и возвращал владельцам склеенными в картинку, сам же он предпочитал покупать сборные модели, особенно если они предполагали простор для творчества. И работал Флинс над ними обычно вечером, сосредоточившись на задаче и отгородившись от реального мира. В этот раз он собирал ажурное фэнтезийное зеркало. Точнее, нечто, выглядевшее так и сочетающее в себе элементы готического и античного стилей. Автор конструкции явно обладал недюжей фантазией, раз сумел изобразить подобное. Пока работа оставалась незавершенной, Флинс даже не мог представить себе, как будет выглядеть конечный результат. Такие головоломки успокаивали и позволяли собраться с мыслями. И пока на столе рядом стыл травяной чай, а в мессенджерах копились сообщения от Варки и Лаумы, Флинс сосредоточенно выискивал в незавершенной фигуре место, куда можно было пристроить крохотную ажурную деталь, похожую на вырванную из тела косточку, которую он зажимал пальцами. Обычно его мысли во время сборки витали далеко от насущных вопросов, тем более от больницы и ее дел — как раз от нее отдых ему и требовался. Но сейчас разум протестовал и навязчивые вспышки-впечатления снова и снова мешали сосредоточиться на деле. “Все-таки его поведение в мелочах не соответствует тому, каким оно должно быть при поставленном диагнозе. Как результате — я не могу отделаться от ощущения, что упускаю нечто важное”. Красивая деталь уместно улеглась в незаметном проеме сбоку, у самого зеркала. Флинс задумчиво взял новую — покрупнее, плоскую, с завитушкой с одной стороны. Белая “косточка” застыла у самой фигуры, пока он взглядом отыскивал подходящее место. “Что вообще с ним не так? Его сразу выделяли — почему? Даже Варка убеждал, что к нему нужно особенное отношение. Его история впечатляет, но не настолько. Так что же с ним не так?” Для детали места так и не нашлось, и Флинс убрал ее обратно на стол, взяв новую, поменьше. Разделенная надвое, она походила то ли на бабочку, то ли на ножницы. Кажется, в сборке таких было несколько, значит, найти ей применение будет нетрудно. “Он, несомненно, болен, но…” Ножницы-бабочка отправилась в самый центр изделия, ловко скрепляя две крупные детали. Легкий щелчок дал понять, что эта часть уже почти готова. Флинс же застыл на месте, невидяще уставившись в пустоту, “Я начинаю задумываться над правильностью диагноза. Возможно, его следует отправить на повторную экспертизу”. А вот Флинсу стоило бы получше его понять. Вот только как? Отложив очередную деталь, он задумался. В мыслях промелькнули десятки вариантов того, что можно спросить у пациента, чтобы добиться желаемого ответа. Вот только все было не то. Возможно, вопросы стоило задать не ему. Да, для начала неплохо было бы обсудить свои догадки кое с кем компетентным, и это должна быть не Лаума, которая догадается обо всем сразу же. *** Кабинет Байчжу отличался от кабинетов других врачей в психиатрической лечебнице. Когда только открываешь дверь и осматриваешься по сторонам, кажется, что каким-то чудом занесло в магазинчик буддистских аксессуаров, благовоний, медных монет для фэн-шуя и прочих причудливых вещичек. Их было бы уместно обнаружить дома у поклонника восточной эстетики, но явно не в заведении для душевнобольных. Но если знать Байчжу, если к нему привыкнуть, не удивит ни роскошный бамбуковый веер на стене, ни воздушные стеклянные колокольчики с бумажными украшениями, ни горящая на столе палочка пало-санто. Сам же доктор (и по совместительству директор психиатрической больницы для больных средней тяжести) сидел за столом, щелкая мышкой на своем рабочем ноутбуке. Рядом красовалась нежно-салатовая гайвань с блюдечком, судя по поднимающемуся над приоткрытой крышкой паром, в ней только что заварили чай. Рядом лежали (и уже, в общем-то, не удивляли на фоне всего прочего) нефритовые четки. Байчжу его ждал — перед визитом Флинс позвонил доктору и предупредил, что собирается заглянуть за советом. Для этого даже пришлось выйти из дома пораньше, так как дорога между корпусами больницы требовала времени. — Дорогой мой друг, проходи, — радушно встретил его Байчжу. Он умел производить яркое впечатление, и этому способствовали его мелодичный голос, необыкновенные круглые очки, длинные волосы, собранные за спиной в причудливую прическу, заколотую серебристыми палочками. Байчжу совсем не подходил стереотипу доктора психиатрической клиники, и явно наслаждался той растерянностью, какую обычно испытывали его собеседники при первой встрече. У них были прекрасные отношения с Лаумой, а вот Варка любил по-доброму пошутить о его увлечениях. Флинс никогда не был с ним особенно близок, даже полгода назад, когда работал в этом отделении. — Доброе утро, доктор Байчжу, — поздоровался Флинс, проходя в кабинет. От тонкого древесного запаха пало-санто защекотало в носу. — Как понимаю, у тебя что-то важное и срочное, иначе ты не заглянул бы сюда в такую рань, пренебрегая своими непосредственными обязанностями, — Байчжу отодвинул ноутбук и указал Флинсу на кресло напротив его стола. Кресло, не стул. В этом кабинете явно почитали уют. — Спасибо, — Флинс удобно разместился и положил на колени рабочий журнал. — Чаю? — доктор кивнул на свою гайвань. Кажется, у него была припрятана еще одна для посетителей. — Не нужно. Но теперь я понял, у кого эту привычку переняла Лаума. — О. Она пьет зеленый с жасмином, я же предпочитаю шен пуэр или выдержанный белый чай, — Байчжу идеально вежливо улыбнулся. — Но сомневаюсь, что ты пришел сюда ради разговора о чае. Рассказывай, что произошло. Открыв папку на нужной странице, Флинс положил ее перед доктором и указал на последние столбики с наблюдениями. — Я хотел поговорить о диагнозе одного пациента. То, что я наблюдаю, плохо сочетается с существующей картиной лечения. Потому я нуждаюсь в консультации более опытного коллеги. Мне хотелось бы понять, не совершил ли я ошибку. Около минуты или чуть больше доктор Байчжу изучал журнал, постукивая подушечками пальцев по столу. Лицо его не менялось, оставаясь идеально спокойным. “Интересно, было бы ему проще с Рери, чем мне? — мелькнуло навязчивое в мыслях. — И стал бы Рери вести с ним себя так же, как со мной?” Эта мысль ему решительно не понравилась, и Флинс торопливо ее отмел. А Байчжу тем временем отложил журнал и поднял на своего гостя глаза. — Картина любопытная, я понимаю, почему ты пришел ко мне. По имеющимся признакам диагноз поставлен верно, но дальнейшие проявления заболевания его подтверждают лишь отчасти. Будто бы пациент сумел вылечиться за пару дней, что, разумеется, невозможно. От этих слов внутри Флинса похолодело, ледяной комок осел в животе. Худшие подозрения воплощались в реальность прямо в это мгновение. Но сохранять спокойствие он умел и потому лишь прищурил глаза. — Вы пришли к тому же выводу, что и я, — выговорил он, прочистив горло. Байчжу взглянул на него и, вздохнув, пододвинул к Флинсу свою гайвань. — Вот, выпей. Я к ней не прикасался. Это превосходный зеленый пуэр прямиком с туманных пиков Поднебесья. Будет чем похвастать перед Лаумой. Флинс лениво улыбнулся, но в сторону чая даже не взглянул. Вряд ли он сейчас смог бы вообще что-то выпить и оценить по достоинству вкус. Похоже, Байчжу действительно отлично умел читать эмоции, его в том числе, раз так мастерски обнаружил тревогу. — Расскажите мне лучше, что в такой ситуации делать, ведь я уже назначил лечение, — попросил он. — Отправить пациента на повторную экспертизу? Вместо ответа Байчжу взял в руки журнал и откинулся с ним на спинку кресла, снова вчитываясь в написанное. Глаза его торопливо скользили по строчкам, он прикусил нижнюю губу, задумавшись. Подвеска на конце одной из серебристых палочек в его волосах слегка покачивалась. — Не стоит, — проговорил он наконец, — я бы оставил все как есть и еще понаблюдал. У тебя необычный пациент, Флинс, и лучше не спешить с выводами. Хоть голос его звучал уверенно, сомнений ответ не лишил. — Но разве не навредит ему неверно назначенное лечение? — не сдавался Флинс. — Почему же неверно назначенное? По признакам, которые ты описал, диагноз поставлен правильно. Ты верно изучил анамнез и сделал соответствующие выводы. Я бы принял такое же решение. И я бы также избегал назначать сильнодействующие седативные препараты, ведь они помешали бы наблюдать за динамикой изменения поведения больного. То, с каким профессионализмом и уверенностью говорил доктор, наводило на мысли о его правоте. — И как бы вы вели такого проблемного пациента? — спросил Флинс. — Наблюдал бы за всеми изменениями и осторожно ощупывал его болезненные зоны. Исцелиться так скоро невозможно, но болезнь может остановить свое развитие и временно затаиться. Это крайне полезное время для общения с пациентом, развития у него желания излечиться и вернуться к нормальной жизни. Я бы рекомендовал попробовать другие виды терапии. В журнале сказано, что больной содержится только в одиночной камере. Возможно, стоит допустить его к групповым сеансам? К прогулкам? Начни с малого. Пока Байчжу говорил, у Флинса появились и другие мысли, озвучивать которые он не стал. Ведь диагноз, пусть и слегка отличающийся от нынешнего, ему был поставлен еще полгода назад. И все это время Рери находился в одиночной палате. Возможно, доктор был прав и настало время что-то изменить. Но не так скоро и не резко. — Спасибо, — поблагодарил он, когда Байчжу закончил свою лекцию с советами. — Надеюсь, смог разрешить твои сомнения и помочь, — сказал доктор, подвигая к нему журнал. По-своему он действительно помог. Вот только выводы, которые сделал Флинс, явно отличались от тех, к которым наверняка пытался подвести его более опытный коллега. Что поделать, Флинс всегда был себе на уме и действовал так, как считал правильным и нужным. *** В больнице рабочий день начинался для Флинса с планового обхода пациентов. Довольно скучное, но обязательное действие, медлить с которым он не привык. Вернувшись в стационар, Флинс переоделся у себя в кабинете, подготовил нужные бумаги и отправился выполнять свои обязанности. Размышляя над утренним разговором, он шел по скользкому свежевымытому линолеуму в тот самый коридор, где содержались самые опасные больные. Как доктор, Флинс нередко сомневался и всегда стремился проверять правильность каждого решения. Поэтому ему пришлось спросить совета у того, кто относится к нему беспристрастно и не испытывает сочувствие, которое рискует смягчить любое высказывание, отдаляя его от истины. Поразмыслив на обратном пути, Флинс решил прямо сегодня применить некоторые из полученных советов. Сначала он посетил остальных пациентов, проконтролировав их состояние и этап лечения, а затем отправился наконец в палату, которую приходилось пропускать во время обхода. Все потому что Рери действительно был особенным. И особенно проблемным. То, что в его карте прописывали как рецидив, Флинс назвал приступом агрессии. Эти вспышки стабильно сменялись спокойствием, когда поведение пациента являло собой пример адекватности. Суждения в рамках нормы, реалистичное восприятия себя и мира вокруг, но с ними вместе шли нарочито безумные детали, словно этот человек просто играл роль. И это обстоятельство казалось ему очень любопытным. Флинс застал его дремлющим в напряженной позе на кровати. Он осторожно приблизился, не желая его будить. Ядовито-малиновое покрывало Рери накинул себе до пояса, руки же, больше не пристегнутые ремнями к кровати, сложил на груди. Поза, в которой он устроился на подушке, говорила одновременно об усталости и о напряжении. Серебристые волосы закрывали половину лица, но на виду остались сонно приоткрытые чувственные губы. И на ум полезла мысль, что с его внешностью, его ростом и характером Рери мог бы стать кинозвездой или рок-певцом… когда Флинс был подростком, такой стиль был модным и вызывал восторг у девушек. Ведь если отбросить флер безумия, который мало кому добавит привлекательности и обаяния, перед ним находился действительно красивый молодой человек. У которого все не так давно было прекрасно. Любимая девушка, высокооплачиваемая работа, хорошая квартира в элитном районе… а все завершилось больничной палатой и пугающим диагнозом. И доктором, который не может решиться его разбудить. — Рери, — мягко обратился к нему Флинс. И, к его удивлению, единственный видимый из-за волос глаз тут же распахнулся. Флинс так и застыл с поднятой рукой, которой он не успел коснуться его плеча. — Доктор, — отозвался Рери и тут же, хитро приподняв уголок губ, исправился, — Кирилл. От звука этого голоса, произносящего его имя, по спине пробежали мурашки, и Флинс только силой воли убедил себя не отшатнуться. Он приветливо улыбнулся и мягко отстранился. — Доброе утро, Рери. Но не стоит называть меня по имени. Он больше не пытался вызнать, откуда Рери известно его имя. Очевидно, правду сообщать он не станет. Быть загадочным ему явно нравилось больше, чем честным. Рери чуть склонил голову набок, так, что выбеленные волосы открыли второй глаз. — Потому что тебя это смущает? — Нет, — терпеливо отозвался Флинс. — Потому что неприятно? — продолжал допытываться Рери. — Потому что для тебя я доктор. Можешь звать меня так. Отвечать Рери не стал, только усмехнулся. Никаких выходок больше, он словно догадывался, что находится под пристальным вниманием для принятия какого-то особого решения о его судьбе. Даже послушно взял в руки пиалу с едой и спокойно приступил к завтраку. Понаблюдав за ним немного, Флинс решил, что самое время попробовать воплотить в реальность некоторые рекомендации Байчжу. — Рери, — он говорил настолько дружелюбно, насколько был способен, буквально выпятил свое доброе и теплое отношение, — мне кажется, тебе стало немного лучше. Я прав? После этих слов Рери, явно заинтересованный, поднял на Флинса глаза. Но задавать наводящие вопросы не спешил, отвечать — тем более. — Мы могли бы разнообразить твою терапию, — продолжал он, стараясь не обращать внимание на этот пристальный взгляд. — Скажи, как ты относишься к творчеству? Казалось, этого вопроса Рери и ждал. Он хмыкнул, пожал плечами и снова откинулся на подушку. — Ты хочешь, чтобы я написал тебе поэму? Боюсь, в этом мои способности несколько ограничены. — Я всего лишь предлагаю немного порисовать. Это позволит справиться с эмоциями, которые могут тебе мешать. Скоро я принесу тебе бумагу и фломастеры. Пожалуйста, изобрази то, что тебе захочется. Взгляд его не изменился, Рери его так и не отвел, и Флинс вздохнул — уже действительно привык. — И прими таблетки, — он указал на маленький пластиковый бокс, который ему принесли вместе с завтраком. Спорить Рери не стал, спокойно выпил два вида лекарств и вернул бокс обратно на поднос. — Кирилл, ты мной доволен? — весьма вызывающе спросил он. Это заставило хмыкнуть. Видимо, с использованием имени вместо требуемого “доктор” так и останутся проблемы. И ладно, когда он делает это наедине — в бществе с медсестрами и санитаром такое обращение звучало как что-то неправильное, как проявленная слабость, брешь в идеальной докторской броне. — Буду доволен, когда нарисуешь рисунок, — пообещал Флинс. Заметив усмешку в уголках его глаз, он уже заподозрил неладное, но решил пока не торопить события. *** Когда уже решил, что именно в информации нуждаешься больше всего, и именно она способна что-то изменить, все методы хороши. По крайней мере, Флинс так себя успокаивал, разглядывая опустевшие после обеда коридоры больницы и размышляя, какова вероятность, что никто не заметит, куда он отправится. В позднее послеобедье тут обычно спокойно. Большинство больных после еды принимают седативные препараты и пребывают в довольно специфичном состоянии и редко шумят. Активнее они становятся ближе к вечеру, когда персонал уже собирается домой. В это же время проводят последний за день обход пациентов. Варка сегодня в этот корпус не приезжал, а Лаума проводила встречу на первом этаже. Архив же находился на третьем, где практически не было пациентов, но находились кабинеты для групповой терапии и некоторые процедурные. Флинс рисковал, и потому заранее придумал для себя оправдание. Его мораль порой не совпадала с общепринятой. Кто-то из друзей, например, Варка или Лаума, об этом знали, и потому старались контролировать. Впрочем, Лаума делала это так осторожно, что можно было и не почувствовать. Зато Варка обычно действовал напролом, прямо и открыто в лицо говорил о том, что считал правильным. Сейчас не хотелось иметь дело ни с кем из них, особенно в рамках ситуации с Рери. Нужный кабинет затаился в конце коридора, дверь и вовсе можно было проглядеть, она успешно маскировалась под ящик гидранта. Флинс быстрым, но спокойным шагом приблизился, достал ключи и вставил их в замочную скважину. Тихо щелкнув, дверь отворилась. “Все хорошо, — сказал он себе, проходя в помещение архива и тут же запирая дверь за собой, — я имею право здесь находиться”. Никаких запретов действительно не существовало, но сюда не приходили просто так. Обычно эту дверь отворяли лишь при острой необходимости, когда срочно требовались какие-либо старые документы. И это обязательно помечалось в рабочем журнале. Стоило ли говорить, что о своем сегодняшнем визите Флинс не собирался отчитываться? Помещение архива было старым, возможно, самым древним во всей больнице, и практически не убиралось. Ремонт здесь также не проводили, и в воздухе стоял запах старых бумаг и пыли. Свет падал только в одно окно, небольшое и, как и в коридорах, спрятавшееся сверху. Пришлось щелкнуть выключателем, чтобы загорелись и затрещали люминесцентные лампы над головой. У двух стен в ряд стояли металлические шкафы с выдвижными ящиками. Один из шкафов был с засекреченной информацией и запирался на ключ, но Флинсу требовалась не настолько эксклюзивная информация. Если доктор здесь работал, после него точно оставалась папка. Такие данные никто не считал секретными. Отыскать его по имени оказалось несложно. Папку доктора, ныне почившего, поместили в шкаф с подписью “больше не работают”. Материал здесь хранился еще несколько лет, а потом уничтожался. Нужная папка также нашлась без проблем. “Доктор Теппей, 31 год. Погиб”. Забрав документ, Флинс опустился за стол и принялся читать. Поначалу ничего интересного документ не предлагал — обычная сводка, что закончил, где работал, семейное положение, характеристика коллег. “Веселый и трудолюбивый, пациенты ему доверяют. Очень любит деньги”, — эта цитата принадлежала Варке. Еще двое его коллег писали о Теппее как о заботливом докторе и любителе брать сверхурочные часы работы. Видимо, в деньгах он действительно нуждался. Одна из медсестер добавила то, что заставило Флинса задуматься. “Доктор добрый и отзывчивый, но странно относится к одному из пациентов. Возможно, они были раньше знакомы”. Запись была сделана за неделю до его гибели. Кто же этот один из пациентов? Наверняка Рери. Особенно интересно стало, когда Флинс добрался до заключения судмедэкспертизы по поводу его смерти. Причиной числилось… падение с высоты. Флинс задумчиво посмотрел на окно. Металлические решетки имелись только в коридорах и на первом этаже. В кабинетах врачей, к примеру, никто их не ставил. В вариант с самоубийством ему верилось все меньше. Может быть, просто версия для СМИ? Для общественности? Но это означало, что ему нужно узнать больше, еще больше. Как? И Флинс задумался, какие еще доступные кусочки о жизни Рери у него есть.